МЫ ОДНОЙ КРОВИ – ТЫ И Я! Часть 2

Ваша оценка: Нет Средняя: 5 (1 голос)

Тут Барс подошел и потерся о мою ногу, а потом негромко мяукнул и направился к холодильнику, оглядываясь на меня. Я машинально глянул – ну так и есть, его тарелка пуста. Это все было тоже привычным, только аппетит сегодня у Барса что-то разыгрался.

– Что, мало? – спросил я рассеянно.

И тут же услышал ответ, четкий, с гнусавым мурлыкающим распевом:

– Мма-ло!

– Ах, чтоб тебе! – страдальчески морщась, прошептал я и послушно открыл холодильник.

Нет, никаких надежд на мирную жизнь питать явно не стоило. Барс стал говорящим котом, да еще каким! Далеко до него было говорящему коту, которого так здорово описал Валентин Катаев. Тот говорил только "мама" на русский и французский лад, да к тому же под нажимом и в психологическом, и в физическом смысле: хозяин ему как-то ловко растягивал рот и принуждал разнесчастного кота с отвращением играть роль на потеху пьяным гостям. Я бы лично ни за что не пошел на такие варварские фокусы ни с Барсом, ни с каким другим котом.

Ну и что же? Барс в награду за твою добродетель сам заговорил. Говорит и говорит, и все ему мало. Катаев уверяет, что тот говорящий кот скончался во время очередного сеанса, не сумев выговорить простого русского слова "неоколониализм". Это, конечно, шутка, но что, интересно, сможет выговаривать мой Барс этак через недельку, если он за несколько часов сделал такие потрясающие успехи и горит жаждой контакта? Я готов был уже поверить во все, что угодно. Может, он даже доклад о неоколониализме сумеет сделать?

Пока я мылся, брился и тому подобное, Барс прикончил дополнительную порцию рыбы, уселся, как всегда, за стол, на свое обычное место, рядом с моим, и ждал меня. Мы давно уже завтракали вот так, вдвоем, за столом, рассчитанным на шестерых, а если раздвинуть, то и на дюжину. Я принес на подносе кофе, яичницу, масло, сыр. Барс подмигнул мне. Я протянул палец. Барс привычно подставил свой плоский золотистый нос, я легонько проводил пальцем по его шелковистой и твердой поверхности, и кот жмурил глаза от удовольствия, и все было вроде по-прежнему.

Да нет, чего уж там, отлично я понимал, что мирное и незатейливое прошлое не вернется, что этот наш крохотный ласковый мирок разрушен изнутри таинственной силой и что тщетно я пытаюсь теперь отвести взгляд от грозного Духа Земли, которого сам же вызвал по неосторожности, как неопытный ученик чародея. Я механически жевал бутерброд с сыром, ел яичницу, глотал кофе и наспех просматривал газету, а сам все время ощущал настойчивый и требовательный взгляд Барса. И от этого противно сосало под ложечкой и было до того не по себе – ну прямо хоть плачь!

Я глянул на часы и охнул: опаздываю! Поспешно допил кофе и начал собирать со стола. "Это прямо-таки счастье, что мне уходить надо, я бы не выдержал тут!" – с облегчением подумал я. И тут же услышал тоскливое, протяжное мяуканье.

У меня сердце упало.

– Котенька, прости ты меня, большого двуногого дурака! – покаянно сказал я, хватая кота на руки. – Ну, помиримся, ладно?

Барс отчаянно обхватил лапами мою шею, тихо, но внятно проговорил на ухо: "Мам-ма!" – и, откинув голову, печально и проницательно поглядел на меня.

"Ну что тут делать? – думал я. – От него теперь ничего не скроешь. Впрочем... впрочем, он и раньше, наверное, многое понимал, только я этого не видел".

– Кот, дорогой, некогда мне! – умоляюще сказал я и посадил Барса на стул. – Опаздываю я. Скоро к тебе придет...

И тут я опять охнул. Ну да, придет Ксения Павловна навести порядок в квартире и накормить Барса. И что же будет, если Барс с ней заговорит? Разговоров потом не оберешься! Стоп, да ведь это, наверное, можно ему объяснить!

Я уставился на кота, мысленно представляя себе Ксению Павловну, кругленькую, упругую и верткую, как мячик, ее добродушное лицо, тоже круглое и светлое, как полная луна, и русые волосы, стянутые в тугой узел на затылке. "Интересно, как видит ее Барс?" – подумал я и постарался представить себе ее ноги, но решительно не мог припомнить, в чем же она ходит. Кажется, такие зеленые теплые туфли... или это у мамы зеленые туфли?.. Ну ладно! "Не говори с ней! – внушал я Барсу. – Не говори! Только "мяу"! Понял?"

– Мяу! – отчетливо проговорил Барс.

Он не мяукнул, а именно проговорил, на человеческий лад.

– Понял, умница моя! – обрадовался я. – Ну, до свидания, кот!

Я быстро погладил Барса, схватил плащ, берет, портфель и выбежал, одеваясь уже на ходу.


В институт я, конечно, опоздал и, войдя в лабораторию, начал жалко лепетать что-то о неполадках на московском транспорте. Александр Львович поднял седую курчавую голову и сочувственно посмотрел на меня сквозь толстенные линзы очков.

– Ах, до чего мне жаль вас, Игорь, просто выразить не могу! – хрипловато пропел он. – Чтобы в двадцать шесть лет уже потерять возможность нормально пользоваться нижними конечностями.

– Но ведь далеко же, Александр Львович! – неуверенно возразил я.

– Ну, я понимаю, что они у вас отказывают именно в часы "пик", а не на лыжной прогулке за городом, но тем обиднее и досаднее.

Сказав это, он опять уткнулся в свои пробирки. А я начал автоматически выполнять служебные обязанности. Проверил температуру в термостате; посмотрел в записи: "Утром 30.V приготовить 10 чашек Петри на 10-12 мл агара, 1,5%"; взял отсеянные на косяки культуры – так, №№ 1040, 264, 249, 400, 589, пробирки, заткнутые тампонами из ваты и почерневшей от стерилизации марли; включил газ, сунул в голубой язычок огня тонкую проволочку бактериологической петли, прокалил ее; взял мазок, положил под микроскоп...

Все было привычным и не то чтобы скучным – нет, эта серия опытов давала обнадеживающие результаты, и проблема трансдукции меня интересовала действительно, а не только потому, что значилась в плане лаборатории. Трансдукция – это передача наследственных признаков бактериям при посредстве бактериофага... Ну, я опять отвлекся, а важно в данном случае только то, что я тогда никак не мог заниматься этой интересной работой, и результаты всех посевов и пересевов вдруг перестали меня интересовать.

Я отвел глаза от окуляра микроскопа и с тоской оглядел лабораторию. Чистенькая она такая, миленькая, светлая, пол разноцветным пластиком выстлан – серые, красные, голубые квадраты, а вся мебель белая и стеклянная, полным-полно стеклянных поверхностей, стеклянной всякой всячины. Просторное, во всю стену, окно, боковые створки распахнуты. Солнце уже положило свою желтую горячую лапу на узкий подоконник и готовится залезть в комнату, и тогда спустятся белые гофрированные шторы, а на столе у Леночки – красно-фиолетовая персидская сирень, удивительно пышная и свежая.

Леночки не было, и Юрия не было. Юрий, кажется, ушел в библиотеку, а Леночка, наверное, висела на телефоне. Мы сидели вдвоем с Александром Львовичем. И я некоторое время пытался сообразить – не лучше ли будет посоветоваться с ним, он ведь умный, добрый и вообще... Но я представил себе, как начну рассказывать о говорящем коте, как Александр Львович посмотрит на меня сквозь зеленоватые цейсовские стекла в двадцать диоптрий, как насмешливо и сочувственно изогнутся его толстые губы и он скажет: "Ну, если вы теперь вообще не явитесь на работу, я уже буду знать, что мне думать по этому поводу: что вас переманили в цирк с этим говорящим котом!" Или что-нибудь в этом духе. А что может ответить нормальный здоровый человек, если ему начнут рассказывать какие-то детские сказочки о маркизе Карабасе и о коте в сапогах?

Все это я вполне уразумел в пределах минуты, но по-прежнему сидел за микроскопом и бессмысленно глядел на серебристо-черный кудрявый затылок шефа, на его сгорбленную спину в темно-синем, залоснившемся от носки пиджаке. Лучше б я не начинал думать об этом – уж очень мне стало опять тоскливо и страшно, и до того хотелось с кем-то поговорить, рассказать все, попросить совета или хотя бы сочувствия... Да разве это расскажешь? А я чувствовал, что не могу работать, не могу уже ни о чем думать, кроме этого. Я бестолково перелистывал контрольные записи опытов, но ничего не мог сообразить. "Не могу работать, ну просто не могу я сегодня работать!" – с отчаянием сказал я себе.

И вдруг Александр Львович, не поднимая головы, пробормотал:

– Ты к доктору должен пойти и сказать. Лекарство он даст, если болен.

– Вы о чем это? – спросил я, чувствуя, что сердце бьется не там, где ему положено, а примерно на уровне ключиц.

– Это из песни, – пояснил, не поворачиваясь, шеф. – А если из жизни, то почему вдруг такой молодой здоровый человек не может работать?

– Я этого не говорил... – пролепетал я, догадываясь, что произошло.

– А я – тем более! – рассеянно ответил Александр Львович.

Он уже отключился, для него тема разговора была исчерпана. Он просто подумал, что я, сам того не замечая, говорил вслух. Но я-то отлично знал, что ни словечка вслух не говорил, а только думал, напряженно думал – и мысли эти были адресованы прежде всего ему, касались его. Значит... значит... Нет, надо осторожненько проверить! Ну, например, пускай он тронет рукой правое ухо. Я представил себе очень отчетливо, как Александр Львович, не отрывая глаз от микроскопа, рассеянно поднимает руку и трогает ухо. И сейчас же я увидел это наяву – абсолютно точно повторенное, наверное, даже неосознанное движение: поднимается длиннопалая рука с набухшими венами, притрагивается к розоватой, просвечивающей верхушке уха и сейчас же опускается.

Все было уже ясно. И дальше рисковать не стоило, но меня одолевало идиотское, мальчишечье любопытство: а вот, мол, если бы внушить ему что-нибудь посложнее и позабавнее! Особенно хотелось мне, помню, внушить Александру Львовичу, чтобы он спел: "Ах, зачем я не кот на один только год!" Уж не знаю, почему мне пришла на ум именно эта ария из какой-то старинной оперетки, – наверное, из-за слова "кот". Полнейший идиотизм, конечно. Но я с трудом обуздал свое воображение – и то поздновато. Александр Львович кашлянул, беспокойно заерзал, а потом сказал:

– Имейте в виду, коллега, что ваше нерабочее настроение явно относится к разряду инфекционных болезней. Мне тоже на минуточку захотелось бросить микробиологию и перейти на другую работу.

– Куда же именно? – неестественно спокойным голосом осведомился я.

– Какая разница куда? Ну, например, в театр музкомедии.

Н-да, сомневаться не приходилось. И не знаю, что делал бы мой почтенный шеф в оперетте, а вот я-то вполне спокойно мог бы переходить на работу в цирк. Даже без кота. Обеспеченный заработок.

И все равно – ничего не поймешь! Ну ладно, оказалось, что у меня способности гипнотизера. Ну, а кот-то? Говорящий кот? С ним как быть? Гипнотизеров на свете не так уж мало, а говорящие коты пока встречались только в сказках. Кот в сапогах, например, разговаривал куда почище Барса, а гофмановский Кот Мур даже записки вел и стихи сочинял. Но Барс – он-то ведь не сказка, он пять лет живет в квартире №78, на четвертом этаже большого московского дома, дерет когтями мебель, играет с бумажкой и три раза в день ест тресковое филе, мясо или сырую печенку. И вот вчера, на шестом году своей кошачьей жизни, он заговорил и стал поддаваться гипнозу. Все же интересно – ну почему раньше этого не было, за все пять лет? Ни у меня, ни у него? Ладно, это дело десятое, пока надо основные проблемы решать. А как их решать? И, кстати, что делать с этой моей расчудесной способностью, если она действует так спонтанно и бесконтрольно? Нечего сказать, роскошные у меня взаимоотношения наладятся с окружающими, когда вся эта штука обнаружится, а она ведь непременно обнаружится – шила в мешке не утаишь!..

Нет, работать я сегодня определенно не могу. Что же делать? Сказаться больным? Но домой мне как-то неохота идти. Поехать в Ленинку, разыскать там Володю? Зачем? Я ему только мешать буду, а он этого не любит. Нет, больше невозможно тут сидеть, да и Александр Львович скоро увидит, что я бессовестно лодырничаю, и начнет меня воспитывать. Лучше уж в кино пойти... Правильно, вот это идея, пойду-ка я посмотрю польский фильм "Поезд"! Говорят, отличная штука! Да, но Александр Львович скажет... А ну-ка, постой, сейчас мы его обработаем.

Я уперся взглядом в затылок шефа и начал мысленно диктовать целую серию поступков. Александр Львович исполнил все в точности. Он встал, подошел к моему столу и озабоченно поглядел на меня.

– Игорь, вы мне сегодня не нравитесь! – сказал он. – А ну-ка, дайте сюда ваш гениальный лоб!

Слова я ему не внушал – только эмоции и поступки. Он приложил свою узкую сухую ладонь к моему лбу. Лоб у меня был разве самую малость горячей обычного – я устал от напряжения, но Александр Львович, как и следовало, ощутил прямо-таки обжигающий жар.

– А почему было сразу не сказать, что у вас температура? – укоризненно спросил он. – Немедленно отправляйтесь домой и зовите врача! Вызвать вам машину?

Это он тоже в порядке личной инициативы говорил. Но тут незачем было тратить силы на внушение: я знал, что если Александр Львович сочтет меня больным, то реакция его будет однозначной.

– Спасибо, я сам доберусь, – умышленно вяло проговорил я. – Наверное, я вчера простудился и что-то раскис. Уж вы меня извините.

– А за что извиняться, если вы больны? – резонно возразил Александр Львович.

Я испытывал угрызения совести, но не очень сильные. Работать я все равно не мог, и причина тому была, как хотите, не менее уважительная, чем какой-нибудь заурядный грипп. Следовало обдумать, не стану ли я злоупотреблять своими новооткрытыми способностями, поскольку соблазн большой, а я по природе ярко выраженный лодырь, но такие размышления можно было отложить на потом, и я это немедленно проделал. Кто-то из Славкиного арсенала мудрецов и остряков сказал: "Никогда не откладывай на завтра того, что можешь сделать послезавтра", – так вот я, признаться, всю жизнь охотно следовал этому правилу, хоть и узнал о нем лишь недавно.

Вышел я на Ленинский проспект и зашагал куда глаза глядят. Вчерашней непогоды и в помине не было, солнце светило вовсю, зелень была чистая, яркая, блестящая, и слоняться по улицам было бы вполне приятно, если б не эти проклятые мысли.

Мыслями это даже и называть не стоит – меня захлестывали эмоции, до того интенсивные и разнородные, что я то и дело морщился и тихонько охал от страха и растерянности. В конце концов я заметил, что прохожие на меня оборачиваются, и сообразил, что ходить по улицам мне вообще неудобно – чего доброго, встретишь кого-нибудь из института. Я добрался до кинотеатра, "Поезд" там не шел, я все равно купил билет на ближайший сеанс. Фильм оказался прескверным. Я досидел до конца, но смотрел не на экран, а на голубоватый световой поток над темными рядами. И мне было страшно. Да, в основном страшно. Можете считать меня трусом – пожалуйста, сколько угодно! А только хотел бы я знать, как вы чувствовали бы себя на моем месте.

Потом я решил, что пойду в Зоопарк. Кое-что проверю на новом материале да и просто посижу где-нибудь в тихом уголке: сейчас там народу, наверное, не так уж много. И к дому близко.

Я пошел к станции метро, но по дороге остановился. У входа в "Гастроном" сидел здоровенный золотисто-рыжий боксер, и мне вдруг захотелось с ним пообщаться. Я сначала попробовал поговорить с ним просто так: "Мол, красавчик ты, умница, замечательный пес, дай лапу!" Боксер с интересом выслушал все это. Его умные грустные глаза на черной, немыслимо уродливой и симпатичной морде, показалось мне, смотрели ласково. Но как только я шагнул поближе, боксер предостерегающе зарычал, приподняв отвислую черную губу. Я немедленно отступил на два-три шага.

– Ах, вот ты какой! – сказал я. – Ну, тогда слушай!..

Я уставился на боксера и начал мысленно приказывать ему: "Подойди ко мне и дай лапу!" Ну и конечно, я все это представил себе: как он поднимается, идет ко мне и дает правую переднюю лапу.

Затея была безусловно дурацкая. Боксер, явно страдая, неловко сунул мне в ладонь тяжелую шелковистую лапу: передняя часть туловища у него гораздо массивнее, чем задняя, и ему было очень трудно подавать лапу стоя. А вдобавок из магазина вышла плотная очкастая дама, и боксер, виновато повизгивая, пополз к ней на брюхе.

Она ко мне пристала, как репей: как, это мой Джерри, да почему это мой Джерри, да зачем вы портите моего Джерри, – ну и так далее.

Оказалось, что пес этот лапу вообще не подавал, а к чужим ему запрещали подходить. Я-то выкрутился, а бедняге Джерри, наверное, из-за меня здорово влетело. Я уж себя ругал-ругал за легкомыслие.

Получается что-то излишне подробно. Случай с боксером наверняка можно было пропустить, но я это в качестве примера привел: что я легкомысленный от природы и что очень растерялся, когда все эти события начались, – ну просто не знал, как быть и куда податься. Если б я не был легкомысленный, так и в больницу бы не попал. Сами потом увидите, как все это было. А вообще-то надо будет с Володей еще посоветоваться...

Ну, Володя посмотрел мои записки. Морщился, но вынес это с присущим ему самообладанием. Сказал, что детали – это хорошо, надо записывать все, что я увидел и запомнил, только точно и без лирики (тут он опять поморщился). И добавил, что пишу я как-то несерьезно и ненаучно. Что я, дескать, на публику работаю.

Но я тоже чуточку обиделся. На публику! А что ж я, на него одного рассчитываю? Или на будущих экспериментаторов в этой области? Я вот именно хочу, чтобы все – ну, не все, а хоть многие – люди поняли, что со мной произошло. Чтобы вот вы прочли – и поняли: это может случиться с любым из вас. Не сегодня, так завтра. Нет, не так: что в известном смысле это уже и случилось, только вы не понимаете.

Вы живете на густо заселенной планете, среди существ бесконечно разнообразных и бесконечно сложных, как все живое, а воображаете, что Земля целиком принадлежит вам и только вы можете решать судьбу любого из обитателей этого гигантского мира, законы которого вы едва начинаете постигать. Конечно, многие (никак не большинство!) хоть в общей форме понимают всю трагическую нелепость и опасность теперешнего отношения человека к природе. Но большинство свято убеждено, что человек, мол, это царь природы, и даже не понимает, что глупый и жестокий царь запросто может потерять престол, да еще и с головой в придачу.

Вот мне и кажется, что моя история должна заставить людей задуматься. Тех, кто вообще способен думать честно и трезво. А то ведь многие обходятся без этой способности и даже преотлично живут. Им спокойнее. Они почитают немножко, дойдут до того, что кот заговорил, и сейчас же у них в мозгу – щелк, и включится Механизм Готовеньких Мнений – этакое устройство на кибернетическом уровне сегодняшнего типа. Память небольшого объема, но больше и не требуется по замыслу. Просто, но зато надежно. Там в основном фразочки на все случаи жизни, фразочки из эластичного материала, безразмерные, на что хочешь натянуть их можно. Идеальную модель такой безразмерной безмозглости сконструировал Чехов: "Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда". И все! Попробуй тут что-нибудь доказывать, опровергать, когда эта система целиком алогична и тем самым надежно застрахована от любой попытки логического опровержения. Они ведь заранее всё знают – что ты им будешь доказывать? Они, наверное, родились уже готовенькими, с полным набором этих фразочек в лысом младенческом черепе, а если до поры до времени помалкивали, так это опять же потому, что порядок знали: какой же нормальный младенец начнет разговаривать, не успев выйти из дверей роддома? Они все в свое время делают, без толку никуда не лезут... На крутых поворотах могут, правда, отстать, но потом наверстают, ничего.

Но я не про них – шут с ними, с этими непробиваемыми и неуязвимыми, авось они сами понемногу вымрут под воздействием дальнейшего прогресса. А может, при этом дальнейшем прогрессе наука доберется до их жесткой застывшей системы, разморозит ее, заставит мозги самостоятельно действовать... Я – про тех, кто прочтет мои записки и подумает: "Ладно, этот кот говорит. Но ведь он пять лет молчал. И у меня лично способности гипнотизера пока не проявились. Значит, если я не понимаю кота, пса, лошадь, голубя, медведя, оленя, из этого еще не следует, что тут и понимать нечего..."

Ладно, хватит. Если я начну вот так отвлекаться, то рассказу моему конца не будет – я ведь уже третий месяц и говорю, и думаю только об этом. Ни о чем другом думать пока не могу и не представляю, что со мной будет дальше. Николай Антонович (это заведующий нашим хирургическим отделением) сказал, что, во-первых, человек ко всему способен привыкнуть, кроме собственной смерти, а во-вторых, что я правильно затеял писать: это будет способствовать разрядке. Возможно, это тоже из Арсенала Готовых Мнений; я подозреваю, что у Николая Антоновича за его большими очками в светло-серой оправе, за высоким безмятежным лбом спрятан этакий аккуратно укомплектованный наборчик для личного пользования. С учетом медицинской специфики. Ну что ж, и Механизм Готовых Мнений зачастую выдает некие истины. Волга, например, действительно впадает в Каспийское море, а лошади с удовольствием кушают овес. Если им дают.

Итак, допустим, что Николай Антонович выдал на-гора истину, и будем писать дальше, ожидая этой самой разрядки или явлений привыкания.

Глава пятая

Легче подавить первое желание, чем утолить все, что следует за ним.
Б. Франклин
Лишь в конце работы мы обычно узнаем, с чего ее нужно было начать.
Б. Паскаль

После истории с боксером я чувствовал себя так неуверенно, что в Зоопарк идти побоялся: чего доброго, еще и там кого-нибудь загипнотизирую. Я постоял минут десять у метро "Краснопресненская", делая вид, что кого-то ожидаю, но толчея была страшная; я побрел вверх по Баррикадной, добрался до скверика перед высотным зданием и уселся там. Я все старался обдумать, что к чему и почему, и как мне теперь вести себя с Барсом, и говорить ли об этой истории другим – например, маме, Ольге, Соколовым – или пока всячески скрывать? Но только ничего я не обдумал, мысли шли как-то разорванно, беспорядочно, я ни на чем не мог сосредоточиться и даже будто бы боялся сосредоточиваться, а все перескакивал с одного на другое. В конце концов я вышел на Садовое кольцо, вскочил в троллейбус и поехал к Ольге – решил маму повидать.

Мама только глянула на меня и сразу сообразила, что у меня непорядки какие-то. Начала спрашивать, но я перешел в наступление: мол, ты сама плохо выглядишь, замучили тебя тут. Она и вправду была замученная совсем, бледная, тихая, под глазами круги – значит, бессонница опять началась либо дорогие внучата спать не дают. Да что там, я полчаса каких-нибудь просидел, и уже голова разболелась: то один визжит, то другой орет, то оба вместе примутся. Вовке год, у него зубы режутся. Алешке, правда, шестой, но он из болезней не выходит, дохлый какой-то, неизвестно в кого. Утихомирила их мама на время, сели мы с ней поговорить, я ей заодно капель Зеленина накапал, она выпила. "Спасибо, – говорит, – Игорек, а то я сама как-то забываю".

И тут как тут является наша дорогая Олечка, могучий индивидуум, энергии – вагон, голос командирский (тоже неизвестно, в кого она у нас такая: мама уверяет, что Ольга – вылитая тетя Саша, папина сестра, но я эту тетю Сашу помню довольно смутно). И сразу начинается: "Вовке пора кашку варить, как же это ты, мама, забыла, ах да, ведь тут Игорь, здравствуй, Игорь, – и потом у Алешки пилюли кончились, я же еще утром тебе говорила, и что бы такое перекусить наспех, а то в буфете у нас все равно дикая очередь, я решила домой лучше забежать, а тут Игорь, оказывается, пришел, вот хорошо, давно тебя не видела, как живешь, чего такой хмурый сидишь, и вроде даже осунулся, побледнел, с кем неприятности: с девушками или с бациллами?"

Все это на одном дыхании, на одной интонации, в хорошем темпе – ей некогда размазывать, она человек деловой, отдел свой ведет – дай бог всякому, очерки ее любая газета возьмет: они оперативные, четко нацеленные, в самую точку, и ничего лишнего, лирика и пейзажи точно взвешены и измерены – от сих до сих, чтобы материал полегче глотался.

Я об Ольге почему таким тоном говорю, потому что я ее и вправду как-то не понимаю и не одобряю. Не то чтобы я ее не любил, – нет, у нас семейные связи довольно крепкие, и случись с ней что серьезное, так я просто автоматически включусь помогать. Но только уж очень она какая-то громкая и самоуверенная. И еще... обтекаемая! Никогда ни в какое рискованное дело не сунется. И ведь не потихоньку уклонится, а в открытую пойдет всем доказывать, что дело нестоящее, что нечего компрометировать нашу уважаемую газету и тому подобное, и уж уговорит других, это она умеет, будьте уверены! Вот за это я от нее и сторонюсь.

Первое время ссорился я с ней не раз, а потом прекратил: уразумел, что от этих ссор ни малейшего толку нету, да и быть не может. А теперь вот, за этот год, опять начались у нас с ней конфликты, уже из-за мамы.

И в этот раз я, конечно, завелся с пол-оборота. Мама вскочила, на кухню кинулась – ну как же, ведь надо нашей дорогой Олечке что-нибудь вкусненького приготовить, – а я говорю:

– Вот она, наша семья завтрашнего дня: даже домработница и та с высшим образованием и с многолетним медицинским стажем.

Ольгу никакой иронией не пробьешь, она преспокойно отвечает:

– Ты еще мальчишка все же и не понимаешь. Маме это доставляет удовольствие – она любит детей и умеет за ними ухаживать.

Я ей сказал, что любить детей и уметь за ними ухаживать должна в основном мать, и если это такое удовольствие, то зачем же себе в нем отказывать – получай его сама целиком и полностью.

– Ну да, я, по-твоему, работу должна бросить! – уже со злостью отвечает Ольга.

А я говорю, что почему бы и нет, – неужели она себя считает более ценным специалистом, чем маму, с ее тридцатилетним стажем.

– Так она же вышла на пенсию! Не понимаю, о чем ты говоришь? – шипит Ольга – это чтобы мама не слыхала.

– Правильно, на заслуженный отдых. В связи с тяжелой болезнью. А любящая дочь создала ей условия для отдыха!

Ну и так далее. Она мне говорит, что домработниц вообще нет, а к двум детям и вовсе не сыщешь, а я ей – что есть ясли и детсады; она мне – что при работе в редакции ясли и детсады не решают вопроса, и домработница тоже, что она не может уехать в командировку и бросить детей на чужого человека, а я ей – что все это надо было обдумать заранее, а вообще это свинство с ее стороны и маму она угробит. Тут Ольга опять зашипела и показала глазами на кухню. И сказала, что вот, мол, когда у меня самого дети будут... Ну, это она всегда чуть что говорит, – да и не только она, это же из того самого Набора Готовых Мнений. И всегда я злюсь и отвечаю в том духе, что если, мол, у человека появляются дети, то это еще не резон, чтобы ему становиться подлецом и эгоистом, а совсем даже наоборот.

Но тут я не стал отвечать, а временно умолк, потому что мне пришло в голову... Ну, легко догадаться, что мне могло прийти в голову в тот день. Надо внушить Ольге... А вот что именно ей внушить?

Был бы я посерьезнее – ну, честно говоря, просто поумнее, – я бы не стал вот так, с ходу проводить сеанс гипноза. Все надо было спокойненько обдумать: что внушать, в какой форме, как сделать, чтобы Ольга ничего не заподозрила, и что вообще из всего этого выйдет. А я, как мальчишка, загорелся этой гениальной идеей: тут же перевоспитать Ольгу и освободить маму! Поколебался немного, хотел отложить, а потом успокоил себя – надо же попробовать, неизвестно еще, получится ли, ведь вот с Валеркой Соколовым не получилось.

Тут как раз мама кричит:

– Оля, иди поешь, и ты, Игорек, тоже!

И Ольга, представьте, блаженно улыбается и говорит мне этаким разнеженным голосом:

– Ну, разве тебе это не напомнило о детстве? А ты говоришь: домработница...

– О детстве мне это напомнило в том смысле, – отвечаю я, – что мы с тобой вот именно не дети, а здоровенные зрелые индивидуумы, и чтобы такой индивидуум всем своим весом усаживался на шею больной старой женщины, – да это же со стыда сгореть можно!

Ольга зашипела, как сало на сковороде, и со страшной силой ринулась в кухню, а я поплелся за ней. Я все обдумывал, что же делать, но как посмотрел на мамин знаменитый салат и на домашние голубцы, так у меня слюнки и потекли, и я немедленно сообразил, что с утра ничего не ел.

– Накинулся! – ехидно сказала Ольга. – Из жалости к маме, наверное!

Но такими штучками аппетит у меня не отобьешь. Сам я не попросил бы есть, мне вообще не до того было, но раз уж все равно мама Ольгу кормит... Словом, я моментально уплел все, что было на тарелке, мама налила мне кофе и ушла кормить Вовку, и я понял, что это и есть самый подходящий момент для пробы.

Ольга сосредоточенно водила вилкой по тарелке, подбирая последним куском голубца остатки соуса. Наконец она сунула все это в рот и даже слегка вздохнула от удовольствия: наша Олечка умеет чувствовать простые радости жизни, что да, то да. Она сидела так, с полузакрытыми посоловевшими глазами, наслаждаясь пережевыванием, а я, пользуясь случаем, уставился на нее – исподлобья, согнувшись над чашкой кофе, чтобы она не заметила, – и начал внушать. Ничего я, конечно, толком не обдумал и не сообразил, а поэтому внушал первое, что пришло в голову: "Сегодня хорошая погода, сегодня очень хорошая погода".

По правде говоря, я не думал, что у меня с Ольгой получится. Уж очень она монолитная какая-то. Однако Ольга вдруг открыла глаза и как-то неуверенно пробормотала:

– Сегодня очень хорошая погода.

– Да уж, – немедленно подхватил я, чувствуя, что меня жаром обдает, – не то что вчерашняя пакость.

Ольга посидела еще, будто прислушиваясь к чему-то, потом решительно потянулась за кофейником. Я уже понял, что она заметила странность своей фразы, а ведь фраза-то была ничего не значащая. Мне бы на этом и остановиться. Так нет, характер не позволял. Дурацкий, конечно, характер! Я только изменил тактику и начал внушать ей не слова, а эмоции. В первую очередь – страх за маму. Я отчетливо вспомнил, как выглядит мама во время сердечных приступов, и начал внушать это Ольге: мама в постели, бледная, губы синие, дыхание неровное, трудное... и временами не то кашель, не то короткий хрип. Ох, как он меня пугал, этот странный, хрипло клокочущий звук! Он всегда предвещал ухудшение. Ольга этого толком и не видела: первый, самый тяжелый месяц маминой болезни она с Сергеем и Алешкой провела в Сочи, а я не писал им ничего, да и потом она не очень-то часто к нам заглядывала: редакция, Алешка, то да се, а в общем – некогда. Вот я сейчас ей все это и старался изобразить.

Подействовало. Ольга даже позеленела чуточку, и глаза у нее стали испуганные. Ничего, ей это идет, и глаза как-то заметнее становятся, а то очень уж она сытая стала и довольная. Я злорадно улыбнулся, глядя на нее. И вот тут-то Ольга на меня и накинулась.

– Что это за фокусы еще! – крикнула она так, что я даже на табуретке подскочил. – Нашел чем шутить, постыдился бы!

– А я и не шучу вовсе, – угрюмо возразил я, чувствуя себя дурак дураком.

– Ага, ты всерьез меня агитируешь, понятно! – кипятилась Ольга. – Фигли-мигли! Кио местного значения! Картинки живые мне представляет, сидит – глаза таращит! Я еще сначала засомневалась – в чем дело? А как увидела твою дурацкую улыбочку, все стало ясно!

Действительно, все стало ясно: и улыбочка была дурацкая, и вся затея не лучше. Ольга, какая она ни на есть, но все же мы с ней вместе росли, и она меня знает преотлично, нашел с кем в страшные тайны играть. Да и сама идея...

Ольга орала-орала на меня: мол, какой я несерьезный, и сколько можно мальчишку из себя строить, женился бы лучше, чем всякими глупостями заниматься, и почему это я думаю, что я один маму люблю, а она, Ольга, изверг какой-то, и что я жизни не знаю, и теде и тепе. Я сидел-сидел, собрался уже встать и уйти, но тут Ольга перестала орать и таким тоненьким голоском, совсем как в детстве, спросила:

– Ой, а вообще-то интересно: как ты это делаешь?!

Я поднял голову и увидел, что в дверях, за спиной Ольги, стоит мама. Она, видимо, давно вот так стояла, и слушала, и успела все понять, потому что качала головой и улыбалась как-то грустно и смущенно.

Тут Ольга ахнула – ей бежать надо, перерыв давно кончился, я ей потом должен непременно рассказать, как это делаю; с гипнозом вообще-то здорово получается, она бы ни за что не поверила, если бы ей кто другой рассказал...

Она убежала, а мама устало присела к столу, налила себе остывшего кофе и спросила:

– Что же это с тобой делается, Игорек?

Я почему-то чуть не расплакался: мне и ее стало как-то особенно жалко, и себя самого. Захотелось было рассказать ей все, но я сразу же раздумал: ну зачем? Мало у нее своих забот, еще эту на нее вешать? Успеется. И вообще я говорить не мог: горло перехватывало, глаза щипало. Я сказал, что скоро-скоро зайду и все расскажу, а сейчас мне надо уже идти.

Пошел я пешком, не спеша – домой жутковато было идти, хоть я и понимал, что это свинство по отношению к Барсу: ему там одному еще страшнее небось.

Барс услышал мои шаги, как только я вышел из лифта, бросился к двери и замяукал – обычным своим жалобным, тоненьким голосом: мол, наконец-то ты пришел, я ведь тут один-одинешенек сижу, скорее входи! Пока я открывал дверь, он все стоял и мяукал.

Тут Ксения Павловна выглянула из своей квартиры и поманила меня пальцем. Лицо у нее было встревоженное. "Ну, так и есть!" – уныло подумал я.

– Ваш Барсик, – зашептала она, – сегодня чудной какой-то! Заболел, что ли?

– А что такое? – Я постарался изобразить удивление.

– Да вроде бы и ничего, – неуверенно сказала Ксения Павловна, и у меня немного отлегло от сердца. – Но смотрит он как-то так... И мяукает не по-кошачьему.

– Ну почему, он всегда так мяукает, – вяло возразил я.

– Как сейчас-то? Это да! Но только днем он совсем иначе, ну прямо по-человечески говорит: "Мяу!" Я как услыхала, так и обмерла. А он на меня смотрит и смотрит. У меня аж мурашки по спине...

"Все ясно, – подумал я. – Педагог я никудышный, ничего объяснить коту не сумел. Володя бы на моем месте..."

– Ладно, Ксения Павловна, я посмотрю, что с ним такое. А вообще-то... – тут я наконец додумался, – вы очень не удивляйтесь. Я его начал немножко дрессировать... с научной целью! – поспешил добавить я, увидев, что светлые брови Ксении Павловны поползли вверх, а уголки губ – в стороны и вниз и добродушное круглое лицо ее приобрело весьма ехидное выражение.

– Ну, если с научной целью... – неопределенно сказала Ксения Павловна.

Я открыл дверь. Барс с рыдающим воплем кинулся ко мне. Я взял его на руки и обернулся: Ксения Павловна стояла у своей двери и смотрела на нас довольно скептически. Впрочем, Ксения Павловна никогда не принимала меня всерьез.

Барс, как всегда, крепко обнял меня и прижался щекой к щеке. Пожалуй, радовался он чуть больше обычного: дважды поцеловал меня в ухо и протяжно подмяукивал на низких нотах. Но и такое бывало не раз. Держа Барса в руках, я подошел к большому зеркалу, вделанному в дверь комнаты, и внимательно поглядел на нас обоих. Кот как кот, нормальный московский Васька, только большой очень и выхоленный. И я – парень как парень, даже не такой уж большой по нынешним временам: рост – 179, вес – 75, волосы русые, глаза серые, особых примет не имеется. Таких ребят в Москве пруд пруди. Даже не пруд прудить можно, а Москву-реку вполне свободно. Ну ладно, о чем это я? Да, так вот: и я совсем обыкновенный, и кот тоже. Я прожил на свете двадцать шесть лет, кот – пять, оба вполне взрослые, и друг друга отлично знаем, и все время вместе живем, и ничего такого за нами никогда не замечалось. А что же случилось вчера? Что изменилось в окружающем нас мире? Ну, допустим, – это наверняка даже! – кот всегда был такой: то есть понимал куда больше, чем я мог предположить. Но я-то! Уж насчет меня дело ясное: никогда у меня не было способностей гипнотизера!.. Не было? Или я не знал, что они есть? Может, это как в старом анекдоте: "Вы умеете играть на скрипке?" – "Не знаю, никогда не пробовал". Ведь я и вправду никогда не пробовал, просто в голову не приходило.

Надо бы узнать об известных гипнотизерах – как у них, с детства это обнаруживалось или впоследствии? Стоп, я вспоминаю: даже Вольф Мессинг, такой уж чародей, обнаружил эти способности у себя не сразу, а лет в семнадцать, кажется. И вдобавок в критический момент: ехал он в поезде без билета и без денег, шел контролер, вот он и внушил контролеру, что билет есть, – это был единственный выход. Ну да. И он, кажется, впервые в жизни ехал в поезде и впервые выбирался за пределы родного местечка, и впереди его ждал огромный, сложный чужой мир – Варшава.

Конечно, у меня таких критических моментов не было. Но все ведь относительно. Например, экзамены... Ну почему мне никогда не пришло в голову загипнотизировать экзаменатора? Нет, это не доказательство. Не пришло, потому что это никому не приходило в голову, потому что это лежало вне круга обычных наших понятий. У Козьмы Пруткова правильно сказано: "Многие вещи непонятны нам не потому, что наши понятия слабы, но потому, что сии вещи не входят в круг наших понятий..."

В общем, могло у меня это быть, а я не замечал. Тогда все получается проще... Хотя – где там проще! Разве что понятней немного...

Эти свои мысли я хорошо помню. Тем более, что это были, пожалуй, первые более или менее связные мысли за весь тот день. Я стоял вот так, глядя в зеркало на себя и на Барса, и даже не хотел отходить – боялся, что опять мысли разбегутся. Но тут Барс начал опять наговаривать мне что-то на ухо, заволновался – и я пошел с ним в комнату, успев додуматься только до одного: что надо бы мне связаться с телепатами. А как связаться – этого я еще не знал. В нашем институте один парень увлекался телепатией и ходил на заседания секции биоинформации, но с ним я был не в ладах из-за одного случая, и обращаться к нему не хотелось. "Ничего, Володя что-нибудь придумает", – успокоил я себя и пошел кормить кота.

Барс опять держался до такой степени обычно, будто ничего и не случилось. Сидел я в кухне на круглом табурете и смотрел, как он уплетает треску – так же, как всегда, деловито и увлеченно, однако без жадности, без урчанья и мурлыканья, как это бывает у котов одичалых или плохо кормленных. И сидел он так же, как всегда, красиво распластав свой толстый, в черных и серых кольцах, хвост на коричневом линолеуме, и так же аккуратно захватывал бело-розовые куски со своей голубой пластмассовой тарелочки и не обращал на меня особого внимания.

Он доел всю порцию, встал и потянулся – сначала вытянул передние лапы, потом задние, – это означало: "Я сыт". После еды ему всегда хотелось играть. Я уж к этому привык и теперь покорно направился к письменному столу. Там у меня в правом верхнем ящике лежал шпагат с привязанной к нему бумагой.

Барс в полном восторге взвивался в воздух, прыгал в длину, подстерегал добычу, притаившись за шкафом или под столом, рвал бумагу зубами и когтями. Постепенно он уставал, начал все чаще отдыхать и, наконец тяжело вздохнув, повалился на бок. Это означало, что игра окончена, и я очень охотно положил шпагат с бумагой обратно в ящик.

"И на что ему эта самая телепатия, разговорчики всякие? – думал я, сидя рядом с Барсом и машинально проводя рукой по его атласистой пестрой шкуре. – Мы с ним и без того хорошо понимаем друг друга, а говорить он все равно толком не сможет: глотка не так устроена. Кому это нужно, чтобы он говорил: "мама", "мура" и всякое такое? Тут же не цирк..."

Додумать я не успел. Барс поднялся, поставил передние лапы мне на колени и с явным удовольствием произнес:

– Мам-ма, мурра!

Видимо, я начал уже чуточку привыкать к этой чертовщине – мне стало не страшно, а скорее как-то грустно. Я вздохнул и взял Барса на руки.

– Жили мы с тобой, кот, тихо-мирно, – сказал я, глядя в его круглые янтарные глаза, – и абсолютно неясно, на что нам сдались эти штучки-мучки из области парапсихологии...

На этом можно закончить главу и поставить очередной эпиграф, потому что дальше пришел Володя, и обстановка сразу изменилась.

Глава шестая

...Пора чудес прошла, и нам
Подыскивать приходится причины
Всему, что совершается на свете.
В. Шекспир
Когда двое делают одно и то же,
получается не одно и то же.
Публий Теренций

Володя пришел элегантный, спокойный, деловитый, никаких тебе комплексов, торможений, внутренних конфликтов. И, уж конечно, он не потратил ни одного часа зря – не то, что я. Все-то он выяснил, все рассчитал – и сразу начал действовать.

– Ничего нового не произошло? Вот и отлично! – бодро сказал он, усаживаясь на стул против тахты, чтобы удобно было наблюдать Барса.

Барс с интересом поглядел на него и сказал:

– Мам-ма! – Это слово ему, видимо, было легче всего произносить.

Володя одобрительно кивнул.

– Превосходно! Ты его не поощряешь? Следовало бы. Чеши ему баки за каждое сказанное слово. Нет, сейчас уже не надо – ты опоздал. Но в дальнейшем – чеши! Для моральной поддержки. Видишь, какой это старательный и толковый кот? Кот-отличник! Не дожидается, пока его спросят, сам рвется говорить. Это достойно поощрения.

Мне сначала показалось, что Володя издевается не то надо мной, не то над Барсом, но он говорил всерьез. Сказал, что, насколько ему удалось выяснить за один день, Барс представляет собой редкое исключение среди кошек.

– Ну не только среди кошек, – возразил было я.

– Не в том смысле, что он поддается внушению, это у многих животных бывает, – терпеливо пояснил Володя. – А в том, что он сам жаждет контакта. Для собаки это было бы куда более естественно. Собака – животное стадное, а кошка нет.

Потом я все это тоже прочел и усвоил. Почему, например, собака так привязывается к человеку, а кошка держится все же обособленно: потому что собака воспринимает семью, в которой она живет, как членов своей стаи, этого требует древний инстинкт. А кошки стаями не живут, и тесный контакт с человеком не диктуется их инстинктом; зато для них очень важно иметь "свою" территорию, хорошо изученную, с привычными укрытиями и проложенными трассами; поэтому они так плохо переносят разлуку с домом и возвращаются к нему иной раз даже издалека... Но Володя-то успел все это выяснить за сутки – вот в чем дело и вот в чем разница между нами! "День мудреца длиннее, чем неделя глупца", – это сказал, кажется, Сенека.

Значит, Володя сказал, что Барса нужно ценить и поощрять и что сейчас нужно с ним поработать часок, выяснить некоторые детали. А потом Галя приведет Барри, и мы продолжим опыты с ним – и порознь, и вместе с Барсом. У Володи все было расписано и записано. На сегодня нужно было выяснить: а) могу ли я внушать Барсу сложные действия; б) могу ли я внушать из другой комнаты; в) могу ли я внушать другому животному, то есть Барри; г) могу ли я внушать человеку; д) может ли он, Володя, внушать коту.

Одного он все же не учел: что ни меня, ни Барса не хватит на такую долгую серию опытов – мы выдохнемся быстро. Но я уж не стал об этом говорить, а только вздохнул с присвистом.

– Ты что это? – осведомился Володя.

– Ничего. Просто я снова и снова удивляюсь: как это такой высокоорганизованный индивид, росток будущего в настоящем, может дружить со мной, ничем не примечательным среднестатистическим землянином.

– Удивляйся и дальше на здоровье! – великодушно разрешил Володя. – А в чем дело, собственно? Ты что, плана никакого не составил?

– Где уж нам уж!.. – простонал я, закатывая глаза.

– Ну и что? Да если б ты даже вообще ничего сегодня не делал, а просто слонялся по улицам...

– Так я вот именно ничего не делал, а просто слонялся по улицам! – признался я с некоторым даже удовольствием.

– Ну да?! – Володя от души расхохотался. – А ты еще удивляешься: почему мы с тобой дружим! По принципу дополнительности, чудак, я же тебе говорил!

– Ладно, усвоил, – сказал я. – Так с чего мы начнем?

Начали мы с того, что я посмотрел на запись в Володином блокноте, а потом уселся поудобнее рядом с Барсом и тихо сказал:

– Котенька, смотри на меня и слушай!

Кот мурлыкнул и замер в напряженной позе. Я опять детально представил себе, что он должен сделать, и кот послушно и безошибочно проделал все: спрыгнул с тахты, прошел по комнате, взобрался на библиотечную лесенку, стоявшую в углу, на последней ступеньке встал на задние лапы, а передними аккуратно царапнул по стеклу книжной полки, потом отчетливо сказал: "Мурра!" – осторожно спустился с лесенки и на полу со вздохом облегчения повалился брюхом вверх.

Я подошел, погладил его белоснежный живот, почесал баки, а Володя, внимательно проверив запись в блокноте, вписал под ней своим четким угловатым почерком: "Задание выполнено".

– Теперь пускай он мяукнет три раза, – сказал Володя.

Не успел я собраться с мыслями, как Барс приподнял голову, коротко мяукнул три раза и опять повалился на бок. Я так растерялся, что забыл его погладить, но он сам напомнил: квакнул (есть у него такой короткий звук, вроде кваканья, выражающий нетерпение), тут же зацепил когтем мой палец и потащил к своей полосатой щеке. Володя, видимо, понял по моей растерянной физиономии, что дела не в порядке.

– А в чем дело? – недоумевающе спросил он. – Ведь ты именно и внушал – три раза?

– Да не успел я ничего внушить, он сам все сделал, – ответил я и хотел было подняться, но Барс опять квакнул, схватил мой палец, отчетливо произнес: "Мам-ма, ммяхо, мурра!" – и с протяжным вздохом перекатился на спину.

– Шантажист кошачий! Видал, что вытворяет? – сказал я, почесывая кота за ухом.

– Погоди! Значит, он улавливает твои мысли даже без прямого внушения?

– Выходит, что так, – согласился я. – Впрочем, мне нужно установить границу.

– Это будет мешать чистоте опыта... – вслух соображал Володя. – У Дурова это тоже случалось, кажется... надо проверить... При очень прочном и близком контакте животное начинает угадывать еле выраженные желания человека. Понимаешь?

– Хоть я и не животное, но угадываю, – съязвил я, слегка задетый все же: Володя вел себя так, словно всю жизнь занимался этими проблемами.

– Еще раз проверим! – решил Володя, не обращая внимания на мои попытки острить. – Внушай... Нет, погоди, лучше я запишу в блокноте, а ты про себя прочтешь.

– Это зачем же? Ты думаешь, что он наши слова понимает? – поразился я.

Володя вдумчиво посмотрел на Барса, а потом сказал, что пока ничего не известно и для чистоты эксперимента надо исключить все мыслимые помехи.

– Во всяком случае, кот в отличной форме и вовсе не нервничает, а, наоборот, очень доволен и уже научился извлекать пользу из своих новых способностей, – добавил он.

– В отличие от меня! – пробормотал я, со стыдом вспоминая сцену с Ольгой.

– Да, кстати, ты его мысли не улавливаешь совсем? – деловито спросил Володя, снова заглядывая в свой блокнот.

– По-моему, нет... Конечно, нет! – подумав, ответил я. – А вообще-то почему? Может, у него мысли более сложные? А, Барс?

Барс мирно мурлыкнул и подставил мне щеку. Володя засмеялся.

– Ну, мысли Барса – если их можно назвать мыслями в нашем понимании слова – теперь можно понять в основном и без телепатии. А в принципе дело обстоит, по-моему, так, как обычно в телепатии: ты – индуктор, он – перципиент; ты передаешь, он воспринимает, а эти свойства, кажется, встречаются только порознь.

– Жалко! – сказал я, но тут же подумал, что вовсе не жалко, а, наоборот, так лучше: только этого мне и не хватало, чтобы я воспринимал мысли Барса или, чего доброго, подчинялся его внушению. Он и так мне может внушить что угодно своим мяуканьем, мурлыканьем и всякими ужимками, а то и вовсе житья бы не было.

Тут я заметил, что Барс беспокоится – пристально смотрит на меня и молча открывает рот.

– Ты что? – спросил я, несколько смутившись.

Барс мяукнул протяжно и жалобно, вскочил с пола, поставил передние лапы мне на колени – я продолжал сидеть перед ним на корточках – и ткнулся носом мне в ухо. Он был такой большущий, что дотянулся до моего уха без особого труда. Я взял его на руки и встал. Кот прижимался ко мне и что-то намурлыкивал на ухо. Володя смотрел на нас и неодобрительно качал головой.

– Совершенно нерабочая обстановка, – заявил он, записав что-то в блокноте. – Истерическая нежность, сверхвозбудимость... До чего ты довел кота?

– Я, главное, довел! – возмутился я. – Да что же я такое делал, чтобы его довести?

– Не знаю, не знаю. Твои эти штучки со сменой настроений: то шляешься целый день по городу, оставляешь кота одного в такой день, то приходишь и начинаешь: "Барся-Марся, то да се, бачки почешу, лапки разомну!" Знаю я тебя! А кот, думаешь, железный?

Я добросовестно подумал. Отчасти это верно. Но ведь когда я пришел домой, кот вел себя, в общем, вполне обычно. И Володя сам же сказал, что кот в отличной форме. Просто он начал нервничать, когда я подумал об опасности более полного контакта с ним.

– Ничего себе – просто! – усмехнулся Володя. – Значит, он, по-твоему, может реагировать на такие сложные мысли?

– Погоди, погоди! – сказал я, стараясь поймать ускользавшую идею. – Не на саму мысль, конечно, а на ее эмоциональную основу. Поскольку эта эмоция имела прямое отношение к нему.

Володя одобрительно кивнул и начал строчить в блокноте.

– Вместо того чтобы прибедняться и разыгрывать из себя этакого ползунка с высшим образованием, ты бы лучше применял свои мозги по их прямому назначению, – сказал он, кончив писать. – А теперь сосредоточься и постарайся провести внушение под строгим самоконтролем. Вот тебе задание...

Ничего с этим самоконтролем не получилось. Можно было подумать, что Барс, сидя у меня на руках, вместе со мной прочел задание в блокноте. Только я повернул голову к нему, как он сказал: "Ммяхо, мурра, мам-ма!" – очень отчетливо и именно в той последовательности, которую наметил Володя.

– Надо будет выяснить, – сказал Володя, отметив неудачу экспериментов в блокноте, – всякий ли кот может так легко выговаривать хотя бы эти слова. А вообще перейдем к другим вариантам.

Мы в этот вечер перепробовали несколько вариантов. Я внушал Барсу задание из другой комнаты; это получалось, только Барс очень нервничал и, еле выполнив задание, кидался на закрытую дверь и мяукал: он вообще не любил закрытых дверей, а уж если мы с ним оказывались по разные стороны двери, он немедленно принимался вопить. Но задания он все же воспринимал и выполнял безошибочно; я только глаза таращил от удивления. Потом-то я всяких книг начитался и узнал, что у Дурова, например, такие вещи тоже получались, и большей частью превосходно. Но, во-первых, тогда я этого не знал, а во-вторых, Дуров великий дрессировщик, знаток зверей, и в какое сравнение с ним могу идти я, жалкий дилетант?

Потом Володя попробовал внушать Барсу, но ничего не получалось. На этот раз Володя не обвинял меня. Правда, я по его инструкциям уходил на кухню и даже на площадку лестницы. Барс даже не очень нервничал и не рвался за мной так отчаянно, как в то время, когда я проводил внушение из другой комнаты. Но и приказов Володи он не выполнял. Не то он их вообще не воспринимал, не то не хотел выполнять: начинал действовать, но сразу прекращал и валился на пол, жалобно мяукая.

– Хватит! – сказал наконец Володя.

И я с удивлением понял, что он слегка сердится.

"На кота он, что ли, обиделся, – подумал я, – или все же на меня: думает, что я мешаю их контакту?" Но, между прочим, я и сам не мог толком понять – мешаю я или не мешаю. Ведь я о них обоих все время невольно думал, сидя на кухне или стоя на площадке лестницы, а как эти мои мысли сказывались на ходе эксперимента, кто его знает.

Володя еще раньше позвонил Гале, чтобы она приезжала. И пока мы обсуждали результаты опытов, Галя появилась вместе с Барри. Я прикрыл дверь в комнату, и Барри, вежливо улыбаясь, аккуратно простучал своими черными когтями по паркетинам передней. Он был такой большой и пышный, что в передней сразу стало тесно – не повернешься.

– Ну, до чего ж ты хорош, братец! – с восторгом сказал я: Барри восхищает меня каждый раз, как я его вижу.

Тут за дверью послышался глухой протяжный стон, полный тоски, и я опрометью бросился в комнату. Барс забился в угол тахты, за подушку. Он страшно распушился, увеличился вдвое, глаза посветлели, округлились, стали громадными. Я взял его на руки – он весь дрожал. Что удивительного: ведь никогда он собак не видел, а тем более в своей квартире.

– И не стыдно тебе? – сказал я с сочувствием. – Такой ты умный, взрослый, образованный кот, даже говорить умеешь, – и вдруг такой передовой представитель кошачества позорно дрожит от страха перед дружественно настроенным псом! А как же тогда проблема контакта и всепланетного содружества?

Я привык в разговорах с Барсом рассчитывать на то, что он воспринимает общую эмоциональную окраску, интонацию, а не точный смысл слов. Но сейчас мне показалось, что Барс воспринимает не только интонацию. Во всяком случае, он перестал дрожать и судорожно впиваться когтями в мою спину, повернулся, заглянул мне в глаза и коротко мурлыкнул.

– Ну что, пойдем знакомиться? – спросил я, указывая на дверь.

Кот вздрогнул и напрягся. Когти его на мгновение опять впились мне в плечо, но сейчас же разжались. Барс судорожно глотнул и облизнулся – это у него всегда служило признаком волнения, а потом раскрыл рот и сказал: "Мам-ма!" Подумал и добавил явно вызывающе: "Ммяхо, мурра!"

После этого он опять посмотрел на меня и подмигнул.

Подмигивание, как я уже говорил, означало у него нечто вроде приглашения действовать, к этому-то я привык. Но вот держать на руках собственного кота, мирное домашнее животное, знакомое тебе до каждой полосочки, до зазубрины на ухе, оставшейся после слишком оживленной игры с Пушком (тот был нервный, вспыльчивый и мог иной раз так цапнуть – будь здоров!), и видеть, как этот кот раскрывает розовую пасть с черной каемкой по краям и выговаривает человеческие слова со странным кошачьим акцентом... Нет, как хотите, можете считать меня слишком чувствительным, но только я и сейчас – через два месяца с лишним – к этому не вполне еще привык!

Но переживания переживаниями, а действовать все равно нужно. Я решительно вышел в переднюю с котом на руках. Барри вежливо улыбнулся и вильнул пушистым лисьим хвостом, хотя я убежден, что восторга он при виде кота не испытывал. Барс опять весь распушился и напрягся, будто внутри у него струны натянули, но я все внушал ему: "Барри хороший, он добрый, он друг", – и кот держался внешне вполне спокойно, даже с достоинством.

Володя и Галя смотрели на все это с интересом. Красивая они пара, ничего не скажешь! Где-то я читал, что супруги должны быть обязательно разными по телосложению. Ну, скажем, муж высокий и сильный, а жена маленькая и хрупкая, или, наоборот, жена большая и толстая, а муж маленький; иначе мало шансов, чтобы брак оказался счастливым. Но Володя и Галя как раз одного типа – оба высокие, стройные, элегантные, спортивного склада. Галя, конечно, поменьше ростом и уже в плечах, но это как раз соответственно получается. Даже лица у них похожи – большеглазые, темнобровые, продолговатые. И глаза у обоих карие, и волосы темные, только у Володи они приглажены, а у Гали – модная стрижка с начесом. И Барри очень им подходит – тоже большой, красивый, элегантный, и глаза карие и умные. Все как на заказ.

– Ты ему внуши, чтобы он поздоровался с Барри, – сказала Галя.

Но Володя возразил, что это лишнее и что не надо насиловать психику животных – им и так предстоит большая нагрузка. Мы пошли в комнату. Барс подумал и устроился у меня на коленях, а Барри разлегся на полу.

– Начнем с того, – деловито сказал Володя, заглядывая в блокнот, – чтобы ты попробовал внушить Барри. Простые действия для начала. Вот это.

Он протянул мне блокнот. Я уставился на Барри и стал представлять, как он встает, садится на задние лапы, потом подходит к Гале и кладет ей голову на колени.

Барри был действительно очень умный, воспитанный, выдержанный пес – не то что мой импульсивный и анархичный Барс с его кошачьими нежностями. Прямо чувствовалось, как Барри удивляется своим поступкам, хотя в них ничего особенного не было. Однако он медленно и с большим достоинством проделал все, что я ему внушил.

Тут я посмотрел на Володю. Самообладания у Володи было не меньше, чем у Барри, но я-то знал: ему очень не нравилось, что я вот так командую Барри, и терпел он все это только в интересах науки. "Ах, так!" – подумал я, и мне неудержимо захотелось созорничать. Уж, казалось бы, опыт с Ольгой должен был отбить у меня охоту к таким фокусам, но против натуры не попрешь. Сначала я внушил Володе, чтобы он почесал затылок: такой вульгарный жест, совсем ему несвойственный. Галя очень удивилась, но промолчала. Мне бы остановиться, но я начал внушать Володе, чтобы он тоже положил голову Гале на колени, рядом с Барри. И вот тут Володя догадался. Он слегка даже побледнел. Но сейчас же овладел собой.

– Ты брось эти штучки! – сказал он мрачно. – Тоже мне Кио! Вольф Мессинг!

Когда Галя узнала, в чем дело, она начала кусать губы.

– И что тут плохого, не понимаю! – тоненьким голоском сказала она, а потом расхохоталась. – Нет, ты, Игорь, комик! С одной стороны – Барри, с другой – Володя! Цирк!

Володя принужденно улыбнулся. Я начал было внушать ему, чтобы он сказал мне: "Здорово! Молодец, Игорь!", но потом бросил – побоялся, что он совсем разобидится.

– Во всяком случае, решен еще один вопрос, – подчеркнуто деловито сказал Володя, уткнувшись в блокнот. – Ты можешь внушать и другим животным, и людям... Впрочем, так и не бывает, чтобы эта способность направлялась лишь на один объект.

– И что же из этого следует? – поинтересовался я, почесывая баки коту, который впал в глубокую меланхолию, когда я начал мысленно беседовать с Барри, и сейчас сидел очень хмурый и несчастный.

– Следует то, – сказал Володя, захлопывая блокнот, – что надо будет показать тебя и Барса специалистам.

– Слушай, я тебе что – редкая опухоль или полезное ископаемое, чтобы меня показывать специалистам?! – взмолился я. – И какие тут могут быть специалисты?

– Разные. Нейрофизиологи. Парапсихологи. Этологи.

– Это... это еще кто?

– Ну, зоопсихологи. Те, кто занимается вопросами поведения животных, их взаимоотношений с окружающей средой.

– И ты собираешься им всем меня демонстрировать? Ну, знаешь! Я лично против.

– У тебя какой-то удивительно ненаучный склад психики! – сказал огорченно Володя. – Даже архаический. А как же ты думал? Так это и оставить – для личного пользования? Для развлечения знакомых? Ты же сам не выдержишь так, в два счета заработаешь себе хорошенький невроз.

Володя, как всегда, был прав. Действительно, и я так не выдержу долго, и вообще нельзя же вести себя по-дикарски. Я хмуро сказал:

– Я-то ладно, но вот Барс нипочем не согласится на демонстрацию, да еще и при посторонних.

– Ты на Барса не ссылайся: он куда спокойнее и толковее, чем ты! – отпарировал Володя. – Если ты будешь в форме, так и он превосходно все перенесет! Ты ведь ему внушишь, что не надо бояться и нервничать.

Тут позвонили, я пошел открывать. Пришли Валерка и Света. Я совсем и забыл, что сегодня у них очередной урок. Хотел было извиниться и отправить их домой, но Валерка увидел через открытую дверь Барри, всхлипнул от восторга и сказал, что он всю жизнь мечтал иметь овчарку-колли. Ну, тут начался разговор, слово за слово, и Володя сказал, что можно попробовать эксперимент при них: для Барса будет уже целая аудитория, четыре человека плюс собака. Мне не очень-то хотелось втягивать в это дело ребят, но я сообразил, что все равно от Соколовых этой истории не скроешь, и согласился.

Когда ребята поняли, в чем дело, даже и Свету пробрало. Она, правда, пробовала держаться независимо – мол, я и не такое видала, а вы еще, может, и разыгрываете, – но этого ей ненадолго хватило. А Валерка и не пытался фасонить – он прямо захлебывался от восторга и от желания немедленно включиться.

Барс вначале не очень смущался, ведь присутствующие были ему более или менее знакомы, так что проделывал он все четко и послушно. Но стоило мне опять мысленно обратиться к Барри, как кот начал явно нервничать. Сначала он отошел в угол тахты и стал демонстративно драть когтями покрышку, а когда я прикрикнул на него, он вызывающе мяукнул в ответ и улегся, отвернувшись от меня. Я продолжал внушение. Барри, повинуясь моим мысленным командам, пошел в другую комнату, принес оттуда номер "Огонька" и отдал Гале. Барс глядел на все это и постепенно распушался от гнева. Наконец он подошел к краю тахты, изогнул спину и яростно зашипел на Барри. Тот посмотрел на кота своими умными глазами и отвернулся.

– Барс, постыдился бы шипеть на гостя! – ужаснулся я.

Все смеялись: кот ревнует! А мне было жаль Барса. Я взял его на руки и, глядя ему в глаза, начал внушать: "Успокойся, я тебя люблю, очень люблю, ты хороший кот! Они все уйдут, я тебе буду баки чесать, брюхо гладить, дам трески, дам крабов". Тут Барс не выдержал и рванулся к двери, призывно мяукая. Дело в том, что крабов он обожал, и если мне удавалось достать банку, я уж сам не ел, для него берег. Пришлось объяснить, что я пообещал коту, и пойти на кухню.

Валерка увязался за мной, и, пока я открывал банку с крабами и угощал кота, Валерка выкладывал одну идею за другой. Идей у него оказалось видимо-невидимо, и они были довольно разные. Некоторые вызывали у меня ужас – например, Валерка считал, что их кружок юннатов должен взять шефство над Барсом, в частности с той целью, чтобы добиться от него потомства, которому говорящий кот-телепат передаст свои гены. И эти котята будут и понимать все, и говорить совершенно свободно. Я замычал в ответ так отчаянно, что Барс на секунду обернулся ко мне, оставив крабов. Только мне не хватало юннатов и говорящих котят! Валерку это ничуть не смутило, идеями он был набит по самую макушку, и они из него непрерывно лезли, выталкивая одна другую. Я скоро выдохся и перестал слушать, что он говорит, а зря: потом оказалось, что были у него и ценные идеи. Самая ценная из них была та, которую он осуществил на следующий день: познакомить меня с Иваном Ивановичем Коломейцевым.

Володя пришел на кухню и возмутился: я закармливаю кота, сытый он не будет работать, и вообще за такие штучки полагается наказание, а не поощрение.

– Не могу я его наказывать! – угрюмо ответил я. – А работать он все равно сегодня не будет. Разве можно так его переутомлять? Ты же сам говоришь: кот не железный.

Володя подумал и сказал, что я, пожалуй, прав и что надо целиком переключиться на Барри.

– Между прочим, я тоже не железный. И Барри твой тоже, – напомнил я.

– Ты что же, отказываешься продолжать эксперименты? – удивился Володя, разглядывая меня с любопытством и недоверием, будто диковинного зверя.

Я вздохнул и поплелся в комнату. Барс доел крабов, сладко потянулся, но из кухни уходить не захотел: устроился на одном из своих любимых местечек – на гладильной доске.

– Это хорошо, что он здесь остается! – одобрил Володя. – Мешать не будет.

Прав на этот раз оказался я, а не Володя. Барри все медленнее и неохотнее выполнял мои команды, начал сбиваться все чаще, останавливался, будто раздумывая, что же делать. Наконец он разинул пасть и вывалил язык, как во время жары. Тут уж Галя решительно заявила, что хватит на сегодня, – и Володя нехотя согласился.

– Завтра я организую встречу с нейрофизиологами, – пообещал он на прощание.

Я стоял на пороге и глядел, как они уходят, такие умные, спокойные, уверенные в себе. Устал я немыслимо – и все же не удержался. Володя и Галя, как по команде, остановились, подняли руки и притопнули левой ногой. Валерка покатился со смеху, даже несокрушимая Света фыркнула. Володя и не глянул на меня – пошел вниз по лестнице.

Мне стало стыдно, я даже покраснел. Догнал Володю и Галю на третьем этаже и сказал:

– Ну, ребята, не сердитесь, я же теперь свихнулся чуточку, сами видите!

Галя заявила, что свихнулся я, по ее мнению, не теперь, а еще в пеленках, но я видел, что она не сердится, ее эта история даже забавляла. Володя – дело другое: он сделал вид, что все в порядке, но я знал, что он мне не простил этих фокусов. Ну ясно: он же солидный человек, нельзя с ним так.

Я вернулся на свою площадку. Валерка и Света во все глаза глядели на меня.

– Ребята, занятия отложим на завтра, – пробормотал я. – Сегодня я ну просто не в силах.

– Еще бы, вы затратили массу энергии, – с уважением сказала Света.

Валерка на прощание выдал еще одну идею: чтобы с завтрашнего дня обучать Барса английскому языку.

– Ладно, – сказал я, неумело изображая энтузиазм. – Английскому языку, черчению, алгебре, уходу за больными и подводному плаванию.

Я запнулся. Валерка смотрел на меня широко раскрытыми, восторженными глазами.

– Вот будет здорово! Да, Света? – выдохнул он.

Я уж не стал дожидаться, что скажет Света, и поскорее захлопнул дверь своей квартиры.