МЫ ОДНОЙ КРОВИ – ТЫ И Я! Часть 4

Голосов пока нет

Да, так о разговоре. Придется, видно, опять крутить пленку... Ага, вот она. Роберт выразил недоумение, при чем, мол, тут разговор вьетнамских бойцов, но Виктор сказал, что Славка смотрит в корень и что борьба против войны не может вестись отдельно от борьбы против жестокости и насилия вообще.

– Молодой человек, вы мне вот что скажите, – обратился Иван Иванович к Роберту. – Как по-вашему: можно создать идеальное общество на базе рабовладения? Я говорю даже не об уровне техники и экономики, а только о моральных проблемах.

– Ну, это какой-то все же странный вопрос.

– Почему же "странный"? В рабовладельческих государствах существовало великое искусство и великая наука. Венера Милосская и Ника Самофракийская создавались в мастерских, которые обслуживали рабы. Так же как на пиру, описанном Платоном, где блистают умом и остроумием философы и поэты, рабы моют ноги гостям, и всем кажется, что это в порядке вещей и иначе быть не может.

– Ну, понятно... Но ведь это было давно. И сама идея настолько реакционна, то есть настолько устарела для нашей эпохи...

– Между прочим, уже в нашу эпоху существовал замысел создать гигантское рабовладельческое государство, – сказал Иван Иванович. – Адольф Гитлер даже и начал было его создавать. И эта попытка обошлась человечеству так дорого, что вряд ли разумно считать идею рабовладельчества автоматически неосуществимой и устарелой. Но это уже другой вопрос, тут речь вообще-то не шла об идеальном государстве, хоть фашисты и называли себя национал-социалистами. Значит, вы согласны, что рабовладение и идеальное общество, о котором мы мечтаем, несовместимы. Так почему же вы удивляетесь, что мы считаем насущно необходимым именно сейчас бороться против гнусного деспотизма и садистской жестокости, которую человек так часто проявляет по отношению к своим младшим собратьям?

– Ну, слушайте, рабы – это ведь люди, а...

– Постойте! Это вы считаете, что они – люди. Вы, член социалистического общества в двадцатом веке. А тогда считали иначе. И не только тогда. Вся система фашизма была в конечном счете построена на том, что арийцы – люди, а другие – не люди, и с ними можно делать все, что заблагорассудится. Ну и так далее. Белые – люди, черные – не люди. Тут годится любой вариант разделения, важен сам принцип, а он – рабовладельческий. Так вот: вы, значит, думаете, что мы – люди, а они – не люди, и поэтому все дозволено?

– Почему – всё?! Я не говорил...

– А мне показалось. Но тут вот еще в чем дело. Ведь неизвестно, где именно проходит граница между человеком и нечеловеком. Человек – тоже животное. При рождении он представляет собой маленькое, совершенно беспомощное человекообразное существо, которое впоследствии может стать хорошим или плохим человеком, а может и вообще не стать человеком.

– То есть? – удивился Роберт.

– Ну, это, конечно, редкие случаи, но вам, вероятно, известно, что человеческих детенышей и вправду иногда воспитывали волки, медведи, леопарды, павианы. Только эти воспитанники ничуть не походили на умного, ловкого и смелого Маугли, знаменитого киплинговского героя. Они необратимо теряли громадные преимущества человеческого мозга и мало что приобретали взамен. Они не умели ходить на двух ногах, а на четвереньках бегали хоть и быстро, но куда медленнее своих приемных родителей. Они выли и рычали, не умели разговаривать. Индийская девочка Камала, жившая в волчьей стае лет до восьми, потом за девять лет жизни в человеческом обществе с большим трудом выучилась ходить прямо, понимать и произносить некоторые простейшие слова; в шестнадцать-семнадцать лет она едва достигла умственного уровня трех-четырехлетнего ребенка. И это при максимуме забот, потраченных на нее.

– Я слыхал об этом, – сказал Роберт. – Что же из этого следует, по-вашему?

– То, что человек целиком зависит от воспитания. Что неправильным воспитанием можно непоправимо искалечить и человека и общество. И что жестокость есть всегда жестокость, какие границы ей ни ставь. Нельзя быть жестоким и злобным от сих до сих: только по отношению к голубям, только по отношению к кошкам, только по отношению к неграм или еретикам. Можно начать с частностей – в детстве. Ну, скажем, ребенок обрывает крылья мухам, душит птенца, терзает котенка или щенка – просто так, потому что его мозг слишком неразвит и на волю вырываются атавистические побуждения. Но если родители и прочие окружающие его люди не постараются подавить эту древнюю бессмысленную свирепость, ребенок вырастет с прочным убеждением, что это можно. Кто послабее, кто не может дать сдачи, тех можно бить, запугивать. Людей – тоже. От сих до сих это не бывает.

– Ну да. А потом водка в утробе да ножичек в кармане снимут и последний тормоз – страх перед наказанием, – сказал Виктор. – Покуражиться хочется, видеть страх и страдания хочется, а спьяну-то не разберешь, кого можно резать, кого нельзя. Берут верх условные рефлексы, механические навыки. Конечно, не всегда предварительную практику проходят именно на животных и птицах, иной раз и прямо с людей начинают, но чаще все же... Да что, когда в школах, на уроках биологии, некоторые деятели, воспитанные именно в таком духе, велят ребятам поймать где-нибудь кошку и потом режут ее тут же, в классе, живьем, без наркоза даже! И это называется – педагогика! Вот и они воспитывают потенциальных убийц и хулиганов.

Меня опять начало мутить, а тут еще Барс пришел – видно, наскучило одному сидеть на кухне. Я уже с некоторым ожесточением снова спросил:

– Что сейчас дела с этим из рук вон плохи, всем понятно. Даже Роберту, я думаю, хоть он и отбрыкивается. Но все-таки: есть выход из положения или нет, как по-вашему? И что делать?

– Выращивать путем селекции говорящих котов, собак, лошадей, – ухмыляясь, предложил Славка. – И обучать их простейшим фразам: "Стой, стрелять буду! Милиция! Караул!"

– Люди еще и не то кричат, да на подонков никакие крики не действуют, – возразил Виктор почти всерьез.

– Ну, не скажи! Представляешь, если на тебя бросится кот или даже голубь с диким воплем: "Милиция!"? Всю жизнь не очухаешься от такого впечатления. Верно, ребята?

– Очухаются подонки и привыкнут, они вообще ко всему привыкают, – мрачно сказал Виктор. – И, признаться, я не представляю, как мы выпутаемся из всего этого.

– Ну, дело обстоит не так уж безнадежно, – возразил Иван Иванович. – Друзей у животных ведь тоже немало – я думаю, больше, чем врагов. А воспитать детей в этом духе вообще нетрудно. Например, что можно сделать уже сегодня в нашей стране? Хотя бы дать юридические права Обществу защиты животных, как это сделано в Англии и в некоторых других странах. Создать его филиалы со всех крупных населенных пунктах, сплотить вокруг них актив, добровольческие дружины, вести пропаганду и агитацию всеми способами. За пять-десять лет можно будет добиться весьма заметных успехов в воспитании людей, а тем более молодежи, за это я ручаюсь.

– По-моему, вы образцово-показательный оптимист! – Виктор, однако, с симпатией глядел на Ивана Ивановича. – Прямо хоть вешай ваш портрет на ВДНХ.

Я помню, что тут Иван Иванович улыбнулся, и я понял, что впервые вижу его улыбку, и понял почему: глубокий шрам стягивал щеку, ему, наверное, трудно было даже есть, а улыбка получалась тоже странная, скошенная. Но все же лицо у него светлело от этой болезненной улыбки, и по классификации Льва Толстого получалось, что он красив.

– Пессимистом быть проще и надежнее, – улыбаясь, ответил он Виктору. – Дурные предсказания чаще сбываются, чем хорошие. А если они сбываются хоть и не полностью, это производит на большинство очень сильное впечатление – куда более сильное, чем если подтверждаются успокоительные прогнозы.

– Тем более, если они подтверждаются не полностью, – добавил Виктор. – Тут каждое лыко ставится в строку.

– Пускай мои прогнозы сбудутся не полностью. Пускай понадобится больше времени и сил для того, чтобы добиться заметных успехов. Но ведь вы согласны, что таким путем тоже можно кое-что достичь?

– Согласен, конечно. Тем более, что это не абстрактные гипотезы. Можно сослаться на пример Англии, где законы о защите животных соблюдаются, насколько мне известно, довольно точно.

– Или на пример Индии, – подхватил Иван Иванович. – Уважение к животным там идет от религиозных традиций и выглядит поэтому иной раз преувеличенно и нелепо, но все же явно смягчает нравы и придает какую-то красоту и поэтичность даже нищенской жизни.

– Я вот чего не понимаю, – сказала Галя. – Откуда у нас-то, в России, взялась эта дикая жестокость? Ведь нельзя же считать это традицией или свойством национального характера! Ну, не знаю – хотя бы пример из "Дубровского": кузнец, который, рискуя жизнью, спасает кошку из огня, но не щадит приказных, потому что считает их своими врагами. Потом – "Муму", "Каштанка", "Холстомер", ...да сколько угодно примеров из классики можно привести!

– И из жизни, – добавил Иван Иванович. – Фотографии Ленина с кошкой на руках или Чехова и Некрасова с собаками вроде и многие видели, а продолжают, чуть что, визжать: мол, кошек и собак любят только старые девы или же капиталисты, которым наплевать на народ. У нас ведь часто в газетах обличают капиталистов, которые по завещанию оставляют что-то своим котам и собакам, чтобы те не подохли с голоду. Конечно, по мнению таких моралистов, деньги можно оставлять только родственникам, даже если эти родственники – негодяи, а умный и добрый пес или кот, который скрашивал тебе жизнь, не имеет никаких прав на твою заботу и пускай подыхает с голоду на улице.

Тут мы с Галей переглянулись и явно подумали об одном.

Барс, в случае чего, не пропадет – мама его заберет с собой и Ольгиных детей так воспитает, чтобы они кота любили и берегли. Ну, а Барри, умница и красавец Барри? Что будет с ним? Ему ведь просто некуда податься, если с Галей и Володей что случится. Нам, допустим, о смерти думать рано: ну, а если кто постарше и здоровьем некрепок, – хотя бы Иван Иванович? Разве не хочется знать, что твои друзья не пропадут, что их не выгонят на улицу подыхать с голоду и холоду, не убьют "гуманным" уколом в поликлинике, не потащат резать живьем в лабораторию или в школу, не обдерут на шкурку... Ну почему бы не создать убежища для осиротевших зверей? Объявить в прессе и по радио сбор пожертвований на постройку таких убежищ, как сделали, например, в Польше. А потом каждый, кто заботится о судьбе своего питомца и хочет обеспечить ему место в убежище, охотно платил бы регулярные взносы в своем городе... А работали бы там члены Общества охраны животных, и можно было бы спокойно доверить им судьбу зверей... Но – где там! Моралисты сразу взвоют... "Вечерняя Москва" терпеливо отвечает на всякие вопросы граждан в специальной рубрике: когда будет работать газетный киоск на углу таких-то улиц, где отремонтировать плащ из болоньи, бинокль, веер, где купить то-то и то-то. И только однажды редакция не выдержала и окрысилась на двух граждан, порознь задавших сходные вопросы: мол, мне надо уехать на два-три месяца, так нельзя ли куда-нибудь пристроить моих животных, за плату, конечно (в одном случае, кажется, речь шла о собаке, в другом – о двух котах). Редакция не пожалела места и времени, чтобы ответить, что на такие несерьезные и не имеющие общественного значения вопросы она отвечать не собирается. Значит, ежели гражданке Ивановой негде отремонтировать зонтик, это имеет серьезное общественное значение, а если той же гражданке Ивановой приходится думать, не убить ли или не выгнать ли на улицу ни в чем не повинного четвероногого друга, – это вообще никакого значения не имеет и об этом даже стыдно спрашивать! Мощная логика!

Но я опять отвлекся. Это ведь я уже позднее сообразил: и насчет убежища, и насчет "Вечерки", а тогда только в голове промелькнуло: Барс, Барри, "зверинец" Ивана Ивановича...

– Да что говорить, – продолжал Иван Иванович, – вовсе это не в традициях русского народа – жестокость. Наоборот, очень заметна в нашей истории жалостливость, доброта, склонность к милосердию, отходчивость – даже по отношению к врагам. Конечно, жестокие условия жизни порождали жестокость и к людям, и ко всему живому, но это уже было извращением, а не истинной сутью народной души. Помните, у Чехова в "Мужиках" есть коротенький и страшный разговор двух девочек? Городская девочка Саша окликает кошку, а деревенская говорит: "Она не слышит. Оглохла". – "Отчего?" – "Так. Побили". И горожанам – героям повести, и читателю становится жутко: дохнуло атмосферой жестокости – привычной, бессмысленной, никого не удивляющей и не возмущающей. Можно не любить активно животных, не держать их у себя. Но дурно обращаться с ними или мириться с тем, что другие дурно обращаются, – это уже признак моральной неполноценности.

Я тогда удивлялся – почему Роберт не уходит? Тоскливо оборачивается на дверь, а все сидит да сидит и, один против всех, лезет в спор, хоть и вяло. Вот и тут опять подал реплику:

– Послушать вас, так любовь к животным – это вроде гарантии порядочности.

– Ни капельки! – живо ответил Иван Иванович. – Это то же, что с детьми: негодяй может очень нежно любить детей, тем более своих, оставаясь негодяем, но порядочный человек не может бить и мучить детей, оставаясь при этом порядочным. Но насчет детей у нас есть законы и есть какие-то моральные нормы, и если они явно нарушаются, то обычно найдется человек, который личным вмешательством пустит в ход механизм юстиции.

– Тоже и с этим небезупречно, – сказал Виктор.

– Да, но в принципе тут вопрос ясен. Никто не может издать официального постановления, направленного против детей. А против животных и птиц – сколько угодно! Ну, и существует простор для всякого рода частной инициативы в этом вопросе: убивай, мучай, воруй, занимайся мелкой коммерцией, поскольку есть такие учреждения, которые любому гражданину, даже весьма несовершеннолетнему, охотно заплатят положенную сумму либо за живую кошку и собаку, либо за шкурку и где не подумают даже спросить – откуда он взял эту кошку или собаку и каким образом содрал с нее шкурку! В общем, все, что суровейшим образом должно осуждаться в любом мало-мальски прогрессивном обществе, а тем более в социалистическом, – в этой области не только дозволяется, но даже санкционируется. И вы, молодой человек, всерьез думаете, что это может способствовать или хотя бы существенно не вредить коммунистическому воспитанию молодежи, нормальному развитию общества?

Вопрос был обращен прямо к Роберту. Роберт опять снял очки, стал их протирать и с некоторым усилием начал:

– Наверное, вы в основном правы. Я вот сижу и думаю... Я действительно обо всем этом как-то не думал раньше. У меня даже такое впечатление, что вы тут собрались специально, чтобы меня просвещать!

Ну, у него-то улыбка была просто ослепительная, особенно когда он вот так, простодушно и обезоруживающе, улыбался, без всякой иронии, и его наивные, невидящие глаза тоже весело щурились.

Нет, недаром он мне так понравился сначала – отличный все же парень, по существу! Эх, так я его с тех пор и не повидал...

Когда Роберт это сказал, все заулыбались, а Славка радостно завопил:

– "Блаженство истины безмерно превосходит все радости", как сказал Будда!

"Он уж и до Будды добрался!" – подумал я с тихим ужасом.

Иван Иванович посмотрел на Славку так, будто впервые его заметил, и с отчетливой ноткой уважения спросил:

– А кстати: не помните ли вы изречение Будды о том, что все живое противится страданию? Я его в свое время не записал, а жаль...

Славка прижмурил глаза, покопался в памяти и уверенно продекламировал:

– "Все живое отвращается от страдания, все живое дорожит своей жизнью; пойми же самого себя в каждом живом существе – не убивай и не причиняй смерти!" Да я вам сейчас это запишу! – сказал он, видя, что Иван Иванович достает авторучку.

– Спасибо! Вот молодчина! – обрадовался Иван Иванович. – Ну и память же у вас!.. Да, так знаете, – обратился он к Роберту, – вы все же ошибаетесь, хотя с виду оно так: мы всё знаем, а вас просвещаем. Но на деле-то мы сами тут на ходу не то что учимся, но додумываем некоторые мысли... По крайней мере, я... Ну да, вот и вы тоже, – сказал он, заметив кивок Виктора. – Как я понимаю, тут большинство друг с другом незнакомо, а просто встретились единомышленники и обрадовались, что можно поговорить на самую свою заветную тему...

– "Свобода объявлять свои мысли составляет существенное право гражданина", как сказал Вольтер, – немедленно встрял Славка, не очень-то удачно, по-моему.

– Это новая для меня область знаний и представлений, новая система аргументации, и я сначала даже не принимал все это всерьез, считал вас всех чудаками, а потому, наверное, выглядел дурак дураком, – медленно, слегка морща лоб от усилия, говорил Роберт. – Понимаете, я, собственно, старался разобраться в себе и в своих представлениях о жизни, поэтому больше молчал, а если время от времени и говорил, то обычно первое, что в голову пришло, просто чтобы подзадорить вас, поддержать разговор. А вы, – он обратился ко мне, – своим замечанием о телепатии попали в яблочко. Я как раз тогда старался честно сопоставить наши и ваши цели, наше и ваше положение, и мне казалось, что общего тут очень много...

– Ну, по вашему виду и по вашим репликам этого угадать нельзя было! – не утерпел я. – Мне, наоборот, казалось, что вам все это не по душе и вы ждете наиболее подходящий момент, чтобы встать и уйти.

Роберт хмыкнул и пробормотал, что внешность вообще обманчива, но что иногда он и вправду подумывал, не уйти ли, у него одна встреча была назначена...

После этой исповеди все как-то оживились и повеселели. Славка предложил чуточку выпить – он, конечно, успел заметить, что у меня в холодильнике стоит бутылка "Цинандали". Мы решили, что действительно: сколько можно хлебать кофе! Достал я вино, разлили мы его по бокалам, на семерых было явно маловато, но разговор сразу опять пошел интересный, и никому не захотелось жертвовать собой и бегать в "Гастроном", пока другие тут будут наслаждаться разговорами. Так мы и сидели с пустыми бокалами. Стемнело, я включил свет, небо за окнами стало фиолетово-синим, от прудов и зелени Зоопарка тянуло запахом влаги и свежестью. Лето уже началось, но жара и духота еще не мучили, и вообще это был очень какой-то хороший вечер по всем параметрам.

А говорили мы тогда в основном о будущем. О том, как можно решить в перспективе проблему мирного сосуществования человека с природой Земли. Это Виктор повернул так разговор. И все были, наверное, благодарны ему: уж слишком мучительно было говорить о жестокостях. А роль оппонента добровольно принял на себя Славка: он начал подзуживать Виктора явно из желания подурачиться, но за это ему попутно слегка всыпали.

– Ладно, попробуем сконструировать картину жизни в Эпоху Мирного Симбиоза лет примерно через сто, – весело и деловито говорил Виктор. – Конечно, тут надо сделать два допущения. Первое: за это время не будет в этой отрасли открытия, принципиально изменяющего все наши представления о вещах. Скорей всего, оно будет, и неплохо бы ему совершиться, а то мы тыкаемся, как слепые щенята. Но принципиально новые вещи угадать нельзя – иначе они не были бы принципиально новыми. Поэтому будем исходить лишь из того, что можно предугадать с достаточной вероятностью. Второе допущение: люди в основном разберутся за это время, что к чему и почему, и в сфере социологии, и в сфере морали. Ну, наметим хотя бы такое соотношение: тогдашний средний человек будет стоять примерно на уровне самых лучших, редкостно хороших и умных людей нашего времени.

– Легкое ли дело! – с сомнением заметил Иван Иванович. – Не слишком ли короткий срок вы наметили – по крайней мере, для решения моральных проблем?

– Согласен. Моральные проблемы полностью не будут решены к тому времени. То есть, конечно, речь идет о тех проблемах, которые нам известны сегодня и которые существуют очень давно, потому что в будущем наверняка возникнут иные проблемы, которых мы сейчас и предугадать не можем. Но все же будет создана надежная социальная база для их решения, для ликвидации моральных пережитков прошлого. В целом человечество будет жить по справедливости, как ему давно бы положено жить. Ну, без войн, без классовых и расовых конфликтов, без эксплуатации, – и, само собой, будет сыто, одето, обуто, всячески ухожено, перестанет опасаться всяких там эпидемий, инфарктов, инсультов, раков, а будет сплошная санитария, гигиена и профилактика на самом высоком уровне.

– Это ты, брат, что-то больно много захотел! – усомнился Славка.

– А ничего не много. Это все само собой даже наладится, если мы справимся с войной и всяческим неравенством.

– Кто это – мы? – дурашливо поинтересовался Славка.

– Как – кто? Ну, мы – в смысле: все, кто живет сейчас на планете Земля. В том числе и мы с тобой.

– Привет! А я-то что могу сделать?

– Ну-ну, не прибедняйся, не люблю я этого. А что, за тебя кто-то ишачить должен? Я лично, может? Так у меня и своих дел вполне хватает.

– Иди ты! – Славка захохотал. – Брось меня агитировать, лучше про зверей расскажи. А про коммунизм и борьбу за мир я и сам как-нибудь осознаю.

– Осознаёшь ты, похоже! – фыркнул Виктор. – Смотри, вон у Барса вид интеллектуала по сравнению с тобой. Слушает внимательно, вовсю светит глазищами, не ржет, как конь...

– Только еще не хватало, чтобы он ржал! – с искренним испугом сказал Славка.

Барс сидел рядом со мной на тахте и будто бы действительно старался понять, о чем мы говорим: переводил взгляд то на Славку, то на Виктора и иногда тяжело вздыхал. Под его полосатым плоским лбом явно шла напряженная умственная работа. Мне, как обычно в эти дни, стало его жаль.

– Брось, кот, не слушай ты их! – тихо сказал я и почесал его за ухом.

Однако Барс недовольно дернулся и отвел голову от моих пальцев. Правда, он тут же смущенно мяукнул и боднул головой мою руку, но я ему сейчас мешал своими неуместными нежностями, это было яснее ясного. Мешал мыслить, что ли...

Тут позвонили, я пошел открывать и увидел Валерку и еще какого-то белобрысого мальчугана с большой плетеной корзинкой в руках. Корзинка сверху была затянута цветастым драным ситчиком и как-то странно колыхалась. Я уж сразу понял, в чем дело.

– Кота, что ли, принесли? – с неодобрением спросил я, глядя на корзинку. – Или кто там у вас?

– Кот! – с гордостью ответил Валерка. – Но какой! Гениальный!

Белобрысый мальчуган громко шмыгнул носом и при этом сильно накренил корзинку. Сбоку из-под ситца высунулась черная кошачья лапа и судорожно вцепилась в борт корзинки. Судя по лапе, котище был громадный, побольше Барса. Я вздохнул.

– Ну, ребята, сами ведь слышите: у меня гости, не могу я сейчас заниматься с вашим котом, хоть он и гениальный.

– Ладно, мы его пока к нам отнесем, – решил Валерка. – А вы потом зайдите, когда ваши гости уйдут. Ладно?

– Да не знаю я, когда они уйдут! – взмолился я. – И устал я до смерти. Давайте, ребята, на завтра лучше уговоримся.

– До завтра они его пришибут сто раз! – хрипло сказал белобрысый мальчуган.

И я вдруг понял, что он плачет, потому и шмыгает носом.

– Ладно, давай к Валерке, я приду потом, – пообещал я. – Только не реви. Тебя как зовут?.. Герка? Герман? Ну вот, тезка космонавта, не разводи сырость, а то своего гениального кота насквозь промочишь, и он простудится. Иди-иди, я же сказал: приду, только не скоро, у нас тут разговор серьезный.

Мальчишки пошли к квартире Соколовых, и Герка все шмыгал носом.

– А кто хочет пришибить кота? – спросил я им вслед.

– Да все они! – с тоской прохрипел Герка. – В особенности бабка: в окно выбросить пообещалась, с восьмого этажа. А чем Мурчик виноватый?

– Ничем! – твердо заявил я, не подозревая, что меня ждет часом-двумя позже. – Идите, я приду. Тогда сообразим, что делать.

Глава одиннадцатая

Под всякой бездной раскрывается другая, еще более глубокая.
Р.У. Эмерсон
Собственно говоря, лишь очень немногие живут сегодняшним днем. Большинство готовится жить позднее.
Джонатан Свифт

Когда я вернулся в комнату, спор шел вовсю. Начало я записываю с магнитофона.

– Ну ладно, продолжим прогнозирование, – сказал Виктор. – Значит, при существующих уже сейчас предпосылках пути решения нашей проблемы могут быть примерно такими. Создается синтетическая пища – в первую очередь для людей и вообще для плотоядных.

Славка демонстративно охнул.

– Тоже мне великий гурман из студенческой столовой! – презрительно покосился на него Виктор. – Не изображай трагедию, все будет куда вкуснее и питательнее, чем в нашей теперешней жизни, а на первых порах наверняка будут имитировать всякие бифштексы-рамштексы и прочих цыпленков табака.

– А потом, значит, плюнут на эти нежности? – поинтересовался Славка.

– На твой век хватит, не беспокойся. А потом будет что-нибудь поинтереснее. Потому что исчезнет психологическая потребность в мясе как в таковом. А из его компонентов, необходимых для нашего организма, можно соорудить мало ли что – желе со вкусом тропических фруктов, например.

– Вы правы, – серьезно сказал Иван Иванович, – это абсолютно необходимое условие для решения проблемы. Но не единственное, конечно...

Славка слушал и все время забавно подергивал носом и губами, как кролик, – это означало, что он соображает, как бы получше срезать оппонента.

– Ну ладно! – сказал он наконец. – Значит, коров, свиней и барашков кушать не будем. Ни мы, ни волки, ни медведи. А будем жить одной семьей, как поется в песне Новеллы Матвеевой: "Так живут одной семьею, как хорошие соседи, люди, кони и медведи!". Только, по-моему, слишком большая семья получится, если в мировом масштабе. Коров этих будет – не протолкнешься. А зачем они тогда будут? Ну, барашки еще на шерсть, на овчину пойдут...

– Шерсть! – с презрением возразил Виктор. – Да уже сейчас есть поролоновые прослойки, объемная пряжа и нетканые материалы, а к концу века – ну кто тогда будет интересоваться овечьей шерстью!

– Тем более. Что же все-таки будет с барашками и лошадками? Одичают, будут жить, как до появления человека? Пастись табунами и стадами в бескрайних степных просторах? А где их взять, эти просторы?

Может, это было и правильное соображение, но слова Славки мне что-то мучительно напоминали. Стоп, стоп, это, кажется...

– Славка, ты рассуждаешь, как... как этот самый чеховский герой...

Но Славка моментально перебил меня.

– Не напрягайся, старик! – лучезарно улыбнулся он. – Я тебе друг и двоюродный брат, я помогу, верь! Ты хотел сказать: как печенег, Жмухин. Верно?

– Верно... – удивленно пробормотал я, и опять мне подумалось, что Славка куда умнее, чем обычно кажется.

– Так чего же мучиться? – беспечно сказал Славка. – Берем с этих многоуважаемых полок восьмой том сочинений А.П. Чехова, открываем его на рассказе "Печенег", и что же мы видим? Мы видим, как весьма и весьма несимпатичный обитатель Российской империи Иван Абрамыч Жмухин, отставной казачий офицер, беседует с другим, несколько более симпатичным обитателем той же империи. И узнает этот самый Жмухин, что его собеседник – вегетарианец, и даже, в общем-то, одобряет его: "Что ж? Это хорошо. Не все же резать и стрелять, знаете ли, надо когда-нибудь и угомониться, дать покой и тварям". Но дальше этот малопочтенный субъект интересуется примерно тем же, чем и я... Это ты правильно подметил, старик! Берет он проблему несколько более узко, в субъективно-эмоциональном плане, но суть от этого не меняется...

– А ну-ка, прочти! – заинтересовался Виктор. – Не помню что-то.

Славка начал читать хрипловатым баском, изображая "печенега":

– "Я все это понимаю очень хорошо... только вот одного, признаться, не могу понять: если, положим, знаете ли, все люди перестанут есть мясо, то куда денутся тогда домашние животные, например, куры, гуси?

– Куры и гуси будут жить на воле, как дикие.

– Теперь понимаю. В самом деле, живут вороны и галки и обходятся же без нас. Да... И куры, и гуси, и зайчики, все будут жить на воле, радоваться, знаете ли, и бога прославлять, и не будут они нас бояться. Настанет мир и тишина. Только вот, знаете ли, одного не могу понять, – продолжал Жмухин, взглянув на ветчину. – Со свиньями как быть? Куда их?

– И они так же, как все, то есть и они на воле.

– Так. Да. Но позвольте, ведь если их не резать, то они размножатся, знаете ли, тогда прощайся с лугами и огородами. Ведь свинья, ежели пустить ее на волю и не присмотреть за ней, все вам попортит в один день. Свинья и есть свинья, и недаром ее свиньей прозвали..." Ну и дальше он все насчет свиней беспокоится: они ему всю картину будущего мирного сосуществования портят, – сказал Славка, полистав книгу. – "Время, когда люди не будут убивать друг друга и животных, рано или поздно настанет, иначе и быть не может, и он воображал себе это время и ясно представлял самого себя, живущего в мире со всеми животными, и вдруг опять вспомнил про свиней, и у него в голове все перепуталось". И опять он к этому своему разнесчастному гостю пристает: "Конечно, я понимаю. Всякое животное должно жить на свободе, пользоваться жизнью; только не понимаю, как может свинья ходить, где ей угодно без присмотра..." Ну вот! – Славка отложил Чехова. – Старик Жмухин – не орел, что и говорить. И со свиньями у него определенно были какие-то личные счеты. Но если на современном уровне рассмотреть эту проблему, так что получается?

– Действительно! – Это заговорил долго молчавший Роберт. – Свиньи – это что! А вот, например, медведи или тигры там всякие? У людей всемирный коммунизм будет, но тигру этого ведь не втолкуешь?

– Втолкуем! – не то в шутку, не то всерьез пообещал Виктор. – Обучим разговаривать, как вот Барса...

Славка покатился со смеху.

– Ну и красотища будет, если все они заговорят, представляю! Но толку-то что? Люди сколько тысяч лет разговаривают и даже пишут, а все никак не сговорятся между собой. Думаешь, медведи и тигры умнее нас окажутся?

– Тоже не исключено, – весело ответил Виктор: Славку он явно не принимал всерьез, хоть тот и говорил о довольно существенных проблемах. – Дельфины уже, по-видимому, умнее нас. По крайней мере, порядочнее и благороднее...

– Простаки они, твои дельфины! Это ж надо – так доверять людям!

– Ну и что? Я сам простак не меньше. С тобой вот говорю, как дельфин с дельфином, а ты ведь кто?

– Уж ясно, не дельфин! – радостно ухмыляясь, заверил Славка.

– Ну, если ты не дельфин, так будь по крайней мере человеком; это моя личная к тебе просьба.

– Ладно, Витенька, буду! – задушевно произнес Славка. – Для тебя я на все готов, такое вот дело. Но ты все же выскажись поподробнее об этой самой Эпохе Мирного Симбиоза. А то я как начну это воображать, так у меня немедленно все в голове путается, в точности, как у Жмухина.

– А я тебе что, пророк? – Виктор усмехнулся. – Ну, впрочем, попробовать можно. Вот Иван Иванович меня поправит, если что не так...

Меня уже перестало удивлять, что Виктор с Иваном Ивановичем разговаривают, как давние знакомые и верные друзья. Впрочем, в ответ на эту реплику Виктора Иван Иванович слегка улыбнулся и развел руками – мол, а я-то почем знаю?

– Примерно такая картина будет, по-моему, – заговорил Виктор, сосредоточенно глядя куда-то в угол комнаты. – Значит, подкормка синтетическими продуктами, это первым делом. Наверное, в этой пище поначалу тоже будет широко применяться имитация – запах мяса, хрящи, жилы, кости, чтобы клыки и когти на них точить. Но исчезнет стимул к погоне, к нападению, и реакция на запах крови – тоже.

– Это каким же образом? – поинтересовался Славка.

– Во-первых, незачем будет. Сытый хищник и сейчас не интересуется добычей. А прочно привыкший к сытости, к обеспеченной кормежке – тем более. Книгу Хантера "Охотник" читали? Там описывается, как в одном из африканских заповедников львы, услышав, что снижается самолет, бегут к месту посадки и ложатся вокруг – ждут пищи. Там даже снимали обед со львами: длинный деревянный стол, на одном конце обедают люди, на другом – львы.

– Вот это картинка! – восхитился Роберт.

– Кроме того, – продолжал Виктор, – будут либо специальные добавки к пище, снижающие кровожадность и агрессивность, либо телепатия плюс гипноз – вот почему меня Барс особенно интересует! А возможно, научатся воздействовать на определенные участки мозга без теперешнего примитивного вживления электродов, на расстоянии. Будут посылать импульсы, гасящие злобу и страх, научатся прочно закреплять их в психике. И всё. Или, может, какая-то прививка...

– Бетризация? Как у Лема? – ужаснулся Славка.

– А что? Бетризация оказалась в конечном счете злом для людей. А для животных такая прививка, возможно, подошла бы в самый раз...

Славка набрал воздуху в легкие, а потом с шумом его выдохнул.

– Нет, все это выглядит распрекрасно и распрелестно, а я все же думаю, что старик Жмухин был в чем-то прав. Не насчет именно свиней, а вообще. Насчет того, что животные на воле размножатся и всё пожрут и потопчут, а потом сами же будут подыхать с голоду. Нет, правда, ты представляешь, старик, сколько милых соседей появится у нас на планете Земля при таких роскошных условиях? Ни человек их не убивает, ни другие звери: эти самые агрессивные инстинкты, говоришь, будут сняты. Болезней тоже, дело ясное, не будет – с эпизоотиями научатся к тому времени справляться запросто, в два счета, жить наши дорогие соседи будут дольше, плодиться обильнее... Братцы, да вы вдумайтесь в это дело хоть чуточку: ведь одни козы и кролики могут превратить Землю в сплошную пустыню, если им дать такую полную волю, – ни врагов, ни болезней и жратвы невпроворот!

Говорил Славка все это своим обычным дурашливым тоном, но аргументы его показались мне серьезными. Да и не только мне – Иван Иванович тоже, оказывается, засомневался.

– Это я, между прочим, еще не продумал как следует, – сказал он, словно извиняясь. – А вы, Виктор? Проблема существенная. Тем более, что и человечество растет в стремительном темпе, и нужно будет осваивать всё новые территории на суше и на море для человека...

По-моему, Виктор тоже не успел это продумать. Он явно замялся, но сдаваться не хотел.

– Это, я думаю, не так уж сложно, – бодро заявил он. – Можно не сомневаться. Тоже – либо периодические добавки в пищу для временной стерилизации, либо воздействие на мозг. Вернее, мне кажется, первое. Это биохимики организуют еще при нас – в том числе и для человека. Но с людьми дело посложнее в смысле психологическом. Тем более, что есть и такое мнение – мол, нечего бояться демографического взрыва и пускай человечество растет себе вволю, поскольку ему предназначено завоевать космическое пространство и рассеяться чуть ли не по всей Галактике. Это, положим, еще бабушка надвое сказала, можно ли человечеству во имя такой отдаленной и все же проблематичной цели игнорировать сегодняшние и завтрашние, вполне реальные и неизбежные последствия бесконтрольной рождаемости. Но, во всяком случае, насчет зверей – тут дело куда проще...

И тут Роберт сделал очень толковый ход.

– Тогда, будьте любезны, объясните мне следующее, – сказал он вежливо и холодно, уставив на Виктора свои шикарные непроницаемые очки. – Значит, все же вы не считаете, что животные имеют равные с людьми права на жизнь? За них, значит, можно и нужно решать?

Виктор сразу оценил точность попадания и несколько опешил, даже рот приоткрыл. Славка радостно крикнул:

– Тама!

Иван Иванович усмехнулся и покрутил головой, а Галя и Володя переглянулись и ожидающе уставились на Виктора.

Виктор собрался с мыслями и осторожно заговорил:

– Н-ну, возражение остроумное и в принципе, вероятно, правильное. Но что бы мы ни думали о потенциальной способности животных мыслить, ясно, что на данном этапе они не способны решать свою судьбу – ну, судьбу хотя бы своего вида – самостоятельно. Тут им необходимо помочь, для их же пользы.

– Так-так! – уже откровенно радуясь, сказал Роберт. – Ход рассуждений знакомый. Вот, например, английские колонизаторы считали, что Индию населяют дети – этакие даже симпатичные, но неразумные и ими надо руководить, иначе будет плохо. Скажете – так то колонизаторы, акулы капитализма, ничего они такого вовсе не думали, а трепались, чтобы прикрывать свои хищнические действия! Ну, а Редьярд Киплинг? Он-то был не хищник и не бессовестный трепач, а большой поэт, и Индию он превосходно знал и любил, и к местному населению относился хорошо, а ведь воспевал это самое "бремя белых" – мол, белые должны, даже ценой своей жизни, помогать отсталым народам, нести им свет разума, гуманности, порядка. На явной лжи большой поэзии не построишь – значит, было и у него, и у других искреннее убеждение? А джентльмены из Южных Штатов, которые насмерть сражались против северян, чтобы отстоять рабовладельчество? Многие из них наверняка и вправду верили, что негры – это большие дети, и если их отпустить на свободу, то они совсем пропадут без своих белых опекунов и хозяев. Тоже об этом песни пели и книги писали.

– Верно, был роман с такой подкладкой даже в нашу эпоху, и фильм-боевик по нему Голливуд сделал, с Вивьен Ли и Кларком Гейблом в главных ролях, – сказал Виктор. – Чувствительный такой фильм, я его в Польше видел... Но вы это, собственно, к чему говорите? Ведь у Индии к приходу англичан была не только письменность, но и древняя культура, высокое искусство, были свои нравы и обычаи, религиозные и моральные убеждения...

– Например, деление на касты или сжигание вдов на кострах, – с невинным видом вставил Славка, явно наслаждавшийся спором.

– Ну, были и вредные, реакционные обычаи, что ж из этого? Англичане-то что, ангелами с небес к ним явились? – нетерпеливо возразил Виктор. – И с неграми в Америке тоже дело ясное – они равноправные граждане Соединенных Штатов, а то, что творят там расисты, особенно на Юге, есть прямое нарушение и американской конституции, и элементарных моральных норм. Вообще проблему вы затронули сложную, а примеры привели неудачные. Надо брать казусы, так сказать, пограничные... ну, например, племена, живущие сейчас на уровне каменного века...

– Или гипотетическую ситуацию, созданную Веркором в книге "Люди или животные?", – вставил Иван Иванович. – Когда вообще неясно, как же расценивать эти существа – как людей или как животных.

– Сейчас существует уже реальный вариант такой ситуации: дельфины! – вдруг сказал упорно молчавший Володя. – И даже посложнее, чем у Веркора. Его тропи – это переходный этап между людьми и обезьянами, и так как они полностью человекообразны, то все же легче определить, свершился ли тут переход к людям или нет. А дельфины – это принципиально иной разум и иные принципы организации... если у дельфинов имеются эти принципы.

– Веркор показывает, что вот именно очень трудно определить, практически даже невозможно, где граница между человеком и животным, – заметил Иван Иванович. – А насчет разума дельфинов пока все же не очень ясно... Хорошо, что хоть их перестали убивать!

– Н-да, тысячелетия понадобились, чтобы "царь природы" хоть до этого додумался! – хмуро сказал Виктор.

– Местами! – захохотал Славка. – Местами, говорю, додумался. Мы, например, в Черном море дельфинов перестали ловить, а турки почем зря их хватают. И мне лично неясно, а что же делается в Белом море и прочих полярных морях с белухами? Они ведь тоже дельфины и тоже мыслят... А их продолжают... это самое... промышлять! Но, ребята, Леонид Андреев правильно посоветовал: "Чтобы идти вперед, чаще оглядывайтесь назад, ибо иначе вы забудете, откуда вышли и куда вам нужно идти". Это я к тому, что вы здорово отвлеклись от основной темы, а она меня интересует.

– Меня тоже! – поддержал его Роберт. – Давайте-ка подытожим кое-что. Значит, во-первых, ясно, что неясно, имеет ли право человек по своему собственному усмотрению бесконтрольно командовать животными – насильно, хоть и безболезненно изменять их нравы и обычаи, регулировать размножение и так далее. Во-вторых...

– Да бросьте вы, это же несерьезная постановка вопроса! – с досадой перебил Виктор. – А что же вы предлагаете: пускай животные сами решают, как им быть: кушать друг друга или нет и тому подобное? И как они это смогут решить и высказать, по-вашему?

Славка взвыл от восторга.

– А что, ребята! – завопил он. – Это же блеск! Например, созвать Всеиндийское совещание тигров с делегатами из Уссурийского сообщества. И пускай они голосуют, черти полосатые! Лапу им, что ли, трудно поднять? Слоны смогут хоботом голосовать, птицы – крыльями...

– ...а рыбы – хвостом! – закончил Виктор. – Но что, если, к примеру, в Африке антилопы проголосуют за то, чтобы леопарды и львы их не трогали и питались фруктами, а желтые и пестрые кисоньки, наоборот, захотят, чтобы антилопы от них не бегали сломя голову, а вели бы себя корректно и ждали, когда к ним подойдут поприветствовать?

– Одно утешение – что ни лев, ни леопард не способны на такое жестокое лицемерие, – сказал Иван Иванович. – Это уж действительно привилегия человека. Но Виктор прав. Да вы, Роберт, по-моему, и затеяли этот спор больше из озорства.

– Ну почему? – возразил Роберт преувеличенно серьезным тоном. – Вы же тут говорили о правах животных на жизнь и счастье и даже об их разуме... Ну, хотя бы по поводу Барса. – Он поглядел на Барса, и тот коротко мурлыкнул ему в ответ. – Вот я и поинтересовался: а как же совместить такое открытое командование с призывами к равноправию?..

– Вот еще демагог на мою голову выискался! – перебил его Виктор. – Да ведь если животные и мыслят, то максимум на уровне ребенка трех-четырех лет. Это, наверное, завышенное определение, но примем хотя бы его. Маленький ребенок сам не может ни решать свою судьбу, ни думать о судьбе всех детей Земли, тем более в деловом плане. Руководить им необходимо, и это не насилие, а забота и защита.

– Плохая аналогия! – заявил Роберт. – Ребенок самостоятельно жить не может, а зверь может. Тому же льву или слону, да хотя бы и оленю либо лебедю ваша забота нужна, как рыбке зонтик.

– Ну и что же вы предлагаете? Вести агитацию и пропаганду среди зверей, чтобы они сами осознали полезность реформ?

Роберт вдруг снял очки и широко улыбнулся.

– Ничего я, ребята, не предлагаю! – признался он. – Иван Иванович прав: просто заметил я слабинку в ваших рассуждениях и решил позабавиться логической дуэлью. Вы, надеюсь, не очень на меня разозлились за это?

Виктор промолчал: он, по-моему, все же разозлился. Но тут снова заговорил Володя и с обычной своей солидностью заверил, что проблему Роберт затронул очень интересную, пускай и в шутку, и спорить о ней полезно и необходимо, поскольку она не решена, а решать ее придется если не сегодня, так завтра, ну и так далее, и все он сказал правильно, и все были довольны.

Это я передаю уже своими словами, потому что где-то в начале Володиного выступления у Славки кончилась пленка, а когда он обнаружил это и ухнул от досады, все вдруг сообразили, что уже поздно и давно пора по домам. Вон даже Барса умучили – спит, бедняга, как убитый, а ведь до чего интересовался разговором.

Если вдуматься, так это был самый счастливый мой вечер за весь, так сказать, истекший период. То есть период-то вовсе не истекший, и как выйду я из больницы, так на меня вся эта история обрушится даже с удвоенной силой. А вечер действительно был хороший, и интересный очень, и какой-то... компанейский, что ли. Нет, не то слово. Не знаю, как выразить. Мы – все вместе, даже Володя, хотя он больше помалкивал и думал о чем-то своем, – находились в этот вечер словно в каком-то особом мире, более высокого порядка, чем обычный. Нет, мир – это тоже неподходящее слово, мы были в том же мире, где и все, и говорили об очень невеселых делах этого мира. Но наши мысли, сталкиваясь и перекрещиваясь, будто бы образовали поле – нейтринное, гравитационное или еще какое-то. И все мы испытывали воздействие этого поля и мыслили как-то интенсивнее и смелее, чем обычно.

Глава двенадцатая

Хотя и дурак и умный смотрят на одно и то же дерево, дураку оно кажется совсем иным, чем умному.
Уильям Бленк
Есть вещи, которые даже безголовым приходят в голову.
Эжен Ионеско

Проводив гостей, я глянул на часы и охнул – десять минут двенадцатого. К Соколовым и звонить уже неудобно, а я ведь обещал прийти... И Герка этот со своим гениальным котом, наверное, меня презирает... Тьфу ты, вот несчастье!

Пока я так стоял на площадке и раздумывал, дверь квартиры Соколовых тихонько приоткрылась, и я услышал шепот:

– Да вот он стоит. Ну, иди, чего же ты?

Потом Валерка вытолкнул на площадку хмурого Герку все с той же шевелящейся корзиной в руках.

– Игорь Николаевич, у нас уже все спят, – громко зашептал Валерка, подойдя ко мне. – Ну, можно к вам?

– А Барс как же? – неуверенно возразил я, кивая на корзинку.

– Так вы ему внушите! А потом они с Мурчиком определенно подружатся. Мурчик, он такой... Вы даже просто не представляете себе, какой он!

– Ну идемте, – сказал я, сдаваясь: что было делать!

Из передней я осторожно заглянул в большую комнату – Барс крепко спал на тахте. Я знал, что вскоре он встанет, потребует еды и чтоб была застлана постель: он привык спать у меня в ногах и всегда часов в десять-одиннадцать вечера начинал ныть, чтобы стелили поскорей – спать, мол, хочется. Но пока он спал, можно было отложить внушение, я и без того устал.

Мы пошли в мамину комнату. Я уселся в кресло под торшером и лениво смотрел, как Герка отвязывает ситцевую покрышку со своей плетенки. Герка был парнишка малорослый, щупленький. Я сначала решил, что ему лет десять, а оказалось, что он ровесник и одноклассник Валерки. Вообще я сначала отнесся к нему несерьезно и даже слегка пренебрежительно за то, что он так вот, в открытую плакал при посторонних. И тоже это было неверно с моей стороны, как вскоре выяснилось.

Герка откинул покрышку, и из корзинки медленно поднялась черная кошачья голова; кот сел, с достоинством оглядел всю комнату, потом уставился на меня.

– Ну, вылезай, друг, давай знакомиться! – сказал я, тоже с интересом глядя на него.

Кот положил лапу на край корзинки, но тут же убрал ее и, коротко мурлыкнув, поднял глаза на Герку.

Герка осторожно вынул кота из корзинки и поставил на пол.

– Это Мурчик не хочет корзинку опрокидывать, – сказал он.

– Ну да? – усомнился я. – А почему?

– Он не любит, когда шум и беспорядок, – вдумчиво пояснил Герка. – И потом ему неудобно перед вами, что он неаккуратно вылезет.

– Ну и ну! – сказал я с сомнением. – Какой кошачий маркиз, подумаешь!

Валерка хихикнул, но тут же серьезно заверил:

– Правда, правда, такой уж он! Я сам наблюдал.

– А мебель он дерет, твой маркиз? – осведомился я.

– Не-а. У него доска для когтей есть! – с гордостью ответил Герка.

Мурчик еще раз медленно оглядел комнату, потом подошел ко мне. Впечатление он производил величественное и несколько мрачное. Во-первых, он был невероятно большой, попросту гигант, я таких котов даже и не видел никогда; к тому же гладкошерстый, без всякой пушистости, увеличивающей подлинные размеры: кот в натуральную величину, с крепкими мускулами, атласисто переливающимися под холеной шкуркой. Во-вторых, Мурчик был беспросветно черный и блестящий, как антрацит. Идеально черный. Даже ноздри и губы у него были черные. И громадные круглые глаза его сейчас казались черными: зрачки к вечеру разлились, вокруг них оставалось лишь узкое зеленое кольцо радужки. Глаза эти поражали воображение, пожалуй, еще больше, чем гигантский рост: ярко горящие, очень умные и внимательные глаза. И вообще было что-то необычайное во всем облике этого черного гиганта. Я пригляделся. Нос у Мурчика был большой и не такой плоский, как у большинства котов, он выступал очень заметно, – должно быть, это придавало морде Мурчика особое выражение. Но было еще что-то, чего я не мог сразу определить. Впрочем, главное – глаза! Ох, и глазищи, красоты невероятной! И смотрит так, будто все понимает. У котов ведь обычно глаза немного стеклянные и взгляд будто равнодушный, по сравнению с преданными влажными глазами собак, и по цвету больше похожими на человеческие. Глаза Барса мне вначале тоже казались, я помню, не очень-то выразительными, а потом я уж привык и вроде стал понимать его взгляд – еще до всей истории, в пределах нормы, так сказать. А Мурчик меня сразу поразил – прямо колдовские глаза, да и сам он весь какой-то волшебный кот, как у Булгакова в "Мастере и Маргарите", только с явно выраженным трагическим и романтическим оттенком, без всякого шутовства, к которому был склонен булгаковский Бегемот.

– До чего ж ты картинный зверь! – с восторгом сказал я. – Тебя бы в кино снимать для какого-нибудь фильма-сказки... Знаешь, сцена в избушке у колдуньи или что-нибудь в этом духе.

Сказал я это просто так, не думая, и крайне удивился, когда Герка с отчаянием прошептал:

– Ну всё! Видишь, и он тоже...

А Валерка, тоже явно обескураженный, неуверенно утешил его:

– Да Игорь Николаевич это в шутку, чего ты!

– Конечно, в шутку! – поспешил заверить я. – А что? Объясните вы наконец, что случилось и почему вы так опасаетесь за Мурчика?

– Ну, говори, чего же ты! – подбодрил приятеля Валерка.

– Его убить хотят! – хриплым шепотом ответил Герка.

– Кто?!

– Теперь уже все. И отец, и мать, и Ленка даже. А все бабка.

Дело было дурацки-нелепое, как мне показалось сначала.

Герка с самых малых лет любил животных, но жило его семейство вчетвером в одной комнатушке, да еще в густо населенной коммунальной квартире. А года два назад переехали они сюда, в отдельную двухкомнатную квартиру, и Герка немедленно завел себе кота и аквариум. Сначала-то он хотел собаку-овчарку, но родители были против, а теперь ему никакой и собаки не надо – Мурчик лучше кого угодно. А три дня назад приехала к ним бабка, отцова мать. Она жила у дочери, та померла, зять женился на другой, – она и перебралась к сыну.

– Мало того, что аквариум в угол велела задвинуть, а на его место свой сундук установила, – хмуро хрипел Герка, глядя в пол, – так еще Мурчика сразу начала обзывать: "Нечистая сила, вражий дух, домовой!" Чего только не придумает! Ей все не так; что он черный весь, что он такой крупный, и аппетит у него хороший, что он умный... умней ее, вот ей и обидно! А главное-то...

Тут Герка запнулся, а я и не подозревал почему.

– Так что же она все-таки хочет?

Герка с отчаянием махнул рукой.

– Да ей чего только в голову не лезет! То говорит: "Вон его, чтоб его духу не было, я к нему притронуться даже боюсь!" И веником на него замахивается, в дверь его выгоняет. То ничего она не боится, а норовит ухватить Мурчика и выбросить в окно. А то еще говорит, что воротник себе на шубу из него сделает...

– А ваши что же?

– Сначала-то они вроде ничего, даже ее воспитывали: "Ладно, мамаша, вы привыкнете, кот смирный, чистенький, а что ест много, так мы с голоду не пропадаем". Это ей отец говорил. А потом дальше – больше... все на ее сторону перешли и в рот ей смотрят, что она скажет. Боятся вроде ее. А сейчас вечером отец сказал, что либо я кота должен завтра же отнести врачам на исследование, либо он сам его пришибет. Даже вот эту корзинку мама уже приспособила, чтобы его нести.

– Ну и снеси его в ветеринарную поликлинику, я знаю очень хорошего врача. А Мурчик что, вправду болен?

– Да не болен он ничем! – страдальчески морщась, прохрипел Герка.

– Они его не с целью лечить, – разъяснил Валерка, – и не в поликлинику, а завтра Геркин отец узнает, где исследования делают над животными, и чтобы туда Мурчика снести, а там его будут мучить и резать, пока не убьют совсем.

Герка всхлипнул и басом сказал:

– А я ему тогда говорю, что если они на такое пойдут, так я бабку сам из окна выброшу и никогда они меня больше не увидят, потому что я не знаю, что с собой сделаю! А он мне как врежет по уху, так я даже к стенке отлетел. А я сунул Мурчика в корзинку – и на улицу. Ходил-ходил, потом надумал к Валерке пойти, а он меня – к вам...

Я все еще ничего не понимал в этой истории. Ну, темная, дикая баба боится черного кота-это понятно: но при чем тут исследования?

Мурчик сидел и глядел то на меня, то на Герку. Он явно волновался. Длинный блестящий хвост его нервно подрагивал, верхняя губа слегка вздрагивала, обнажая клыки. И вообще я как-то чувствовал, что он волнуется. Именно вот: чувствовал! Теперь я понял, что воспринимаю настроение этого кота прямиком, что у меня с ним сразу установился двусторонний телепатический контакт, которого не было с Барсом. Или, может, односторонний, только я воспринимаю излучения его психики, а я для него закрыт? Все равно интересно до крайности: ни с кем еще у меня так не было – ни из животных, ни из людей. Этот Мурчик просто сокровище, если так; надо будет с ним поработать. Я напряг внимание, даже глаза прикрыл и знаком попросил мальчишек сидеть тихо: мне не терпелось выяснить, можно ли воспринять мысли, если они, конечно, есть у кота? Но ничего я не уловил, кроме смеси тревоги и любопытства, и отключился.

– Но что же с ним все-таки? – спросил я.

– Да ну, Герка, чего ты резину тянешь, действительно! – сказал Валерка и пояснил мне: – Он вообще такой скрытный парень, с ума сойти! Мы с ним два года вместе учимся – и в шестом и в седьмом классе – и живем в одном дворе, а я про Мурчика ничего даже и не знал!

– Неправда, я тебе про него рассказывал! – угрюмо возразил Герка.

– Разве так рассказывают! Сказал, что есть кот Мурчик, черный – и все.

– А тогда ничего особенного еще и не было.

– А сейчас что особенное? – Я уже начал терять терпение. – Выскажись ты наконец, чего ходишь вокруг да около!

– Я сейчас... – угрюмо пообещал Герка и вдруг спросил: – А это правда, что ваш кот разговаривает?

– Не то чтобы разговаривает, но некоторые слова произносит. А что? Твой Мурчик тоже говорит?

– Не-а, говорить он не умеет, – с сожалением признался Герка. – Это нет!

– А что же он такое умеет? Ну, выкладывай, что ли!

Вместо ответа Герка посмотрел на Мурчика каким-то особым, напряженным взглядом и слегка пошевелил губами. Кот басисто мурлыкнул, поднялся на задние лапы; мелко и осторожно ступая, подошел ко мне вплотную и каким-то странным, неловким и в то же время величественным движением подал мне правую лапу. Я ошалел от неожиданности, машинально взял лапу и слегка пожал. Кот постоял еще секунды две, опираясь правой лапой о мою руку, а левую вытянув вперед, потом опустил обе лапы мне на колени, пристально поглядел мне в глаза и опять мурлыкнул на бархатистых басовых нотах. Потом он снял лапы с колен и солидно уселся на полу.

– Это что же, дрессировка? – изумленно осведомился я.

Герка замялся и опустил глаза.

– Не дрессировка это, а телепатия! – решительно заявил Валерка.

– Я не знаю, что это такое, – сказал наконец Герка. – Но только я послушал в классе, как Валерка про вашего Барса рассказывает, ну и подумал, что мой Мурчик небось не глупее вашего кота и контакт у меня с ним имеется. И сразу у нас стало получаться. Он даже веселей стал, живей. Ему очень нравится, что я с ним так вот... Но я пока никому не хотел говорить и от наших в секрете держал. А как эта бабка явилась, так она враз все заметила и шпионить за мной и за Мурчиком стала – куда ни пойдешь, хоть в ванную, хоть на балкон, она уж тут как тут: "Это ты что со своей поганью вытворяешь?" Сама она...

– Ну, ну, – успокоительно сказал я. – Человек она старый, необразованный...

– Есть бабки и постарше, да не такие злобные и вредные. Мурчика все у нас любили, а теперь... Ну, что ей Мурчик плохого сделал, чего она против него агитирует и агитирует?! – Герка опять шмыгнул носом и прерывисто вздохнул.

"Поговорить, что ли, с его отцом?" – думал я. Не очень-то мне хотелось с ним говорить – да и о чем говорить с человеком, который так бьет слабенького мальчишку, что тот к стене отлетает?

– Отец что, пьяный был, когда тебя ударил? – спросил я.

– Не-а... Он только по праздникам выпивает. И не дрался он никогда раньше. Это он очень уж освирепел, что я бабку обещался из окна выбросить.

– Погоди, а что же именно увидела бабка? – спохватился я. – И почему ей все так сразу поверили?

– Так они все сразу это увидали! – с отчаянием ответил Герка. – Я с ним на балконе занимался, никого дома вроде не было, а с улицы шум такой ужасный, я и не услыхал, как они все заявились. Бабка в первую очередь за мной шпионит: только я порог переступлю, она в переднюю вылазит и на меня таращится, будто бы насквозь глазами просверлить хочет. Наверное, она сразу подглядела нас с Мурчиком и всех привела, чтобы свое доказать. Гляжу: Мурчик вдруг перестал меня слушаться и смотрит вверх. – Я тоже посмотрел вверх – а я на корточках сидел – и вижу: стоят они все в ряд и кто в дверь, кто в окно глазеют на нас. И отец, и мать, и Ленка прямо с тренировки, с ракеткой в руках. И у всех такие лица сделались – у меня даже вот тут, в животе, похолодело.

– А что же вы такое делали с Мурчиком?

– Танцевал он... с платочком! – прохрипел Герка, глядя в пол.

– Ну да? – усомнился я. – Прямо так и танцевал?

Вместо ответа Герка опять начал пристально глядеть на кота. Кот мурлыкнул и встал. Потом поднялся на задние лапы и, слегка изгибаясь, начал медленно и довольно ритмично переступать лапами, двигаясь по кругу и повертываясь. Герка сунул ему в переднюю лапу кусочек белой тонкой ткани. Кот крепко зажал его когтями и время от времени, видимо повинуясь мысленным приказам Герки, слабо взмахивал лапой с платочком. Зрелище было очень впечатляющее, что и говорить. Но я заметил, что кот тяжело дышит.

– Хватит! – сказал я умоляюще. – Коту ведь трудно ходить на задних лапах – нашел ты тоже, чему его учить! Видишь, он устал!

Герка немедленно прекратил сеанс. И Мурчик, тяжело опустившись на все четыре лапы, тут же улегся. Бока у него ходуном ходили, но он явно не сердился – с нежностью поглядывал на своего хозяина и ласково мурлыкал.

– Он ничего, здоровый... – неуверенно пробормотал Герка. – А вообще я просто не знал, чему его можно обучать. К вам ходил, а вы сказали, что нельзя.

– Когда я это сказал? – искренне удивился я, но потом сообразил, что ко мне за эти дни куча народу пробивалась и все больше мальчишки, а я всех с ходу отсылал. – Ну да, ты, наверное, говорил, что Барса хочешь посмотреть? А если б сразу сказал, в чем дело...

– Да как-то неловко было.

– Эх ты, чудило! – покровительственно сказал Валерка. – Со мной бы хоть посоветовался, а то молчишь, как могила. Заявился только уж в крайности... Долго думал – быстро сообразил.

– А что Мурчик еще умеет? – поинтересовался я.

– Да разное... Так, ничего особенного! Я еще просто не успел даже придумать. Я же с ним всего четыре дня занимаюсь, и только один день более или менее на свободе был, а потом бабка приехала, пришлось все украдкой да урывками. Но тут ведь что самое главное: что он все понимает, о чем я думаю, и все готов сделать. Такой замечательный кот!

– Кот действительно замечательный! – согласился я. – А если я с ним попробую пару номеров проделать, для проверки, ты не будешь возражать?

– Не буду, – сказал Герка, но без особого энтузиазма.

Это, впрочем, можно было и не проверять: если уж меня более или менее слушались всякие случайные коты и собаки – ну, хотя бы тот боксер, которого я заставил подать лапу, – то Мурчик наверняка воспримет внушение. Но уж очень меня поразило, что я воспринимал эмоции Мурчика! Довольно смутно, но все же... нет, я не мог ошибиться: это от него шли ко мне эмоции – удовлетворение, что-то даже вроде гордости успехом, а рядом, подспудно, тревога, глухой страх.

– А ты его понимаешь? – спросил я Герку.

Герка быстро вскинул на меня глаза: он понял.

– Значит, вы тоже? – сказал он не то с радостью, не то с обидой. – Вот я же говорил Валерке, а он не верит.

– Потому что у вас этого нет, – поспешно ответил Валерка.

– А я что – эталон? Теперь и у меня есть.

– Ну, не говорил я вам, что Мурчик гениальный кот! – в восторге закричал Валерка.

– Ты как ему внушаешь: представляешь себе в уме всякие действия?

– Ага. Это Валерка рассказал, как вы делаете, вот я и попробовал. И сразу получилось. А потом я его начал учить танцевать, и вот...

– Но что же они подумали, твои родители? – недоумевал я. – Ты не мог им сказать, что это дрессировка?

– Да я говорю-говорю, а бабка все кричит: "Нет, это нечистая сила!"

– Так кто же нечистая сила? Почему один Мурчик – а ты тогда кто?

– Это вы правильно заметили! – с убеждением заявил Герка. – Начнет она с Мурчика, потому что с котом, она считает, легче справиться, а потом за меня возьмется, если я сам из дому не сбегу. А постепенно она всех истребит, ну, может, только отца одного оставит, а то ее из квартиры из этой выселят.

Валерка слушал все это, приоткрыв рот от восторга, а я уж просто не знал, что тут говорить и что делать.

– Не сочиняй, чего не следует! – сказал я. – Ну, вредная и глупая старуха, допустим, а ты уж из нее не то бабу-ягу, не то шпионку сделал. Ерунда какая!

Злился-то я на самом деле вовсе не на Герку, а на его семью. Неужели уж действительно дикари этакие, не соображают, что делают! Поддались темной, злобной старухе и душу мальчишке калечат. Вот он что навыдумывал себе с горя да со страху за своего дружка.

Валерка украдкой заснул. Я поглядел на часы – ох ты, без десяти двенадцать, ребятам спать давно пора, да и мне бы уже не вредно. И что же тут делать, интересно? Герку-то я вполне мог бы у себя уложить, а вот насчет Мурчика – что Барс скажет, неизвестно.

– Домой ты идти, как я понимаю, сегодня не намерен? – спросил я Герку.

– Вообще я туда не пойду! – упрямо потупившись, прохрипел Герка.

Голос у него был какой-то чудной: то он басил, то хрипел – больше, впрочем, хрипел. И такой неказистый парнишка, белесый и бледноватый, будто выцветший слегка – вид, в общем, болезненный, в лице ничего особенного, только глаза необычные: зеленоватые, почти как у кота, очень яркие и какие-то вроде рассеянные, не на тебя смотрят, а куда-то сквозь.

– Ты на кого похож, на отца? – спросил я.

– Не-а... Мама говорит: в точности на ее брата Андрея. Его под Берлином убило.

Я на минуточку себе представил всю эту ситуацию. Вот мне тринадцать лет, и есть у меня любимый кот... Тогда у нас был бурый пушистый кот, по имени Савка, ничего выдающегося... Нет, вот именно такой гениальный Мурчик. И вдруг, откуда ни возьмись, является бабка, которой я раньше и в глаза не видал. И эта бабка все в доме вверх дном переворачивает, меня и Мурчика преследует, грозится убить, и вся семья вдруг против меня ополчается, отец меня бьет, и вот я сижу в чужом доме и думаю, что же делать, как спасти своего друга и как я буду дальше жить, когда такое случилось... Нет, в нашей семье такое не могло случиться, но все же... Так мне жалко стало этого Герку! Захотелось вот сейчас, в полночь, пойти в его квартиру, поднять всех на ноги и отругать как следует за дурость и дикость. Поднять на ноги... а ведь они, может, и не спят, может, ищут Герку. "Ну и шут с ними, побегают да пускай попереживают как следует, авось умнее станут!" – решили.

– Ладно, сейчас выясним отношения с Барсом и тогда как-нибудь определимся на ночлег. Ты голодный небось?

– Не-а, – прохрипел Герка.

– Нас мама пельменями здорово накормила, – сообщил Валерка.

Я отправился в другую комнату, включил свет. Барс лениво приоткрыл глаза, увидев меня, и томно перекатился на спину, подставляя мне брюхо. Но, когда я подошел поближе, он насторожился и начал подозрительно обнюхивать мои руки. Потом вдруг вскочил и молча, крадущейся походкой пошел к двери, по пути тревожно обнюхивая пол и подергивая спиной.

– А ну-ка, постой! – Я схватил его на руки. – Там гость, понял? Будь вежливым, не скандаль.

Барс весь напрягся и взъерошился. Он не был так напуган, как тогда при встрече с Барри, но явно злился и жаждал подраться. Я поглядел ему в глаза и начал внушать: вон там сидит большой черный кот Мурчик, он хороший, он очень хороший, он твой и мой друг, и на него нельзя сердиться и шипеть.

Эмоции Барса я по-прежнему не воспринимал, но догадаться и без того было нетрудно: кот был глубоко возмущен моим поведением и очень медленно, под усиленным нажимом примирился с неизбежностью. Насчет Мурчика я особенно не беспокоился: никакой кот, очутившись на чужой территории, не станет первым нападать на хозяина; да и Герка рядом. А войдя в комнату, я сразу уловил, что Мурчик излучает не ярость, а усилившуюся тревогу и страх. "Вот бедняга!" –подумал я с сочувствием. А так по нему ничего этого не было видно: держался он спокойно и с достоинством.

Я еще раз мысленно приказал Барсу хорошо относиться к гостю и спустил его на пол. Барс, припадая на брюхо, подобрался к Мурчику и осторожно обнюхал его, вздергивая верхнюю губу. Я опять поразился – до чего Мурчик громадный и величественный! Даже Барс рядом с ним кажется котом некрупным. А ведь ему всего два года с небольшим, он еще подрастет или, вернее, раздастся в ширину и потолстеет.

Коты долго глядели друг на друга, шевеля усами. Потом Мурчик дружелюбно и вопросительно мяукнул. Барс жалобно, тоненько простонал, отпрянул от него и с протяжным воплем кинулся ко мне. Я взял его на руки – он дрожал и все косился на Мурчика. Я пытался уговаривать его, внушать ему спокойствие, но получалось это плохо – видно, я совсем выдохся, устал. Наконец я сдался.

– Валерка, у вас ночевать негде?

– Да не знаю... – нерешительно ответил Валерка. – Со мной если, на диване? Как-нибудь уляжемся вдвоем. Только я маме ничего не сказал, а она небось спит.

– А если Валерка возьмет с собой Мурчика, а ты у меня переночуешь? – спросил я Герку без особой, впрочем, надежды.

– Не-а. Мурчик без меня всю ночь плакать будет, никому спать не даст.

Так я и знал! Вот еще история! Куда же их девать, да еще ночью? К Ивану Ивановичу можно бы – так у него опять же свои коты, и собака еще...

Барс все дрожал и умоляюще глядел на меня. Мурчик, я чувствовал, тоже очень тосковал и тревожился: ну еще бы, он в чужом доме, да тут еще кот-хозяин его не хочет принимать, а домой не вернешься. Интересно, неужели он и это понимает?

– Ладно, ребята! – решил я наконец. – Была не была, пойду я поговорю с Ксенией Павловной, авось найду с ней общий язык... А Барса я пока с собой возьму.

Заспанная Ксения Павловна слушала меня, конечно, без малейшего восторга, но и без злости.

– Ладно уж, ведите его сюда, кошатника вашего! – сказала она, моргая слипающимися веками. – Да вот еще, помогите мне с антресолей раскладушку и матрасик стащить... Добрые люди, поди, третий сон видят, а вы тут с котами да с ребятами по ночам валандаетесь... И эти еще нескладехи, Пестряковы, Геркины родители, до чего себя допускают. Татьяна уж тут ко мне прибегала, спрашивала про Герку, а я нарочно сказала, что был, мол, да пошел, а куда, неизвестно – пускай побегают, поищут, дураки такие! Всё на бабку валят, но бабка бабкой, а сами-то они с Петром маленькие, что ли?

Ксения Павловна сердито напялила наволочку на подушку и вынула из шкафа чистенькую, аккуратно заштопанную простынку.

– Пускай мальчуган хоть одну ночку в чистоте поспит! – ворчала она, застилая постель. – Я уж его, пока он тут с Мурчиком вас дожидался, сгоняла мыться, майку и трусы ему чистые дала, Валеркины старые, три года назад куплены, а ему как раз пришлись. Батюшки светы, ну до чего ж он худой и грязный, прямо как беспризорник. Да что, Татьяна в молодости халдой была, халдой и осталась. Моются ли они когда или так живут, даже и не знаю, всегда на них столько грязи, что хоть репу сажай. А в квартиру небось и войти страшно... Вы что же, говорить с ними собираетесь? Да разве с ними сговоришься? Время зря потратите, только и всего... Хоть один-то к ним не добивайтесь, возьмите кого посолиднее.

– Ивана Ивановича если? – вслух подумал я.

– Вот, правильно, его! Тем более, у него дочка учительница, в случае чего он может через школу воздействовать.

– Ладно, я с ним сговорюсь. А Мурчика вы у себя подержите до вечера?

– Несите уж! И ребят гоните спать. А то ваш Барсик совсем извелся: что ж это, чужого в дом пустили, а его, хозяина, из дому выставили!

Барс действительно места себе не находил – метался по комнате, то и дело подбегал к двери и жалобно мяукал.

– Пойдем, котенька, спать, – сказал я, беря его на руки. – У нас-то с тобой есть свой дом, и никто нас не обижает, и все нас любят, хорошо нам с тобой, а вот другим плохо, братец!

– Да уж, – вздохнула Ксения Павловна, – чего только в жизни не бывает! И мальчуган тоже с характером! Я ему говорю: отдай, мол, кота нашему Валерке, будешь сюда ходить, с ним играть. Он думал-думал, а потом: "Нет, говорит, я лучше сам из дома уйду". И никаких резонов не слушает! Самостоятельный чересчур.

Она открыла мне дверь и, стоя на пороге, вдруг спросила:

– И неужели же это все теперь коты и собаки будут людей понимать?

– Да они и раньше нас понимали, только мы этого не замечали, – сказал я.

– Ох, навряд ли! – Ксения Павловна недоверчиво покачала головой. – Никогда я про такое и слыхать не слыхала, разве что в сказках. А сейчас, от радиации от этой, что ли, не разберешь, что и делается: коты разговаривают, надо же! Вот вы говорите: бабка Пестрякова кота испугалась. А и мне ведь, по совести-то говоря, теперь все же боязно в вашу квартиру заходить.

– А как же вы Мурчика хотите к себе взять? – не удержался я.

– Что ж делать-то? – вздохнула Ксения Павловна. – Мальчишку жалко очень, да и кот богатый, большущий какой, красивый. А что он на задних лапах ходит – это ничего, это я в цирке одного такого видала, еще девочкой была... Ну, давайте, что ли, ребят сюда.

И, глядя мне вслед, она тихо проговорила:

– Ох, чует мое сердце, добром это дело не кончится...