МЫ ОДНОЙ КРОВИ – ТЫ И Я! Часть 3

Ваша оценка: Нет Средняя: 5 (2 голосов)

Глава седьмая

Мы закрыли дверь, чтобы туда не вошло заблуждение; но как же теперь войти истине?
Рабиндранат Тагор
Когда природа оставляет прореху в чьем-нибудь уме, она обычно замазывает ее толстым слоем самодовольства.
Г. Лонгфелло

Дальше я не буду описывать все вот так – час за часом. Это и слишком долго, и ни к чему, хотя думалось и говорилось в эти первые дни много интересного. Но, с другой стороны, надо обрисовать, как отнеслись к этим необычным явлениям представители различных отраслей науки и вообще разные люди. Поэтому я кое-что буду пересказывать вкратце, просто для связности изложения, а некоторые сцены восстановлю более или менее точно.

Что касается моих личных дел, то надо отметить следующее. Во-первых, я на следующее утро рассказал все как есть Александру Львовичу и выпросил у него отпуск на десять дней за собственный счет. Признаваться начальству, почтенному доктору наук, что ты морочил ему голову, неприятно и рискованно. Но в данном-то случае это было вдвойне рискованно. Александр Львович сразу раскумекал, в чем тут загвоздка, и сказал:

– А кто может ручаться, что вы больше не будете?..

Верно, кто может, если я и сам не могу? Соблазн велик, а воля у меня нельзя сказать чтобы железная. Но я все же ответил Александру Львовичу, что если б я хотел действовать дальше в том же духе, то внушил бы врачу из районной поликлиники, что я болен, и он выдал бы мне бюллетень; а я хотел по-честному. И вообще я, мол, слишком уважаю Александра Львовича, чтобы... Но Александра Львовича я и вправду уважал, и прежде всего за то, что он превосходно разбирается не только в бациллах и вирусах, но и в людях. Что он мне лишний раз тогда и доказал. Скорчил этакую понимающую и сочувственную мину и говорит:

– Ну да, вы слишком уважаете Александра Львовича, чтобы не сообразить, что он и газеты читает, и с людьми разговаривает, и что до него дойдет, как вы демонстрируете этого вашего говорящего кота то в одном институте, то в другом, и при чем же тут бюллетень? А если вы еще и врача уважаете, то можете сообразить, что и врач газеты читает... а если даже не читает, то просто зайдет вас навестить, а вы либо где-то выступаете, либо у себя даете интервью... И опять же я, Игорь, вас слишком уважаю, чтобы допустить, что вы всего этого заранее не сообразили...

Но отпуск он мне все же дал. А по существу дела – о телепатии и говорящих зверях – не высказывался, только хмыкал весьма иронически.

Кстати сказать, насчет прессы Александр Львович несколько ошибся: пока появилась лишь эта милая заметочка в отделе происшествий "Вечерней Москвы" о том, как я спьяну полез целоваться с черной пантерой. Почему спьяну, когда я не пил в тот день ничего, кроме кофе, – это уж на совести автора заметки; но ему, видно, и в голову не пришло, что такой номер можно отколоть в абсолютно трезвом состоянии.

В тот же день я долго объяснял по телефону маме, что: а) я вполне здоров; б) Ольге все померещилось; в) я действительно чуточку подзанялся гипнозом, это нужно для одной темы; г) действительно, вирусы и микробы к гипнозу нечувствительны, но... д) возможно, что я несколько разбрасываюсь; е) я обязательно зайду в ближайшие дни.

Я сам понимал, что разговор получился в высшей степени неубедительный, и ничуть не удивился, когда вечером ко мне примчался Славка и будто мимоходом сообщил, что говорил сегодня с моей мамой и она-де почему-то нервничает.

Я хоть и не пришел в восторг, увидав Славку, но понимал, что от кого-кого, а от Славки никакая сенсация не укроется, и лучше уж сразу все выложить. Но я не знал, как начать, да и не хотелось что-то. Поэтому мы сидели и таращили глаза друг на друга: я, Славка и Барс. А потом я вяло пробормотал, что Барс научился говорить, – вяло и совершенно неубедительно. Славка, понятно, воспринял это как безответственный треп и сказал, что если мне совсем уж не о чем с ним разговаривать, так воспитанные люди в подобных случаях высказываются насчет погоды и деятельности Бюро прогнозов. Я даже не смог проявить вежливость.

– Да ну ее, погоду! – грубо сказал я. – Мне она сейчас ни к чему. Меня Барс интересует.

– Или кот, или я! – закатив глаза, противным тоненьким голосом пропел Славка.

"Ясное дело, не верит, – лениво думал я. – Да и кто бы поверил вот так сразу? Ах, и будет же потом Славка ругать себя за позорный скептицизм!" Это последнее соображение меня несколько оживило, и я уже более настойчиво повторил, что, мол, верь не верь, а Барс говорит и даже мысли читает. И увидел, что в светло-голубых глазах Славки мелькнула растерянность. Он захлопал своими белыми телячьими ресницами и с подозрением посмотрел на Барса. Потом решительно покачал головой и потребовал, чтобы я не валял дурака. Я вкратце рассказал, что произошло со мной за последние сутки, но Славка все равно не поверил.

– Вот что, старик, – нежно сказал он. – Дело ясное: ты переутомился. Ты подожди. Я человек откровенный. Простой и простодушный, как говорит один из героев книги братьев Стругацких.

– Бывает, – мрачно отозвался я. – И что же?

– Я сам, знаешь, очень люблю зверей. В частности – котов. Я их насквозь понимаю. С детства. Еще когда мы в Вологде жили, у нас был кот Багира, жутко до чего умный.

– Кошка?

– Это мы сначала думали, что он – кошка. А масть черная, потому и назвали Багирой.

– Выходит, ты его не насквозь понимал, – вяло отметил я.

– Ну что ты хочешь, мне тогда и семи не было.

– Слушай, ты мне брось насчет Багиры, ты насчет Барса высказывайся.

– Нет, я именно к тому, что у меня с Багирой был в точности такой же контакт, как у тебя с Барсом. Он меня, например, в школу провожал, как собака. Он когда вырос, действительно стал большой, как собака, девчонки его даже боялись. И он все понимал, я с ним о чем угодно мог говорить.

Барс все время внимательно слушал его; на этом месте он подмигнул мне.

– Ты считаешь, что он сочиняет, Барс? – небрежно спросил я.

Барс снова подмигнул. Славка покатился со смеху.

– Это ты его здорово обучил! – сказал он, отдышавшись. – Нет, правда. Багира зато через палку прыгал, служил и умел шипеть, как змея, по заказу. Как я ему скажу: "Багира, шипи!", так он сразу...

Барс презрительно фыркнул. Я думаю, что его просто раздражала шумная болтовня Славки. Барс не любил шума; когда у меня собиралась компания, он сначала некоторое время крутился около людей, знакомился, охотно подставлял баки и живот, однако все это ему быстро надоедало, и он уходил спать в другую комнату на шкаф. А сейчас он не уходил только потому, что улавливал общий смысл разговора, – ну, может, не столько смысл, сколько эмоциональную окраску плюс свое имя.

– Выскажись, Барс. Какого ты мнения об этом? – сказал я и начал внушать ему слово "мура".

– Мурра! – отчетливо произнес Барс.

– Ой, мама! – Славка прямо захлебнулся. – Ну, старик, ты и фокусник!

– Мам-ма, мам-ма! – гнусаво проговорил Барс, будто передразнивая его.

Славка вдруг перестал хохотать и испуганно уставился на кота. Барс подмигнул ему.

– Он это... что? – почему-то шепотом спросил Славка.

– То самое, что я говорил. А не веришь – не надо.

– Мам-ма, ммяхо, ммало, мурра! – выпалил Барс и облизнулся.

Славка долго молчал, остолбенев.

– Старик, да это же сенсация мирового масштаба! – завопил он наконец в диком восторге.

Это как раз и было то, чего я опасался! Я долго убеждал Славку, что никаких сенсаций сейчас не надо, что он погубит все дело, что надо серьезно изучить явление, а потом думать о сенсациях, публикациях, демонстрациях и прочих подобных вещах. Дело было нелегкое, но успеха я все же добился. Славка поклялся, что будет держать язык за зубами, а скажет под строгим секретом только моей маме...

– Маме я сам скажу, – перебил я.

– ...и Веронике, конечно.

Вероника – это его невеста. Серьезная девица – ужас, какая серьезная! Высоченная – рост сто семьдесят два сантиметра, но ничего, красивая. Очень-очень положительная личность, и Славку все воспитывает: за уши тянет к идеалу.

– Хочешь с ней поссориться? – мрачно спросил я. – Она же все равно не поверит, а тебя сочтет треплом. Даже и не думай!

Славка сбычился и нахмурился, а потом, вздохнув, сказал, что я, может быть, и прав, но от Вероники все равно ничего не скроешь, она его насквозь видит.

– Как ты Багиру? – язвительно спросил я.

– Нет, старик, ты не смейся, – уныло возразил Славка. – Я знаешь что думаю? Что Вероника телепатка! Уж очень она все здорово угадывает!

Теперь уж я покатился со смеху. Да у Славки на лице все написано, при чем тут телепатия! Кто угодно прочтет. А при Веронике он вдобавок заметно глупеет, и все становится проще простого... И Славку она цукает в основном как раз за легкомыслие, за то, что он разбрасывается, вечно чем-то новым увлекается и "не имеет главного стержня"! Вот где Славка влип! Над другими привык издеваться, а это Вероникино словосочетание передал нам на полном серьезе, и уж мы над ним поработали всласть, выжали все, что могли, из этой "справки с последнего места работы"! Но за Веронику он все равно держится – опять же по закону контраста.

– Ладно, тебе видней, – сказал я. – Только пускай она не болтает.

"А впрочем, какой смысл особенно-то секретничать? – думал я. – Володя будет говорить с учеными, это одно наделает шуму. Да еще Валерка и Света раззвонят по всей школе. Где уж тут думать о конспирации! Да и Славкины обещания мало чего стоят – не утерпит он, захочется блеснуть осведомленностью. Ведь сенсация-то мирового масштаба, как он говорит... Ну и ладно, пускай себе треплется".

Утром мне пришлось выкроить часок, чтобы поосторожнее рассказать маме то, что она тем же вечером услыхала в драматическом и бессвязном изложении Славки. Мама держалась, надо признать, здорово: заявила, что в телепатию она всегда верила, что Барс – кот очень чуткий и интеллигентный и что вообще все это очень интересно, только необходимо соблюдать осторожность, не перенапрягать нервную систему, а то я очень увлекающийся – доведу и себя и кота до невроза.

Значит, ближайшие следствия всех этих разговоров были таковы: во-первых, я получил отпуск, во-вторых, Славка со всей присущей ему энергией включился в "Операцию "Контакт" (название, конечно, он же и придумал) и начал немедленно выдавать на-гора массу афоризмов и идей. У Славки идей не меньше, чем у Валерки Соколова. Правда, он старше Валерки лет на семь и за этот отрезок времени успел приобрести уйму сведений по самым различным вопросам, но его идеи кажутся обычно не менее фантастичными и нелепыми, чем Валеркины.

Это и все о моих личных делах, – тоже не вполне личных, как видите!

А по линии, что ли, официальной события развивались так. Сначала Володя устроил встречу с нейрофизиологами и зоопсихологами, то есть привел ко мне домой одного доктора наук, трех кандидатов и еще одного, который тогда был без пяти минут кандидатом (теперь он уже защитил диссертацию). Потом Славка привел ко мне парапсихологов. Потом мы демонстрировали Барса, Барри, меня и Володю представителям всех этих трех наук в официальной обстановке, в присутствии представителей прессы. Кроме того, попутно я проверял возможности контакта на котах, собаках и прочих существах. Их мне в изобилии доставлял Валерка при условии, что Юра будет присутствовать при опыте с его Кузькой, Таня – при опыте с ее Китти, Сережа – при опыте со степным орлом, по имени Данко (ох, и дал же нам духу этот Данко!), ну, и тому подобное. Что касается кота Мурчика, то о нем я расскажу особо.

Кроме того, я вел бесчисленные разговоры и по телефону, и просто так, объясняя, что никакого шарлатанства тут нет; что дьявол тут тоже совсем ни при чем и что я лично атеист; что в нашей семье все психически здоровы, включая меня; что я не алкоголик; что ничего я детям голову не морочу, а если вам так кажется, то, пожалуйста, пускай ваш Толя (Коля, Оля, Валя, Ляля) ко мне больше не приходит, я и без того слишком занят; что я никого не разыгрываю и вообще мне не до шуток; что животные безусловно очень многое понимают, чего иной раз нельзя сказать о человеке, нет, не о вас лично, я с вами незнаком, а в принципе: есть люди, которым ничего не втолкуешь; что я не вижу, чем это мои опыты принижают достоинства человека, скорее наоборот; что если мой собеседник не верит "во все эти фокусы с говорящими зверями", то и пускай себе не верит, а мне-то какое дело...

У меня голова пухла от этих разговоров – по телефону, на пороге квартиры (посетитель рвался "хоть одним глазком взглянуть на волшебного кота", а я непоколебимо твердил: кот отдыхает, кот в данное время питается, кот соблюдает строгий режим – и так далее), на лестнице, во дворе, да где угодно!

– Нет, экскурсию ко мне нельзя! – в отчаянии говорил я в телефонную трубку, где убедительно журчал девический голосок. – Нет, даже для отличников я не могу сделать исключение!.. Нет, и частным порядком нельзя... Конечно, я знаю Свету Соколову, но она должна была вам объяснить, что кота нельзя переутомлять и нервировать... А если молча, так чего ж на него смотреть – кот как кот, и глаза обыкновенные... Нет, я не знаю, всякий ли кот может говорить, и не советую пробовать, нужен телепатический контакт... Да, я уверен, что животные понимают гораздо больше, чем мы это себе обычно представляем, и к ним надо относиться бережно и ласково, даже если они не разговаривают... Это верно, но простите – я очень занят...

Ну, в общем, отличные условия для экспериментального невроза, как у павловских собак. У Павлова отмечены разные условия: слишком сильные или слишком сложные раздражители; перенапряжение тормозного процесса; столкновение (непосредственное следование) этих противоположных нервных процессов. Три упомянутых условия у меня теперь имелись, а для создания невроза вполне хватало каждого из них порознь. Кстати сказать, свой тормозной процесс я и перенапрягал в основном с той целью, чтобы не распсиховаться совсем, так что получался замкнутый круг.

Помогали мне держаться радужные надежды и дружеские разговоры. В частности, с тем человеком, с которым меня познакомил Валерка, – с Иваном Ивановичем Коломейцевым.

Он живет в нашем же доме, только в другом подъезде, на втором этаже. Балконом его я давно любовался: там у него и дикий виноград удивительно разросся (а у меня он как-то хиреет), и гвоздики, и душистый табак, и чего только нет. Да и самого Ивана Ивановича, наверное, не раз видел на этом балконе, но как-то не приглядывался к нему. А жаль: мне бы и раньше полезно было с ним познакомиться. Но он мало с кем общается, разве что с ребятишками. Его дочь преподает в Валеркиной школе биологию, но она замужем и живет в другом районе, так что Валерка тоже не сразу узнал про Ивана Ивановича.

А познакомить он нас хотел потому, что Иван Иванович тоже занимается зверями и птицами. Вернее, взаимоотношениями человека и остальных обитателей Земли. И пишет об этом книгу. Статьи иногда публикует в газетах и журналах.

Он на пенсии, но не столько по старости, сколько по состоянию здоровья: тяжело ранен в конце войны, под Берлином, – ноги перебиты, он ходит с палочкой, левая рука плохо сгибается, и в легких осколок остался. По образованию он историк, но вот занялся этой проблемой и который год собирает материалы. Сам был охотником, но еще до войны бросил.

Это пока все об Иване Ивановиче, а как он мне облегчил жизнь, вы постепенно сами поймете.

А теперь – о первой встрече со специалистами. Об этом мне распространяться не очень-то хочется, потому что встреча прошла глупо; наверное, иначе и быть не могло, но я подсознательно рассчитывал на большее, хоть и строил из себя скептика. А раз ничего толкового не вышло, то я и счел всех этих специалистов дураками и невеждами. Володя и Иван Иванович сразу сказали мне, что я неправ, да я и сам это понял, но, вообще-то говоря, мне и сейчас кажется, что Ньютонов и Эйнштейнов среди этой компании как-то не обнаружилось.

Ну, продемонстрировали мы им Барса – он был недоволен и нервничал, но я его уговорил, и он работал вполне прилично, хоть и не безошибочно. А потом они задавали вопросы и высказывались.

Было их, как я уже упоминал, пятеро. Два нейрофизиолога, один невропатолог (он все порывался меня обследовать, но я так и не дался) и два зоопсихолога. Почему-то они все были удивительно похожи друг на друга, словно их Володя специально подбирал по принципу сходства: все темноволосые, очкастые, широколицые, сытые и одного примерно возраста – около сорока. Володя уверял потом, что я все это выдумал и вовсе они не так похожи, чтобы их путать, а я вот именно путал, кто что говорит и кто есть кто, и только невропатолога распознавал потому, что он все ко мне лип с этим обследованием. Тем более, что говорили они действительно в основном одно и то же, а именно – всякую чушь.

Нет, я все же хочу быть справедливым. Я их отчасти понимаю. И тогда понимал – ну, правда! Вы только представьте себе: приходит к вам такой элегантный и строгий молодой человек и предлагает – что? – посмотреть на говорящего кота! Ведь что такое говорящий кот, да еще и телепатический? Бред, антинаучная выдумка, дешевый розыгрыш. Только Володя с его солидностью и железной логикой мог уговорить их пойти на такое дело. Но пойти они пошли, видеть видели, а правильно оценить факты не смогли – это противоречило их убеждениям. А убеждения были несложные: животные мыслить не могут, это раз; телепатия – чепуха, это два. Исходя из этого, они и высказывались, с несущественными вариациями.

То есть если исходить из этих двух тезисов, то можно говорить в сущности лишь одно: что я гипнотизирую не столько кота, сколько их, и что все это им кажется, а кот ничего не говорит и ничего такого не делает. Вот уперлись на этом – и хоть ты головой об стенку бейся! Говорю я им:

– Ну, значит, вы находитесь в данный момент на крайних позициях субъективного идеализма, раз уверовали, что все это лишь ваше представление. И давайте-ка я вас, товарищи солипсисты, выведу из этого неприятного заблуждения способом, который подсказал один английский поэт.

И цитирую им стихи в переводе Маршака:

"Мир, – учил он, – мое представление".
Но когда ему в стул под сидение
Сын булавку воткнул,
Он вскричал: "Караул!
Как ужасно мое представление!"

– Булавок, – говорю, – у меня нет, но зато у Барса четыре лапы и на каждой имеется пятерка отличнейших когтей. Внушу я ему сейчас, чтобы он вас обработал как следует, а потом вы будете иметь безукоризненный материал для решения вопроса: показалось вам или нет, что он вас исцарапал?

Разозлился я ужасно и, может, в самом деле натравил бы на них кота. Хорошо, что Володя вмешался и очень культурно закончил всю эту бредятину: сказал, что мы благодарны им за внимание, что принципиальная новизна явления действительно как-то обескураживает и не дает возможности сразу сделать достаточно обоснованные выводы – ну, и так далее и тому подобное. Они успокоились, сказали, что обдумают все это, посоветуются кое с кем; что явление безусловно любопытное, как его ни истолковывай, и стали прощаться. Я невропатолога все же уговаривал пожертвовать собой для науки и, в частности, для собственной диссертации (это он и был без пяти минут кандидат): пускай Барс его куснет разок, и сразу все будет ясно. Но он тоже не лаптем щи хлебал, говорит: мол, разве вы не слыхали об экспериментальных ожогах, даже с пузырями и отторжением эпидермиса, вызванных гипнотическим внушением? Никакое это, говорит, не доказательство – укус или царапина, все преотлично можно внушить; но все же с опаской на Барса озирается.

Володя и сам был не в восторге от своих специалистов. Но он сказал, что на такое дело трудно вообще кого-нибудь подбить (это я вполне понимал!) и что согласились в конечном счете люди, хотя и добросовестные, серьезные, но – он выразился изящно: излишне склонные к традиционному образу мышления.

Славка определил это их свойство иначе.

– Мозги у них давно заплесневели! – сказал он, радостно улыбаясь. – Нашел тоже твой Володя кого приводить: это же кретины с приличным стажем, им скоро за выслугу лет будут давать кретинскую спецнадбавку! Вот я тебе найду специалистов – это да!

Славка даже не очень хвастался: он всех знал и его все знали. Он действительно мог связать кого угодно с кем угодно в два счета. Меня он именно в два счета, не выходя из моей квартиры, связал с парапсихологами: созвонился по телефону, условился о встрече, и через день ко мне явились трое. С ними общаться было куда приятнее и интереснее, потому что ничего они не пытались с ходу отрицать, а по-деловому интересовались подробностями и попутно, этак запросто сообщали такие вещи, что у меня волосы дыбом становились, а Володя делал каменное лицо, не зная, как на это реагировать. Но о парапсихологах стоит рассказать подробно, потому что разговор с ними принес мне много пользы – прежде всего в том смысле, что раскрыл мне всю глубину моего невежества.

А сейчас скажу еще вот что. Сразу после неудачной встречи с учеными пришел ко мне Иван Иванович, посидели мы с ним часок-полтора, продемонстрировал я ему Барса: как он говорит, как мысли воспринимает, как тянется к общению с людьми. И вижу, Иван Иванович разволновался прямо чуть не до слез. Я тогда мало о нем знал и начал спрашивать: что да почему. То, что он сказал в ответ, сначала показалось мне очень уж преувеличенным, а потом я все больше и больше думал именно об этом.

– Кто знает, – сказал мне в тот майский ясный вечер Иван Иванович Коломейцев, снайпер Великой Отечественной войны, историк и зоопсихолог-практик, – кто знает, может быть, здесь и сейчас начинается один из великих путей перестройки всей жизни на Земле? Путь долгий и трудный, конечно, и прокладывать его будет нелегко, но если правильно и всесторонне оценить, куда он ведет, то... Словом, не исключена такая возможность, Барс, что в далеком будущем тебе поставят памятник, как первому, кто вступил в контакт с человеком!

Глава восьмая

За правду стать бойцом тогда пристойно,
Когда нелегкий хлеб вкушаешь с ней,
И нет еще ни славы, ни почета,
И дело правды выгод не сулит,
Д.Р. Лоуэлл
Самое высокое наслаждение – сделать то,
чего, по мнению других, вы не можете сделать.
У. Бэджот

Телепаты на меня произвели большое впечатление, впрочем, и я на них, по-видимому, не меньшее! Вообще-то никто из них не занимался телепатическим контактом с животными, но все они об этом кое-что слыхали. А главное – для них эти мои кошачьи чудеса были вовсе не чудесами, а очень интересным фактом, имеющим определенное научное обоснование.

Чем они меня поразили – ощущением начала. Самого начала всего дела, понимаете? Все только начинается, все только возникает из небытия: из пены слухов и сплетен, из омутов мистики медленно поднимается в верхние слои течения истина. И вот эти люди, такие разные, всячески стараются ускорить ее движение и протягивают к ней руки, жадно вглядываясь в зеленоватую толщу воды, а другие над ними смеются и уверяют, что ничего там нет, в глубине, сплошная муть и мрак, и сколько уж веков люди плавают по этим водам, а ничего не видят. И вся их наука не то признана, не то нет; и время от времени очередной авторитетный мудрец публикует в прессе свое высказывание о телепатии, сводящееся все к той же формуле: "Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда". И вот они все не просто увлечены парапсихологией – они работают в этой области, тратят уйму времени и сил. А ведь в их житейской системе парапсихология занимает место хобби – ни денег, ни славы, одни хлопоты. А работают они каждый по своей специальности: один – физиолог, другой – инженер-электрик, третий – физик-теоретик...

Распинаться и доказывать тут было незачем: требовалась простая и точная демонстрация. Я им показал Барса (Володя при этом присутствовал, но Барри не привел; я тогда еще не знал почему). Они смотрели с величайшим интересом, записывали, рассуждали, что да как.

Впрочем, и они считали, что эксперимент получается недостаточно строгий: нельзя точно определить, что идет от гипнотического внушения, что – от телепатических способностей Барса, а что – от давнего и прочного контакта между мной и им. Насчет последнего я было сказал, что тут-то легко провести грань: я же знаю, что делал Барс прежде и что он делает теперь, после того дождливого воскресенья. Но потом я сообразил, что и тут не хватает точности: почем я знаю, что тогда понимал и что мог бы делать Барс, если бы я раньше обратил на него внимание и начал дрессировать, – просто так, без помощи гипноза и телепатии?

Но все равно Барс их очень заинтересовал. То есть Барс и я. Они пробовали – все поочередно – внушать Барсу, но он не поддавался, только нервничал, тихо подмяукивал и перебирал лапами, умоляюще глядя на меня. Я уже начал переживать за него и хотел было вмешаться, но тут один из телепатов, седой и румяный, сказал: "Стоп, хватит! Замучили мы зверя!" И они все облегченно передохнули, а Барс кинулся ко мне на шею.

После этого мы пили кофе и разговаривали. Телепаты считали, что история эта очень интересная и перспективная, и надо бы поставить серию экспериментов на других животных – для начала хотя бы на котах – и с другими гипнотизерами. Меня они, кстати сказать, не сочли особенно одаренным в этом смысле, потому что проверяли мои способности отдельно от Барса, на себе самих и я действительно не блистал. То ли я после долгой возни с Барсом, да еще на людях, устал, то ли у меня с чужими хуже получалось, а вернее, и то и другое. Но, как я понял, гипнотизеры для них не проблема, а говорящий кот – это событие.

– Правда, надо учитывать, что тут налицо особо благоприятные обстоятельства, – очень быстро, но запинаясь, заговорил бледный ярко-рыжий юноша. – Испытуемый Павловский и данный... э-э... его кот несомненно представляют собой редкую телепатическую пару, и воссоздать этот эксперимент при частичной даже замене партнеров вряд ли будет возможно...

Уж очень он обо мне безлично говорил, этот рыженький, и я сразу против него настроился. Зря, конечно, да ведь как-то морально тяжело превратиться из человека в объект научного исследования. Одно дело, когда Игорь Павловский, молодой ученый, исследует свойства бактериофагов, а другое – когда этого же самого Игоря Павловского исследуют как составную часть телепатической пары. Это, как хотите, ожесточает. Другие телепаты обращались со мной вполне вежливо, а этот – по молодости, что ли, – все норовил меня размазать на предметном стеклышке и сунуть под микроскоп. Да еще и заранее был уверен, что ничего выдающегося во мне не сыщешь даже под микроскопом.

– Испытуемый... э-э... испытуемые Павловский и кот находятся в постоянном тесном контакте, э-э... слишком тесном, я бы сказал...

"Ну что он плетет?!" – с ужасом подумал я. Но тут рыженький глянул на мое лицо и запнулся.

– Я хочу сказать, что этот эксперимент не удастся воссоздать в серии, – упавшим голосом закончил он и вдруг ужасно покраснел: стал таким малиновым, что его огненно-рыжие волосы показались желтыми.

"Так тебе и надо, прыткая морковка!" – с мелочной мстительностью подумал я.

– Меня лично это не очень огорчает, – заявил другой телепат, высокий элегантный парень в белоснежной нейлоновой рубашке и немыслимо модерновых темных очках с черно-белой прямоугольной оправой. – Я вообще считаю, что количественные подсчеты пора отодвинуть на второй план. В прошлом году на международном симпозиуме об этом совершенно правильно говорил доктор Ганс Бендер из ФРГ. Действительно, американская школа Раина тридцать лет этим занимается, накопилось, конечно, много ценного материала, но ведь нельзя же работать всем в одном направлении и одним методом. Тем более, что решающих успехов тут нет, опыты удается воссоздать лишь частично и то при наличии определенных факторов – удачно подобранная телепатическая пара, особо одаренный индуктор или перципиент, – то есть именно индивидуальных факторов! На современном уровне надо обратить особое внимание на качественные показатели, то есть изучать именно вот такие индивидуальные случаи, как этот. – Он слегка поклонился не то мне, не то Барсу: вежливый! – Исследовать черты личности, характер связи между индивидуумами, выяснять, что же именно улучшает качество телепатической информации. Я уверен, что этим путем мы скорее расшифруем суть явления.

Вид у меня был уж наверняка не слишком интеллектуальный, потому что старший из телепатов (тот седой и румяный, что пожалел кота) решил мне объяснить, о чем идет речь, – именно мне, а не Володе, который помалкивал, но держался с присущим ему достоинством.

– Видите ли, это один из самых главных козырей наших противников, – ласково улыбаясь, сказал мне седовласый старейшина телепатов. – Дескать, если парапсихологические феномены действительно существуют, то их всегда можно воспроизвести. А раз вы далеко не всегда можете это сделать, значит, тут либо самообман, либо шарлатанство. Но вы, надеюсь, согласны с нами, что это совсем разные вещи: установить наличие феномена и научиться им управлять!

Я в этих делах был, что называется, ни бум-бум, а потому поперхнулся кофе и, насилу откашлявшись, неопределенно пробормотал:

– Да, действительно многие не верят в телепатию...

Володя все это время умудрялся "с ученым видом знатока хранить молчанье в важном споре", но тут вмешался.

– Верить или не верить – это не разговор для науки! – внушительно произнес он. – Тут вопрос в том, какова предположительно природа этого явления и как его исследовать, какие методы будут наиболее пригодными и надежными.

Телепаты очень обрадовались и горячо заговорили, что вот именно физическая природа явления пока не установлена, – не опровергнута электромагнитная теория, но некоторые считают, что тут следует говорить о наличии поля: гравитационного, магнитного, нейтринного, а может, какого-нибудь особого, пока неизвестно, – и что в этой области к тому же абсолютно не разработана методика исследования.

– Физиков надо собрать, – сказал рыженький. – Пускай дадут рекомендации по этому вопросу.

– Вот и собрал бы! Твои ведь физики-то! – ответили ему. – Неужели поговорить не можешь, хотя бы у себя в институте?

Рыженький опять стал малиновым, и его бровки казались желтыми, как пушок род-айлендского цыпленка.

– Э-э... у себя мне именно труднее... поскольку я младший научный сотрудник, не пользуюсь особым авторитетом и внушить что-либо...

– Пригласи вот нашего хозяина, он им в два счета внушит! – посоветовал элегантный парень в темных очках.

Рыженький в ответ на это покривился, как от неудачной шутки. Я уж начал было раскаиваться в своей дурацкой злости – такой он был дохленький, лобастенький, курносенький, так мучительно краснел и заикался, просто не умел по-человечески разговаривать, и откуда ж у него авторитет возьмется, – но тут я снова ожесточился, решил обязательно выдать ему и начал сразу же прикидывать, что бы такое посмешнее организовать им на прощание. Я чувствовал, что теперь у меня отлично получится с гипнозом, и боялся лишь, что не стерплю и начну действовать раньше, чем придумаю толковый план. Телепаты как раз говорили об эмоциях, которые улучшают передачу телепатической информации в случаях спонтанной телепатии: страх, тревога, страстная любовь. Ну так вот, у меня тоже появилась эмоция-стимулятор: желание сделать пакость этому рыженькому умнику.

– Но все же, не понимая природы явления, мне кажется, нельзя плодотворно работать, – осторожно заметил Володя.

– Мы и стараемся понять. Но как же можно понять что-либо, не работая? У нас работа, собственно, и выстроена по трем основным линиям: изучение физической природы, феноменологическое описание и воспроизведение этих явлений... Ну и еще мы изучаем спонтанные случаи, – пояснил седой румяный телепат.

А элегантный парень, уставив на Володю свои темные стекла в зебровой оправе, небрежно проговорил:

– И вообще это не совсем верно, что, не познав природу явления, ничего не добьешься. В истории науки и техники сколько угодно случаев, когда практика далеко обгоняла теорию. Возьмем хотя бы линии тропосферной телесвязи. С ними лет десять-пятнадцать назад создалось идентичное положение: неизвестно было, что это такое, и эксперименты далеко не всегда удавалось повторить. Так вот: природа этого явления и сейчас полностью не изучена, а линии давно работают, тем не менее.

Я не знаю – возможно, я не увлечен всерьез микробиологией (или работой именно в этой лаборатории), а только уговариваю себя, что все в порядке и что я на своем месте. Я не удивился бы, если б оказалось, что так оно и есть: я же ленивый, я легкомысленный и вполне могу сидеть там лишь потому, что ничего другого не нашел да и не знаю, чего, собственно, искать. Ведь вот, как случилась со мной эта история, так я и вовсе к работе охладел. А это же не катастрофа, не горе какое, чтобы работа на ум не шла, – наоборот, история интереснейшая, и если б я был настоящим ученым, то и в лаборатории работал бы нормально, и парапсихологией всерьез бы занялся.

Соображение это я записываю именно в этом месте потому, что отчетливо помню, как завидовал телепатам, когда слушал их. Они меня потрясали, конечно, уже терминами: проскопия, психокинез, постгипнотическая амнезия, телепатема – и поразительными фактами, которые здорово смахивали на страшные или забавные сказки, но подтверждались документами и свидетельскими показаниями. Но дело было не в этом все же. А в том, что я чувствовал, как они увлечены, как крепко держатся вместе – и эти трое, и другие, – как они готовы тратить на это дело все свободное время, оставаться без отпусков, без развлечений, выслушивать насмешки, попреки в шарлатанстве.

Вы спросите: как же я при этом мог думать о каких-то пакостях в отместку рыженькому? Я и сам удивляюсь, но говорю честно – мог! И думал! Возможно, как раз из зависти...

Телепаты заявили, что им пора, и начали прощаться. Обменялись мы телефонами, все как положено. Взял я и телефон этого рыженького, Сергея Новикова. А сам все думал: ну что бы такое сделать? И такое у меня было чувство, что сделать я сейчас могу все, что захочется. Остается выяснить: чего же мне хочется?

Пока я вот так стоял – "с идиотски глубокомысленным видом", как определил потом Володя, – раздался звонок, нервный, длинный, прерывистый. Чувствовалось, что по ту сторону двери кто-то подпрыгивает от нетерпения. Я уж сразу понял, что это Славка. Так оно и оказалось. Только с ним была еще и Галя. Он ее догнал внизу и даже сначала обогнал с разлету, а потом чуть не за руку тащил к лифту.

Славка всю эту встречу сам же и организовал, но на свою беду забыл, что в этот день получасом позже он идет с Вероникой в кино. А с Вероникой, как известно, шутки плохи; поэтому Славка, нестерпимо страдая, отсидел в кино весь сеанс, честь честью проводил Веронику домой, а оттуда уж летел сломя голову – и такси, как назло, не поймал.

Славка прямо взвыл, когда понял, что опоздал, и ничего уже не будет, и такой сенсационный разговор прошел без него! На него глядеть было больно, да и Галя огорчилась – ее задержали на собрании. Но я не стану утверждать, что начал действовать только из жалости к опоздавшим: я ведь еще раньше задумал выдать гостям сувенирчик на прощание.

И вот все с изумлением увидели, что Барс, грозно распушившись и припадая к полу, движется на рыженького Сергея, а тот позеленел от страха и даже икает.

– Мама! – пропищал вдруг рыженький.

Барс гнусаво ответил: "Мам-ма!", но продолжал хищно ползти к рыженькому и загнал его в угол между тахтой и книжной полкой. Рыженький вдруг рухнул на колени и драматически воззвал:

– Прости, кот, я больше не буду!

Барс немедленно и с удовольствием ответил:

– Мурра! Ммало!

– Игорь, перестань! – укоризненно сказала Галя: она раньше всех догадалась.

Мне вдруг стало нестерпимо стыдно. Я схватил Барса на руки. Он сразу успокоился и прижался ко мне. Рыженький встал, испуганно и недоуменно озираясь. Лицо его медленно приобретало нормальный цвет.

– Простите, Сергей! – покаянно сказал я. – Конечно, это идиотский номер. Мне как-то обидно показалось, что вы не верите в мои способности гипнотизера. Нет, правда, вы уж на меня не обижайтесь. И на кота тоже не надо.

Володя уничтожающе глядел на меня. Славка, наоборот, восхищенно таращил глаза и чуть не приплясывал. Телепаты были несколько ошеломлены, но улыбались иронически-благожелательно.

– Не переживай, друг! – весело сказал рыженькому щеголь в черных очках. – Ты, оказывается, превосходный перципиент. Зря мы с тобой не проводили опытов. Без усыпления, без подготовки... Я вообще не понимаю, как это вам удалось? – обратился он ко мне. – Ведь час назад вы... ну действительно... заставили нас усомниться в своих способностях. Только уж, пожалуйста, не мстите и мне тоже! – шутливо предостерег он.

– Что вы! – поспешно возразил я. – Мне и в голову не придет больше...

Сергей нервно пригладил свои ослепительные волосы – по-моему, они у него стали дыбом от ужаса, – пробормотал: "Извините, я тороплюсь!" – и стремительно ринулся к двери.

Я растерянно поглядел ему вслед. Галя сделала успокоительный жест и пошла в переднюю, прикрыв за собой дверь. Вскоре она вернулась и сказала, что Сергей вроде успокоился.

– Я его поблагодарила за отлично проведенный номер и сказала, что теперь уж окончательно поверила в парапсихологические явления.

По-моему, в этом заявлении Гали содержалось явное логическое противоречие: если рыженький "отлично провел номер", значит, это был попросту спектакль, и у Гали нет особых оснований именно сейчас уверовать в телепатию. Но он, наверное, не очень вслушивался в то, что Галя говорила, а просто радовался: мол, такая красотка мне улыбается и что-то одобрительное щебечет. Я бы лично тоже не очень вслушивался, тем более после такого потрясения. Нет, все же я – кретин... Что за идиотские штучки... жаль парня, ну чем он, собственно, виноват.

Галя фыркнула, что-то вспомнив, и тут же строго добавила:

– Но все же, Игорь, эти твои штучки, они... ну, какие-то неудобоваримые!

– Мягко выражаясь! – мрачно добавил Володя.

А я задумался, – неужели Галя частично восприняла мою телепатему: слово "штучки" и общую неодобрительную оценку факта? Нет, вряд ли, – это она самостоятельно дошла, не трудно, в общем-то, да я ведь и не внушал ни ей и никому другому.

– А все же, какие-то предпосылки для этого эксперимента у вас были? Почему включили кота – это же сложнее и труднее? – поинтересовался седой румяный телепат.

– Да в коте-то все и дело, – начал объяснять я. – Он кошек боится, ваш Сергей, вы разве не заметили? Вот именно, я и решил ему сразу за все отплатить: и за то, что он обо мне говорил в каком-то уж очень экспериментаторском тоне, и за то, что он, такой-сякой, кошек боится. И Барс охотно включился в эту игру: он же чувствовал, что Сергей его боится, а Барс – кот эмоциональный, нежный, он очень переживает, когда к нему плохо относятся. Поэтому на них обоих так сильно и подействовало мое внушение.

– Понятно! – с одобрением сказал элегантный парень, разглядывая то меня, то Барса. – Нет, случай вдвойне интересный... Верно, Лев Михайлович?

Седой и румяный Лев Михайлович заявил, что все же нужно бы провести опыты с Барсом и со мной в лабораторных условиях, а если я считаю, что Барс в лаборатории будет чувствовать себя слишком неуверенно и не сможет работать, то придется притащить часть аппаратуры сюда. Мы уговорились, что сделаем это в ближайшие дни, и телепаты опять стали прощаться.

Но Славка вцепился, как клещ, в элегантного очкастого парня и заныл:

– Ну, Роберт, ну, ты же говорил, что у тебя вечер свободный, ну не будь подонком!

– Да ведь поговорили вроде обо всем, – неопределенно отвечал Роберт, но мне показалось, что он сквозь темные очки все поглядывает на Галю.

– Как – обо всем?! – возмутился Славка. – Вот видишь, ты даже в коте и в Игоре не успел толком разобраться! А тут еще пес-телепат есть! Галя, можно, я вызову такси и мигом смотаюсь за Барри?

– Нельзя! – твердо заявил Володя. – Барри нездоров.

Мне показалось, что Галя как-то странно поглядела на него при этих словах, но она ничего не сказала.

– Жаль! – искренне огорчился Славка. – Ну, да все равно: разговор только ведь начался. Сейчас приедет мой приятель Виктор Черепанов, он в отделе науки работает, в редакции...

Газета, которую он назвал, была вполне почтенная, и подпись "В. Черепанов" казалась мне знакомой, но...

– Славка, был же уговор! – мрачно сказал я. – Вечно ты так: по секрету всему свету.

– То есть ты обалдел, старик! – завопил Славка. – К тебе приедут из такой газеты, а ты еще брыкаешься! И он же никому пока ни рассказывать, ни показывать не будет, а сделает некоторые заметки, чтобы быть в курсе дела и в подходящий момент оперативно дать информацию! Да ты что, старик, разве можно упускать такой богатейший случай!

– Ладно, – сказал я, сдаваясь. – Тогда вот что: я приглашу еще одного человека, своего соседа, с ним будет интересно поговорить.

Я объяснил, кто такой Иван Иванович. А пока я ему звонил, Славка успел окончательно обработать Роберта, и тот согласился остаться. Я пошел на кухню покормить Барса и подготовить еще кофе и бисквита для гостей. Вернувшись, я ахнул: Славка установил магнитофон.

– Это еще зачем? – возмутился я.

– Как – зачем?! Для вечности! – нахально ответил Славка, выкатив свои выпуклые светло-голубые глаза и разыгрывая наивность. – Разговор-то будет интересный, а пропадет впустую, если не записать!

Мне очень хотелось заявить, что не буду я говорить при включенном магнитофоне, но почему-то никто больше не протестовал, невежливо было настаивать, и я опять капитулировал перед Славкой.

Глава девятая

Мы стоим за терпимость, но терпеть нетерпимость трудно, а терпеть нетерпимое просто невозможно.
Д. Д. Прентис
Когда по наковальне бьет сразу много людей, они должны соблюдать порядок.
Томас Фуллер

Разговор действительно получился интересный. Больше – за счет Виктора Черепанова и Ивана Ивановича. Они появились так же одновременно, как Славка с Галей, – встретились на площадке лестницы у моей двери. Оба высокие, подтянутые, худощавые, только Иван Иванович вдвое старше Виктора; Виктор – черный, смуглый и здоровенный, а Иван Иванович – полуседой, бледный, прихрамывает, и на правой щеке у него глубокий шрам от осколка.

Уселись мы за стол. И разговор начался с того, что можно было бы подготовить Барса для эксперимента в лаборатории. Это Роберт придумал, что я мог бы пойти, посмотреть их лабораторию, а потом внушить Барсу, что он находится в лаборатории, и так постепенно, в день по три-четыре минуты, приучать его к этой обстановке. Придумано это было, может, и остроумно, но я стал возражать: не смогу я провести такого сложного эксперимента, не справлюсь. Да и тренировка такая слишком дорого обойдется и мне и коту, устанем мы очень. Но тут разговор перешел на проблему внушения (или пробуждения) способностей в гипнотическом сне. (Нет, Славка все же молодец: куда легче и вернее списывать с магнитофонной ленты, чем вспоминать!)

Ну, вы, наверное, читали об этом: под гипнозом можно внушить человеку, что он, например, Рембрандт, и человек этот, вовсе не умевший рисовать, начинает рисовать хоть и не гениально, однако вполне прилично. Дальше – лучше, с каждым сеансом он все совершенствуется. А главное – что эти способности сохраняются у него и после окончания сеанса. И тут интересна, во-первых, практическая сторона вопроса: что у любого человека можно развить скрытые способности. А во-вторых, интересно, где и зачем все это спрятано? К чему все эти гигантские резервы мозга? Только для надежности? Немыслимо! У Луи Пастера вследствие кровоизлияния было выключено одно полушарие головного мозга, однако он жил, работал, совершал великолепные открытия. Но вряд ли из этого следует, что природа просто сконструировала тут два параллельных органа, из которых один в крайнем случае может взять на себя всю нагрузку, как она это сделала, например, с почками, с легкими. Откуда же тогда эти таланты, пробуждающиеся под влиянием гипноза? Или другие редкие способности, иногда внезапно возникающие вследствие травмы мозга, – например, способность молниеносно считать?

Потом стали говорить о том, что ведь и животным можно кое-что прочно внушить – не таланты, так моральные категории. Ну, например, внушить хищникам, что мясо им противно.

Это сказал Славка, а Иван Иванович ответил довольно сурово:

– Если вам удастся им это очень прочно внушить, они вскоре подохнут. Им мясо нужно – это не прихоть!

– Но вот бывают же люди-вегетарианцы, и ничего им не делается! – защищался Славка.

– Вегетарианцев я лично в жизни не встречал, но думаю, что живется им невесело. Однако для человека это все же в принципе возможно: он животное всеядное. А хищник без мяса и костей не может.

– И вообще, если уж перевоспитывать, то начинать надо с человека! – со злостью сказал Виктор Черепанов. – Все хищники нашей планеты не приносят природе и миллионной доли того вреда, в котором повинен человек. Вот этого хищника надо обуздать любыми средствами – гипнозом так гипнозом.

– Пока гипнозом нельзя, так хотя бы внушительными штрафами и отсидкой! – сказал Иван Иванович.

– До чего же свирепые граждане! – изумился элегантный Роберт. – Сажать, значит? Это, например, за что же? Интересно бы узнать, на всякий случай!

– Сейчас вообще ни за что в этой области не сажают! – быстро и сердито ответил Виктор. – Так что ежели у вас имеются преступные склонности по отношению к природе – валяйте, можно! Пользуйтесь жизнью, пока не поздно!

– Ну не говорите: все же сажают! – уточнил Славка. – Вот, например, судили же этих типов, которые лебедя сожрали на Чистых прудах. Лебедя Борьку, помните?

– Помним, помним, – ответил Иван Иванович и за себя, и за меня, и за Виктора тоже. – Только просто, я бы сказал, не повезло им, этим австралопитекам образца тысяча девятьсот шестьдесят шестого года. Ну, чего они взялись за лебедя, да еще на городском пруду? Лебедь – птица все же промысловая, имеет расценку; а к тому же Борька – общественное достояние. Ведь они же не с голодухи лебедю шею крутили, а от желания похулиганить, поиздеваться и над беззащитным живым существом, и над теми, кто его любит, и от убеждения, что все это можно, ничего им не сделают, ведь не человека же убивают, а какую-то там неразумную тварь – они, разумные! Им бы поймать, например, собаку или кота, ну вот хотя бы Барса. – Он поглядел на Барса, лежащего у меня на коленях, и тот подмигнул ему в ответ. – Вот с ним они могли бы делать ну что угодно, хоть живьем шкуру сдирать, и хозяин даже не мог бы подать на них в суд. Тут бы они и свои поганые душонки потешили, и сухими из воды вышли бы.

Иван Иванович говорил будто бы спокойно, но пальцы переплел и стиснул до белизны в суставах.

Роберт подумал, покрутил головой. Потом он снял свои великолепные очки, начал их протирать платком, и тут я сообразил, что он очень молод – наверное, года двадцать два – двадцать три не больше – и здорово близорук: глаза у него были красивые, но совсем беззащитные и невидящие. Виктор это тоже заметил.

– Сколько диоптрий? – поинтересовался он, разглядывая оправу.

– Пятнадцать и к тому же астигматизм. Это мне из ГДР привезли друзья: и стекла и оправу.

– Ого! – сочувственно сказал Виктор. – У меня девять, и никакого астигматизма, и то весело бывает, если очки кокнешь...

– Да, но все же, мне кажется, вы преувеличиваете. – Роберт снова нацепил очки, стал непроницаемым и насмешливым. – Законы-то существуют.

– Буду весьма благодарен, если вы мне эти законы укажете! – фыркнул Виктор. – Правильно писали как-то в газете, что получается прямо-таки анекдот, только не смешной: если украдешь шапку из собачьего меха, то тебя будут судить за воровство, а если убьешь собаку, то вряд ли тебя заставят даже стоимость возместить. Да и какая стоимость? Сколько стоит хотя бы ваш Барс?

– А то он стоит, – вскипел я, – что, если кто попробует Барса тронуть, я этого подонка так обработаю... Другой раз не захочет!

– И сядете за хулиганство! – сказал Виктор. – А тем временем интеллигентные соседи отнесут вашего кота в ближайшую ветлечебницу, и там его культурненько убьют. Я сам видел объявление: "Граждане, сдавайте ненужных вам домашних животных в ветеринарные поликлиники". "Ненужных" – так и написано, будто речь идет об утильсырье! Ну, прочтет это объявление какой-нибудь индивидуум с мозгами, от рождения заплесневевшими, и подумает: "А на кой мне соседская кошка? Дай-ка я ее отнесу, чище в квартире будет". И отнесет, и ничего ему не сделают соседи, только плакать да ругаться будут, а брань, как известно, на вороту не виснет, и их же еще можно привлечь за оскорбление личности.

– Тем более, что по закону можно запретить соседу держать кота или собаку, даже если они в общий коридор не выходят, – добавил Иван Иванович.

– Но, товарищи, ведь есть люди, которые не любят животных, – сказал Роберт. – Надо же все-таки считаться с соседями. Собака, тем более, может лаять, кот – мяукать... Ну и запах... Есть нервные люди.

– Собака необязательно будет лаять, а кот и вовсе обычно ведет себя тихо. А вот грудной младенец да и ребенок постарше наделают в общей квартире куда больше шуму и обязательно будут мешать другим жильцам. Так, может, и ребенка следует заводить лишь в том случае, если все жильцы дадут письменное согласие?

– Ну, ребенок – другое дело! И если бы даже требовалось согласие, то...

– ...то каждый советский человек руками и ногами подписался бы, памятуя, что дети есть цветы жизни? – насмешливо подхватил Виктор. – Как бы не так! Но вообще-то, чтобы крепко испортить жизнь всем обитателям коммунальной квартиры, вполне достаточно обычного радиоприемника. Включи его на полную мощность с утра и шагай на работу. А с работы зайди к друзьям или в кино. До двадцати трех ноль-ноль ты имеешь святое право оглушать всех соседей. Ну, кто тебе запретит купить радиоприемник?

– Для такого дела хватит и простого репродуктора! – восторженно заявил Славка.

– Или буйного пьяницы, – добавил я. – Который бьет в основном жену и детей, а соседей колошматит не систематически и не всерьез, а так – кого по уху съездит между делом, кому в глаза плюнет, а кому просто обрисует его моральный облик и родословную в соответствующих выражениях.

– Вот мы и интересуемся: почему радиола или пьяница могут невозбранно орать, а если собака залает или кошка замяукает, то их надо немедленно истреблять и вообще не допускать? – сказал Виктор. – Но квартирные запреты – это все же самодеятельность, кустарщина. А ведь существуют мероприятия городского и республиканского масштаба. Читали статьи Бориса Рябинина в "Литературной газете"? Там факты приводятся просто жуткие. На всесоюзном совещании ветеринаров каждое выступление начиналось так: "В нашей республике уничтожено столько-то собак"! Вот, оказывается, в чем высокая цель ветеринарии!

– Очевидно, это для борьбы с бешенством и прочими инфекциями, – высказался Роберт.

– Очевидно, "лучшее средство против седины – лысина", – сейчас же ответил Виктор. – Бешенству как вирусной инфекции таким путем, возможно, и помешают распространиться, а вот моральное бешенство, нравственное одичание эти подлецы, вооруженные соответствующими инструкциями, распространяют повсеместно. Ведь они расстреливают, добивают крючьями, истязают животных средь бела дня, на глазах у всех, и напрасно дети плачут, зовут на помощь, стараясь спасти свою собаку от гибели, – живодеры по закону действуют, видите ли!

– Бродячие собаки... – пробормотал Роберт.

– Да хоть и бродячие – все равно это живые существа; они умеют радоваться и страдать, любить и ненавидеть! – с укором сказала Галя.

– Бродячие, не бродячие, этим негодяям безразлично! – заявил Виктор, в упор глядя на Роберта. – Тот же Рябинин сообщает, что в Сухуми и Алма-Ате деятели ветеринарного надзора заставили всех владельцев кошек принести их в ветлечебницы для уничтожения. И кошек убили на глазах у хозяев.

– Почему?! – в ужасе спросил я. – То есть почему приказали и почему послушались?

– Приказали потому, что негодяи! Другой истинной причины для такого приказа нет и быть не может, а формальные поводы всегда можно найти. Ведь одна светлая голова даже подробно подсчитала, сколько в среднем едят кошки и собаки и сколько сэкономит страна, если их всех истребить, – было такое письмо в редакцию. А почему хозяева послушались? Ну, может, и не все послушались, я не знаю. Особенно те, у кого отдельная квартира или свой дом. А вообще-то что делать? Ты бы встал на пороге своей квартиры с оружием в руках, если что? Так оружия у тебя нет.

Я невольно прижал к себе Барса и ощутил, что он дрожит.

– Кот, кот, успокойся, я тебя не дам в обиду! – начал шептать я ему на ухо, и кот отчаянно обхватил меня лапами за шею.

– А в Харькове по телевидению объявили, что во всех дворах установлены ящики для сбора бродячих кошек. И оттуда их будут регулярно забирать, как мусор... – продолжал Виктор.

Я встал и унес Барса в кухню. Уговорил его выпить немного валерьянки с водой и дал на закуску остаток крабов из банки. Барс успокоился, благодарно потерся головой о мои руки и отправился отдыхать на футляр пылесоса.

– Это ты правильно, Барс! – одобрил я. – У меня, понимаешь, у самого прямо сердце болит от таких разговоров.

Разговор без меня шел все о том же. Вспоминали статью в каком-то журнале – кажется, в "Науке и жизни", где говорилось о крайнем нравственном одичании некоторых ученых-физиологов. О подопытных животных, которых содержат в совершенно немыслимых, варварских условиях; об изрезанной собаке, которую бросили на свалку, и она там погибает, мучаясь от боли и жажды, а молодой ученый, глядя на нее, равнодушно бросает: "Это же мусор!" Мне было страшно и тошно слушать это, да и другим, видно, тоже – все даже позеленели слегка.

И наконец Галя с искусственным оживлением сказала:

– Ох, давайте переменим тему, друзья! Что-то на душе мутно стало!

– "О злых деяниях и говорить нам тяжко", как сказал Софокл, – с готовностью отозвался Славка.

– Ф-фу! – вздохнул я. – Мне уж было почудилось, что мир перевернулся: Славка говорит мало и все своими словами.

– Это у меня был временный шок. Не переживай, старик! – радостно заявил Славка и в подтверждение этого сразу же выдал очередной афоризм: – "Порой человек бывает так же мало похож на себя, как и на других", как сказал Ларошфуко.

– Ладно, ладно, сейчас ты вполне достаточно похож на себя, больше не старайся! – с опаской сказал я. – А то ведь ты как пойдешь сыпать цитатами!..

– И правильно сделаю. Лев Толстой сказал: "Самые выдающиеся дарования губятся праздностью"! – невинно глядя на меня, пропел Славка.

Другие нас не очень-то слушали, говорили о своем. На пленке тут сплошной шум, а наши голоса слышнее всех, потому что мы стояли в этот момент у самого магнитофона. Я действительно начал побаиваться, что Славка со своей цитатоманией забьет весь разговор, и исподтишка показал ему кулак, сделав при этом зверское лицо. Славка радостно улыбнулся и одарил меня очередным изречением: "Различным образом испытывай нрав друзей, особенно же смотри, каков кто во гневе", – добавив, что это сказал древнегреческий поэт Феогнид из Мегары, в VI веке до нашей эры.

– Иди ты со своими греками куда подальше! – безнадежно пробормотал я.

– Не паникуй, старик! – ласково сказал Славка. – Я разнообразен. "Есть люди, от которых нельзя ожидать, что, надев один сапог, они обязательно наденут и второй". Это сказал Фридрих Геббель, несомненно провидя мое появление на свет божий.

Славка доказал справедливость этого суждения тем, что опять долго обходился без цитат. С этой минуты на пленке отчетливо звучат голоса спорящих, в том числе и Славки.

Роберт во всем этом разговоре выполнял роль мальчика для битья, и мне это было неприятно. Человек он посторонний, впервые появился у меня в доме и вот теперь почему-то выдает на-гора один обывательский штамп за другим, и все его считают глупцом. И ведь надо же – всего час назад я завидовал ему даже больше, чем всем остальным телепатам. "Мало того, – думал я тогда, – что он тесно связан с таким интересным, перспективным, романтическим делом, как парапсихология, так он еще и сам до того элегантен, до того ироничен и спокоен. Мне бы хоть чуточку этой выдержки, этого умения подать себя".

И вдруг Роберт, ступив на незнакомую почву, немедленно слинял и начал нести чепуху. Будто он эти свои шикарные очки снял вообще, и смотрел на все сквозь туман своих пятнадцати диоптрий с астигматизмом, и ничего не видел четко, а почему-то не хотел в этом признаться и повторял чьи-то чужие слова.

Но – кто знает? Может, это я вначале плохо рассмотрел Роберта сквозь романтический, загадочно мерцающий туман телепатии и не мог догадаться, что у него такие беззащитные, невидящие глаза.

По-настоящему, как я теперь понимаю, мне надо было бы думать не о Роберте, а о Володе. Уже и тогда можно было о многом задуматься. Почему он вдруг совершенно прекратил опыты с Барри? Почему он так явно избегает говорить о Барри? Ни со мной, ни с теми учеными, которые ко мне приходили, ни с телепатами Володя и слова не сказал о результатах первых опытов с Барри. А ведь у нас с ним и так экспериментального материала кот наплакал... Вот именно, кот наплакал. Впрочем, до истины я бы наверняка не додумался, а скорее решил бы, что Володя на меня обиделся за дурацкую шутку на лестнице. Но я сам был слишком оглушен новыми впечатлениями, и на осмысливание у меня просто не хватало ни времени, ни сил. Да и какая разница! Ничего бы не изменилось, даже если б я и понял, в чем тут суть, а только я больше переживал бы попусту.

Ну ладно. Прокрутил я пленку еще разок и обнаружил, что все же можно разобрать не только Славкины афоризмы и мою ругань. Остальные вернулись к той же теме, несмотря на увещания Гали. То есть говорили в основном Иван Иванович и Виктор, а Володя и Галя слушали да помалкивали. И Роберт тоже как-то увял, все больше хмыкал. Да и отвечать-то было особенно нечего: Иван Иванович и Виктор делились опытом и материалом – сошлись родственные души, сразу друг друга поняли, и возражения Роберта их даже, наверное, не раздражали – они не такого наслушались. Говорили они вообще не для Роберта, а для себя.

– Когда кричат: "Человек – мера всех вещей! Все в человеке, все для человека!" – для того чтобы этим оправдывать бессмысленное, самоубийственное в конечном счете истребление всей жизни на планете, чтобы преспокойно вычеркивать из списка живых целые виды зверей и птиц, – это подлость и поповщина, как хотите! – говорил Иван Иванович, глухо покашливая. – Именно вот поповщина, и не всякая даже религия, а жестокое и лицемерное христианство в первую очередь. Ведь это еще в Евангелии от Матфея сказано: "Промысел божий среди всех других тварей имеет человека целью своей. Вы лучше многих малых птиц". А этот энергичный мерзавец Лютер выражался еще определеннее: "Мы господа не только над птицами, но и над всеми живыми тварями, и все вещи предоставлены в наше распоряжение и ради нас созданы". Вот и жили долгие века сообразно этим подлым установкам!

Роберт что-то вяло возразил, а потом опять стал протирать очки и замолчал.

"Почему он их не снимал ни разу, когда речь шла о телепатии, вот интересно! Наверное, у него это жест, выражающий неуверенность и беспокойство", – подумал я.

– Да, между прочим, вспомнил я еще один любопытный примерчик в том же духе, – сказал Виктор. – В "Огоньке" лет десять назад появилась такая заметочка, что, мол, были наши моряки в дальнем плавании и где-то там, на Галапагосах, что ли, изловили большущую черепаху. И стала эта самая черепаха любимицей команды, все ее кормили, ласкали, играли с ней. А финал просто шикарный: подходят они наконец к Одессе, моряки горюют, что приходится им расставаться со своей любимицей. "И только искусство судового повара, приготовившего великолепный черепаховый суп, помогло морякам примириться с утратой". Лихо, а? И все на полном серьезе, главное.

– Да неужели это правда? – удивилась Галя.

– А что? Ничего выдающегося по сути, – сказал Виктор. – Журналист действительно кретин – написал смешно. А можно и всерьез. Например: что же плохого, если наши морячки подзаправятся черепашьим супом? Что черепаха – знакомая? Так какие могут быть знакомства с черепахой, тем более со съедобной, это же не человек! Этот фактик – лишь маленькое звено в системе глобальной жестокости.

Тут я поинтересовался: а что же делать? С чего начать?

– Ввести на всей планете вегетарианство в принудительном порядке! – с неожиданной язвительностью отозвался Роберт. – Под угрозой репрессий. Вплоть до высшей меры.

Виктор фыркнул и хотел было высказаться, но тут заговорил Иван Иванович.

– Вы, молодой человек, сказали это со злостью, потому что вам, по-видимому, кажется, что мы посягаем на ваши священные человеческие права.

– Не на мои лично! – с достоинством возразил Роберт. – А что касается интересов человечества, то я действительно, вы уж простите, не понимаю, как можно в такой момент, когда решается – быть или не быть человечеству вообще, с таким азартом говорить о проблеме все же весьма и весьма второстепенной, тем более, если учесть, что на Земле сейчас сотни миллионов голодают.

Это меня совсем ошеломило. Мямлил-мямлил и высказался. И как! Все прямиком из Арсенала Готовых Мнений. Я не выдержал и спросил:

– А телепатия, что ли, первостепенная проблема, когда сотни миллионов голодают?

– А то, что сотни миллионов голодают тоже, строго говоря, второстепенная проблема по сравнению с угрозой термоядерной войны! – добавил Виктор.

– Но ведь телепатия поможет людям быстрее понять друг друга и договориться, – с убеждением сказал Роберт.

– Понять – это еще не значит договориться. Я в принципе понимаю и без телепатии, что думает, например, Барри Голдуотер, но договориться мы с ним вряд ли сможем, – возразил Виктор. – Но все равно телепатия – дело пока спорное и туманное. Неизвестно, например, все ли способны воспринимать телепатемы. И неизвестно, можно ли будет передавать этим путем словесную информацию. Ведь все ваши опыты – и с картами Зенера, и с рисунками – строятся на передаче образов, верно?

– В общем, да, – согласился Роберт и с интересом поглядел на Виктора. – А вы, значит, интересуетесь телепатией?

– Я более или менее всем интересуюсь, что творится на свете, на то я и журналист, – сказал Виктор.

Почему-то именно в этот момент я всерьез обиделся на Роберта. "Это ж надо, – подумал я, – прийти сюда, изучать говорящего кота, восхищаться им, а потом говорить всякие мещанские пакости об отношении к животным!" И я ни к селу ни к городу спросил Роберта:

– А если бы у вас был вот такой говорящий кот – телепат, как вы к нему относились бы?

Роберт замялся, видимо не зная, что ответить. И тут мы все наперебой начали подсказывать.

– Замучил бы опытами до сумасшествия! – предположил я.

– Потом отнес бы на вскрытие в научных целях, – добавил Виктор.

– И сделал бы из него чучело на память, – сказала Галя. – Это один гражданин в нашем доме привез степного орла и держал его в уборной. Орел очень за это сердился и клевал гражданина куда мог: вечно он к нам бегал йоду просить. Так вот, юннаты узнали об этом и пришли просить, чтобы он отдал орла для живого уголка, они будут за ним хорошо ухаживать. Он пришел к нам и говорит: "Ну что они, сдурели? Я этого орла привез, я его кормил, я к нему привык и не хочу с ним расставаться". Мы говорим: "Так вам же с ним трудно!" А он отвечает: "Ничего, я из него чучело набью, и тогда все будет в порядке".

– Не было бы у этого молодого человека такого кота! – твердо сказал Иван Иванович. – Только у человека, который искренне любит кота, может установиться с ним настоящий контакт вообще и телепатический в частности.

Роберт сразу оживился, когда заговорили о телепатии.

– Это верно, – ответил он вполне объективным и деловым тоном. – Для спонтанного контакта нужны особые условия. Примерно такого рода, как вы обрисовали. Мне кажется, вы все тут меня считаете подонком, – мужественно добавил он, – но я просто не думал над этими проблемами. И с животными общался мало. Мои родители... ну, они были против того, чтобы я играл с животными.

– Полным-полно таких гениальных родителей, – с горечью отозвался Виктор. – Да и в школе некоторые горе-педагоги даже дают диктанты на тему: "Не разрешайте детям играть с животными".

– А все-таки: что же делать сейчас, сегодня? – повторил я свой вопрос. – Ведь надо же как-то бороться с этой стихией подлости и жестокости!

– Нет, все же это выглядит как-то нелепо! – нервно сказал Роберт. – Ну, ведь кругом войны, угнетение, эксплуатация, классовое и расовое неравенство! Неужели вы думаете, что, если будет решена эта ваша проблема, жизнь существенно улучшится? Надо всеми силами бороться против угрозы войны... простите за эти стандартные лозунги, но когда пытаешься взрослым людям объяснить, что дважды два – это четыре, а не... не собака... И что нельзя отвлекаться на второстепенные дела, когда не сделано основное...

Славка подошел к Роберту и положил ему руку на плечо.

– Старик, знаешь, что ты мне напомнил? – сказал он, задушевно улыбаясь. – Видел я один вьетнамский фильм. Там есть такой разговор. Один боец читает книгу, а другой говорит: "Зачем ты это делаешь? Ты бы лучше поберег силы для борьбы с захватчиками!" На что боец отвечает: "Так я и читаю затем, чтобы накопить силы для борьбы с захватчиками".

Я, наверное, никогда толком не пойму, умный Славка или нет. Скорее всего, он умный – в том смысле, что сообразительный и даже довольно хитрый и практичный где-то внутри. Но у него пока что избыток сил и он еще не придумал, куда именно их тратить, а поэтому пробует то одно, то другое, пока не выберет. Прикидывается дурачком, этаким легким, веселым, безответственным парнем – это он любит, но только он вовсе не дурачок, я в этом время от времени убеждаюсь, потом опять забываю как-то и верю веселой шутовской маске, которую он обычно напяливает. И хобби у него с этими афоризмами уж очень интеллектуальное в самом принципе, а отбирает он афоризмы и вовсе толково: я не встречал у него нудных и бесцветных повторений общеизвестных истин, какие бывают во всех почти сборниках афоризмов. Вот и с этим диалогом из фильма, – у меня тогда, помню, возникло ощущение, что Славка по рассеянности рванул с лица смеющуюся маску, и стали видны его проницательные глаза.