МЫ ОДНОЙ КРОВИ – ТЫ И Я! Часть 6

Ваша оценка: Нет Средняя: 5 (3 голосов)

Дело тут опять же не в эгоизме, не в том, что я пишу для собственного удовольствия. Как раз наоборот! Если эти мои записки и вправду будут опубликованы (а Виктор говорит, что он уже подготовил почву для этого), то мне хочется, чтобы читатели, а в первую очередь ученые – или будущие ученые – обратили внимание на главное.

А главное – то, что это уже случилось. То есть уже сделаны первые шаги, чтобы установить контакт с нашими соседями по планете. Стало ясно, что в принципе это возможно. Неизвестны пока границы этих возможностей. Трудно предугадать все последствия такого контакта во всепланетном масштабе. Тем более, что осуществить его во всепланетном масштабе можно будет лишь при дальнейших серьезных достижениях человечества в области социологии, биологии, химии. Но путь намечен. Вот он, здесь начинается. Узенькая тропка петляет, вьется среди непроходимых болот, то и дело скрываясь из глаз. Выглядит она ненадежно и даже зловеще – уж очень почва-то опасная, того и гляди, увязнешь. И все же это – начало длинного пути, уходящего в будущее. А опасности что ж, опасности есть на любом пути в будущее, туда нет путей легких и безопасных, все их надо прокладывать по бездорожью, через горы и пропасти, через океаны и пустыни, каждый шаг надо рассчитывать и взвешивать, от этого никуда не денешься.

Мы поторопились – и вот провал за провалом на первых же шагах. Но никакие частные ошибки и провалы не означают, что путь ложен, что он ведет в тупик. Что бы ни говорили по этому поводу некоторые твердолобые деятели, наперебой хватая безразмерные и неизносимые фразы из Арсенала Готовых Мнений.

Ну ладно. Сколько ни разводи философии, а надо описать хотя бы вкратце, что произошло в день несчастливого нашего выступления перед ученой аудиторией.

Сейчас-то я отчетливо понимаю, что при таких обстоятельствах у нас с Володей почти не было шансов даже на частичный успех. Конечно, я зря не послушался в то утра Ивана Ивановича: он советовал отказаться от демонстрации, сославшись на болезнь. Да я и вправду чувствовал себя прескверно.

Думаю, что добил меня разговор с Володей – об этих его опытах со стимуляторами. Такое на меня когда угодно подействовало бы: дружба дружбой, выходит, а табачок врозь? Да еще в такое время, когда нам просто необходимо держаться вместе! А вдобавок состоялся этот разговор после всей истории с Геркой и Мурчиком. Слушал-то я Володю более или менее спокойно. И не притворялся даже, а в самом деле был спокойным. Но вернее – вялым и усталым: уж очень меня вымотал предыдущий день. Да и ночью мне не спалось: то вспомню, как Мурчик пляшет, помахивая платком, то бабка эта проклятая лезет в голову, то Геркино прозрачно-бледное лицо, измазанное зеленкой. Совсем было заснул и вдруг вскочил, облившись холодным потом: приснилось, что Мурчик умирает. Впрочем, это был даже не сон, а телепатема. Мурчику и вправду было плохо и очень тоскливо, и он звал меня. Счастье, что я догадался взять ключ у Ксении Павловны, а то пришлось бы мне будить Соколовых среди ночи.

Мурчик лежал на кухне; ему там устроили удобную постель. Он нечаянно опрокинул мисочку с водой – ведь двигался он пока еле-еле, тяжело и неловко, – постель намокла, кот лежал в стороне, на полу, ему было холодно, больно, хотелось пить. Я напоил его, дал капли, прописанные врачом. Мурчик послушно открыл рот и с отвращением их проглотил. Потом я вытер пол, зажег газ, повесил подстилку сушиться, принес свои лыжные брюки и старый мамин халат из голубой фланели, соорудил Мурчику новую постель, уложил его, укрыл. Посидел немного, подождал, пока начнет действовать лекарство. Чувствую – стало Мурчику лучше, но не очень: болят лапы, спина ноет, и вообще невесело. Я тогда решил сделать ему коктейль – валерьянка, вино, вода поровну. У нас в семье такой коктейль котам давали в случае всяких несчастий, да и собакам, – только им без валерьянки, а вино почти неразбавленное. Портвейн у меня был, валерьянка тоже. Я смешал все с теплой водой и влил Мурчику две чайные ложки в послушно разинутый темно-розовый с черной каемкой рот.

– Ну до чего же ты умный и послушный кот! – сказал я, осторожно погладив Мурчика. – Скоро ты у нас выздоровеешь, все пройдет, все будет хорошо!

Я не только произносил это вслух, полушепотом – я и представлял себе, как Мурчик ходит, прыгает, с аппетитом ест. Мурчик раскрыл свои громадные, все еще затуманенные болью глаза и одобрительно мурлыкнул: ему эти живые картинки явно понравились. Вообще он успокоился, и боль начала утихать.

– Так я пойду, дружок, – сказал я, оглядев его израненные лапы и смазав их стрептоцидовой эмульсией. – А то светать начинает, выспаться бы надо.

Тут я вдруг подумал: а как там бедняга Герка в больнице? Мурчик тоже – через меня – "увидел" Герку и вдобавок понял, что я хочу уйти. Вот ведь какая сложная связь получилась у нас с ним: я представляю себе что-то, он это воспринимает, а я чувствую, что он это воспринимает. Но я уже не ловлю свое представление, будто отраженное в зеркале его психики, а только по его эмоциям догадываюсь, что он реагирует на это мое представление, а значит, воспринял его. Может, и он опять чувствует, хоть и совсем смутно, что я воспринял его реакцию? Не знаю. Надо бы, вообще-то говоря, это проверить. Вот буду дома отлеживаться, тогда поработаю с Мурчиком всерьез, без спешки и нервотрепки. Только – как с Барсом быть?..

Да, Барс – это тоже задача не из легких. Я в ту ночь чувствовал себя между двумя котами, как мольеровский Дон-Жуан между двумя женщинами: с обеих сторон требуют внимания и никого нельзя обидеть. Мурчик, поняв, что я хочу уходить, жалобно, глухо мяукнул и даже попробовал уцепиться за меня несчастными своими когтями, стесанными до крови, до самых подушечек. У меня прямо-таки сердце сжалось. Начал я ему внушать: "Мурчик, ты умный, ты хороший, спи, тебе надо много-много спать, тогда ты будешь здоровый, сильный! Спать, спать, Мурчик!" Он, конечно, и без внушения заснул бы: вино и валерьянка только в первые минуты действуют возбуждающе, а потом усыпляют. Я уж просто механически, от растерянности внушал.

Мурчик сладко зевнул, осторожно шевельнулся и улегся поудобнее. Я понял, что он засыпает, и ушел. А дома мне Барс устроил форменную сцену ревности: и пахнет от меня чужим котом, и думаю я об этом чужом черном коте, и по ночам к нему бегаю – что ж это такое?! Барс убежал от меня в кухню и начал кричать так жалобно, что я всполошился: думал, он тоже заболел. Но Барс вырывался у меня из рук, укоризненно и гневно мяукая, даже баки никак не разрешал чесать и вообще не хотел иметь со мной, изменником, никакого дела. Мне и жалко его было, и смешно все же, и устал я до смерти от этой кошачьей канители.

– Эгоист! – осуждающе сказал я Барсу. – Мелкий собственник! Гм... Ну, допустим, я для тебя крупная собственность. Тогда – капиталист, империалист и тому подобное! Кого я воспитал!

Барс не ввязался в терминологическую дискуссию. Он молча выслушал меня и отправился в другую комнату драть когтями кресло и изливать свое негодование.

– Хулиган кошачий! – смущенно пробормотал я, пошел туда, изловил Барса и отнес на тахту.

Потом я улегся рядом с ним и начал внушать: "Я тебя люблю, ты хороший кот, ты красивый, мы друзья, не сердись, нельзя сердиться! Я тебя очень люблю. Спать надо, спать, спать!" Барс охотно помирился со мной: ткнулся носом в щеку и, блаженно всхлипнув, обнял меня за шею. После чего уютно улегся в углу тахты и заснул. Самому себе внушать "Спи!" не требовалось: я совсем вымотался за этот час и даже не помню, как лег, – наверное, на ходу заснул.

А выспаться мне все же не удалось: мало того, что лег поздно и среди ночи вставал, – так еще с утра трезвонить начали. Часов в семь какой-то тип хрипло заорал мне в ухо:

– Высылай машину! Машину, говорю, высылай!..

Он потом снова звонил и допытывался:

– Это база? Это Гаврилюк?

И часов так до девяти ноль-ноль непрерывно трезвонили неизвестные мне личности обоих полов, настойчиво домогаясь то накладных, то справок о состоянии здоровья Евстигнеевой Анны Ильиничны, то совсем уж каких-то загадочных вещей (кричали откуда-то издалека, и мне все казалось, что требуют, чтобы срочно отгрузили бронхиты, но я и сам понимал, что бронхиты им наверняка ни к чему).

Н-да. Пишу я, пишу, а все не подберусь к самому главному. Ладно, буду закругляться.

Я вот что хочу объяснить. Разговор с Володей на меня подействовал особенно угнетающе потому, что я был в таком паршивом состоянии. Конечно, такой разговор, при любой погоде, здорово меня ошеломил бы, но, будь я в форме, я бы хоть высказался откровенно, заявил бы попросту, что это, мол, свинство со стороны Володи. И так было бы лучше, по крайней мере, для меня самого, а то я промолчал, загнал все эти переживания вглубь, и они меня всё грызли да грызли изнутри. Конечно, и Володе этот разговор дорого обошелся. Если не сам разговор, то все предшествующие раздумья. Но дело, конечно, не в разговоре, а в том, что получилось: мы с Володей начали работать фактически порознь, различными методами, получилось не столько сотрудничество, сколько внутреннее соперничество. Для демонстрации безусловно мало было одного кота и одного пса, да еще подготовленных по разной методике. А меня так угнетало и решение Володи, и вся эта история с Геркой и Мурчиком, что я прямо не в силах был возиться с новыми зверями. Наконец, на Барса эта обстановка тоже влияла прескверно: он ведь воспринимал мои эмоции, а эмоции-то были все невеселые, и кот нервничал с каждым днем все больше. Ну, а кроме того, я к Мурчику то и дело бегал, и Барс ужасно переживал, несмотря на все мои нотации и внушения. Если вдуматься, то в эти дни контакт наш с Барсом порядком разладился, – но это я сейчас вспоминаю и соображаю задним числом, а тогда не то не замечал, не то подсознательно махнул на все рукой: мол, все равно ничего не выйдет из этой затеи!

Вид у меня был до того жалкий, что Иван Иванович, вздыхая тяжело, предложил мне своих котов для демонстрации. Я отказался, сам уже не знаю почему. Вообще-то мне этих котов жалко стало – такие они спокойные, самоуверенные, изящные, а тут я начну им головы морочить. Впрочем, непонятно было, где вести с ними опыты: у Ивана Ивановича нельзя, все его население переполошишь; у меня – тоже. Разве что у Соколовых, но там Мурчик... Да я уж и в себя не верил. Не знал, справлюсь ли я с этой шикарной пушистой парочкой. Вот если бы с Мурчиком. Да, вот и Мурчик на меня тоже плохо действовал – в том смысле, что он меня совершенно очаровал и покорил, и после этого черного кошачьего гения совершенно не хотелось возиться с другими котами. Но Мурчик, хоть и начал подниматься дня через три, был все еще очень слаб, и внутри у него что-то болело – он двигался очень осторожно. Правда, лапы у него регенерировали с поразительной скоростью – подушечки заровнялись, покрылись новенькой темной оболочкой, меж ними прорастали, лезли новенькие, прозрачные коготки, расталкивая и сбрасывая уцелевшие чешуйки.

– Ты прямо как двойник Хари в "Соларис"! – сказал я однажды, с удивлением наблюдая этот волшебно-быстрый рост тканей.

Мурчик так проницательно глянул на меня своими необыкновенными глазищами, что я слегка поежился.

"Знал бы Лем этого кота, так, пожалуй, двойник Мурчика тоже разгуливал бы по станции, висящей над океаном мыслящей плазмы, – подумал я. – Хотя вряд ли: такой кот сам по себе вызывает трепет, а в напряженной обстановке "Соларис" от него повеяло бы мистикой".

Эх, опять я отвлекся. Это потому, что я сейчас, дальше – больше, думаю о Мурчике, о Барсе, даже о котах Ивана Ивановича, Словом, я замечаю, что эксперименты меня уже не пугают, наоборот даже: иной раз до того хочется поскорее попасть домой и там развернуть работу всерьез! Нет, правда – ведь кое-чему я научился на всех своих неудачах и провалах. Вот только Володя... Да что, Володя тоже ведь изменился. Он сам сказал вчера, что временно оставит опыты со стимуляторами, – нельзя дробить силы, нужно пока разрабатывать один вариант. Ну и отлично – будем работать вместе, а кто старое помянет, тому глаз вон.

Но, в общем, понятно, в каком состоянии я отправлялся на некое высокоученое сборище, чтобы провести веселенькую беседу о говорящих зверях с демонстрацией пары образчиков. Даже не то, чтобы я уж очень волновался, нервничал, как бывало перед экзаменами, – нет, ничего подобного. Только весь я как-то одеревенел внутри и отупел.

Славка, разумеется, удрал с лекций и с утра торчал у меня – не мог же он пропустить такое событие. Он меня всячески успокаивал, но до меня ничего не доходило.

– Ты первым делом учти, какая будет аудитория, – объяснял он, бродя за мной по квартире, пока я брился, мылся, готовил завтрак себе и Барсу. – Десятка два интеллектуалов, в основном просочившихся извне, а остальные на девяносто процентов либо недоучки, либо дяденьки с мало-мальски приличным уровнем развития, но не признающие всяких новшеств. Вот и представь себе, что может получиться, если Барс в такой аудитории внятно скажет: "Мурра!"

– А что все-таки? – вяло поинтересовался я.

– Они это примут на свой счет! – убежденно заявил Славка. – Но ты, старик, не тушуйся! Они пускай себе обижаются, а ты им режь в глаза правду-матку!

– Я что-то не пойму, кто должен, по-твоему, резать эту самую правду-матку: я или кот?

– Сначала кот, а ты на подхвате будешь. Кот выскажется напрямик, без затей, а ты подведешь под его высказывания научную базу. Только не усложняй особенно! "Говори с людьми в соответствии с их разумом", как советовал Саади. И они рухнут, старик! Что ты! Где им выдержать говорящего кота-телепата в натуре! Да они сами хором заорут: "Мам-ма!" Инфарктов-инсультов полно будет!

– Этого мне только не хватало! Спасибо, друг, обнадежил! – мрачно сказал я. – И на что мне это сдалось! Пропади она пропадом, вся эта затея, не нужна мне никакая шумиха...

– "Кто славу презирает, тот легко будет пренебрегать и добродетелью", как сказал Тацит! – наставительно произнес Славка. – И вообще, старик, брось хныкать и собирайся. Ничего не поделаешь. "Жизнь принуждает человека ко многим добровольным действиям", как справедливо заметил Станислав Ежи Лец.

Я допил кофе и начал вызывать по телефону такси. Такси пообещали дать сразу, но не звонили так долго, что я начал тревожиться, а Славка процитировал Руставели:

– "Кто презренней ратоборца, опоздавшего в поход?"

Потом машину выслали. Я нес Барса на руках, укутав его в кусок старой портьеры. Барс весь дрожал, а у меня не было сил внушить ему что-либо, и я уж старался не думать, что же будет там, перед большой аудиторией.

Славка бодро приплясывал сбоку и говорил Барсу:

– Не переживай так ужасно, Барсище! "Плох тот воин, который со стонами следует за своим командиром!" Тебе плевать, что это сказал Сенека Младший, но ты все же постигни смысл и уймись!

Барс почему-то так разозлился не то на Славку, не то на Сенеку, что зашипел. Мне это не понравилось: Барс шипел очень редко и всегда по серьезным поводам. Я даже остановился и проверил – не болит ли у него что-нибудь. Но ничего такого не было, а если Барс шипел от страха и тревоги уже сейчас, то, значит, дело плохо.

Я не появлялся в зале, а сидел в комнатушке за сценой и всячески успокаивал наших зверей, попутно прислушиваясь к тому, что делается на сцене. Гладил кота, чесал ему баки, бормотал ему на ухо нежности – он перестал, по крайней мере, дрожать. Барри тихо лежал на полу, однако и он волновался – тяжело дышал, нервно постукивал хвостом. А уж когда начало сказываться действие стимулятора (Володя велел дать ему дозу за полчаса до выступления), Барри и вовсе заволновался, начал жмуриться, слабо повизгивать и вздрагивать.

Лучше всех нас вел себя Володя. Он сделал очень толковый и остроумный доклад. Наверное, он все это время исподволь готовил доклад – не только когда в библиотеке сидел, но и когда беседовал с телепатами, когда принимал молчаливое участие в том вечернем длинном диспуте: отзвуки этих разговоров слышались в его докладе, но все было продумано, приведено в систему и приспособлено к моменту. А было и такое, о чем мы вовсе не говорили: были и толковые цитаты, и афоризмы, добытые не у Славки (Славка даже записал два из них). Ну, Володя есть Володя, что говорить.

Он приводил примеры того, что часто мысль, недавно еще считавшаяся ересью, безумием или просто очевидной чепухой, потом прочно укореняется в сознании, и уже трудно поверить, что она существует не извечно. Ведь спросил же один студент Нильса Бора: "Неужели действительно были такие идиоты, которые думали, что электрон вертится по орбите?!" Но при этом Володя всячески подчеркивал, что дело тут не в тупости каких-то отдельных лиц и не в невежестве толпы, а в том естественном сопротивлении психики, которое мешает сразу воспринять все подлинно новое. И он ссылался всегда на очень лестные для присутствующих примеры непонимания. Например, как Эйнштейн не принял квантовой теории и сказал: "Если это правильно, это означает конец физики как науки". Тот самый Эйнштейн, который говорил: "Если не грешить против здравого смысла, нельзя вообще ни к чему прийти".

Володя кратко и четко изложил смысл происшедшего и содержание наших опытов с Барсом, Барри и другими животными. Потом сказал, что мы понимаем, как непривычно все это выглядит, но надеемся, что такая высококвалифицированная аудитория сумеет преодолеть тот психологический барьер, которым средняя человеческая психика отгораживается от неизвестного и непонятного.

Ну, конечно, он цитировал "Роль труда в процессе очеловечения обезьяны" – то место, где Энгельс говорит: "Собака и лошадь развили в себе, благодаря общению с людьми, такое чуткое ухо по отношению к членораздельной речи, что, в пределах свойственного им круга представлений, они научаются понимать всякий язык. Они, кроме того, приобрели способность к таким переживаниям, как чувство привязанности к человеку, чувство благодарности, которые им раньше были чужды. Всякий, кому приходилось иметь дело с такими животными, едва ли будет отрицать, что теперь часто бывают случаи, когда они ощущают как недостаток свою неспособность к членораздельной речи".

Славка сидел в зале с магнитофоном и потом демонстрировал нам, как эта цитата "здорово подкосила целый ряд граждан"; многие переговаривались: "А где это у Энгельса сказано?" – "Да не говорил Энгельс ничего подобного, что он нам голову морочит!" – "Действительно, звучит как-то странно... для классика марксизма!" – "А у Энгельса были домашние животные?" – "Ну, не думаю. Ему не до пустяков было". – "Позвольте, однако же, а Ленин?" – "Что Ленин?" – "Я сам видел – с кошкой на руках снят". – "Наверное, чужая кошка..." – "Позвольте, не вижу тут разницы!" – "Во всяком случае эта кошка не говорила!" Смех. "Да и вообще это чепуха. Покажут нам сейчас либо гипноз, либо чревовещание".

Потом Володя сказал о перспективах, которые открывают возможность контакта с животными и птицами, о гуманистическом значении этого контакта, – ну, в духе того, о чем говорили Виктор и Иван Иванович в тот вечер. Говорил он здорово – экономно, сдержанно, точно. И даже нельзя было заподозрить, что он волнуется. А может, он перестал волноваться, когда вышел на трибуну, – с некоторыми людьми так бывает (только не со мной!).

Вопросов ему задавали мало, потому что всем не терпелось посмотреть на говорящего кота. О Барсе разговоров шло куда больше – его видели и эти однотипные "очкарики", что побывали у меня, и телепаты, и Виктор. Какой-то эрудит, все же решившийся опознать Энгельса, заявил, что цитата эта ровно ничего в данном случае не доказывает, так как одно дело – желание, а другое – возможность. А реальных возможностей общения человека с животными не существует, поскольку животные не наделены разумом, и если они даже выучивают слова, как, например, попугаи, то применяют их бессмысленно, – это факт общеизвестный, и незачем ссылаться на Энгельса, который ничего такого не говорил. Володя немедленно ответил, что Энгельс как раз говорил в той же работе, и именно о попугае, что он "так же верно применяет свои бранные слова, как берлинская торговка".

Тут в зале засмеялись, а потом еще кто-то выступил и сказал, что он не понял, каким образом наличие таких уникальных способностей, как телепатия (если принять на веру, что она существует, поскольку убедительных доказательств этому нет), плюс какой-то необычайно высокий уровень развития, обнаруженный у одного-двух, ну, пусть и десятка животных, можно считать путем в будущее, как выразился докладчик. Какой же это путь, если он будет доступен единицам?

Володя ответил, что у нас нет оснований считать развитие существующих видов животных завершенным, тем более, что биогеносфера Земли уже сейчас изменена человеком очень значительно, а будет меняться еще больше – и, надо полагать, разумнее, организованнее, чем сейчас, с минимумом вреда для зверей, птиц, рыб, растений. А для того чтобы приспособиться к новым условиям, понадобятся новые свойства. Домашние животные, раньше других попавшие в принципиально новые условия, в известном смысле представляют собой модель будущего – хоть и очень несовершенную, – и на них в первую очередь можно и следует изучать путь к контакту. Потому что именно среди них естественно возникают особи, наделенные повышенной способностью к контакту с человеком, по крайней мере, к пассивному контакту, то есть к пониманию. И такие мутации в данной среде несомненно должны проявлять тенденцию к закреплению, поскольку они биологически целесообразны.

Ведь даже Фабр, который, как известно, совершенно не признавал биологической эволюции и все действия животных сводил к инстинктам, даже он говорил об осах-сфексах, что среди них встречаются выдающиеся по сообразительности особи, кучка революционеров, способных к прогрессу. А Владимир Дуров более полувека назад, мечтая о возможности "соединить разошедшиеся русла реки жизни, образовать снова единую семью людей и животных, наших младших братьев", считал, что мы должны для этой цели искать "гениев животного мира", потому что именно такое сверходаренное существо при соответствующем воспитании легче всего могло бы перейти "черту между животным и человеком". Примерно то же утверждает и современный польский зоопсихолог Ян Дембовский. Он считает вероятным, что мозг животного способен воспринимать изменившиеся условия существования, и говорит: "Если б только удалось подобрать соответствующие условия и ими как бы заменить отсутствующие у животных традиции, мы, возможно, смогли бы воспитать животное, которое в интеллектуальном отношении настолько превосходило бы среднего представителя своего рода, насколько образованный человек, ум которого целенаправленно формировался в течение многих лет, превосходит дикаря". А если прибавить к этому, – сказал Володя, – что молекулярная биология вскоре добьется получения направленных мутаций...

Насчет этих направленных мутаций поднялся жуткий шум: в основном кричали, что неизвестно еще, будут ли они, и что лучше бы их подольше не было, а то ведь такое могут наделать с человечеством, что потом эту кашу и не расхлебаешь. Тут председательствующий сказал, что, мол, сейчас товарищи продемонстрируют своих животных, а потом продолжим обсуждение.

Эту часть я изложил точно – тут у меня и магнитофонная запись Славки имеется, и текст доклада мне Володя дал. А дальше я слишком волновался, помню все как сквозь немытое стекло. Ну, а после провала я забрал Барса и удрал. Так что здесь мне почти нечего рассказывать.

Провалился в основном я, а не Барс. Конечно, Барс прямо обомлел, когда очутился на ярко освещенной сцене перед большим залом, битком набитым людьми. Вдобавок он и Барри очень понравились публике, и их встретили аплодисментами. Барс ответил на аплодисменты протяжным стоном ужаса и изо всех сил вцепился мне в спину. Барри тоже испугался, слегка попятился и зарычал. Но с Барри Володя справился быстро и без всякой телепатии, а вот я сразу понял, что дело капут. Ничего я не мог внушить Барсу, даже успокоить его не мог – он не воспринимал ничего. Или, вернее, воспринимал, но не слушался приказа. А это было еще даже хуже: я все сильнее нервничал и ужасался. Барс воспринимал мое волнение и сам волновался чем дальше, тем больше. И так все это шло по замкнутому кругу.

Я даже не помню, как выглядел зал, кто сидел на сцене, в президиуме – ничего вообще не помню, кроме громадных, светлых, полубезумных от страха глаз Барса, в которые я смотрю, пытаясь передать что-то. Что? Вот именно: я и этого не помню, и даже не уверен, внушал ли я Барсу нечто определенное. Очень возможно, что я задергал бедного кота своими смутными, противоречивыми требованиями, своим страхом, который ему безусловно передавался. Кот был и без того в ужасе – чужая обстановка, масса людей, да еще и собака поблизости, – он нуждался в поддержке, а я позорно спасовал, струсил, и Барса это, разумеется, окончательно выбило из колеи. Под конец он начал так отчаянно кричать и метаться, что я схватил его на руки и убежал со сцены.

Володе, как вы сами понимаете, пришлось нелегко. Я бы на его месте сбежал. Впрочем, я и на своем сбежал. Но опять же Володя – это Володя. Он, очевидно, мобилизовал все свои внутренние резервы и кое-как, с грехом пополам, продемонстрировал Барри. Но это мало что дало. Барри, правда, послушно выполнял все команды, хотя Володя не произносил ни слова и нарочно уселся в президиуме рядом с другими. Но тут же начали вспоминать все эти истории с собаками и лошадьми, которые якобы умели читать и считать, а на поверку выходило, что они просто с особой чуткостью реагировали на тончайшие мимические движения хозяев (кстати: по-моему, эти животные наверняка были мутантами, способными к контакту!). Ну, а говорить Барри отказался – вернее, не отказался, а не смог произнести ни слова, хоть и раскрывал пасть. Он и вообще-то выговаривал всего два слова: "мама" и "дай", и то нечетко. В общем, Барри и Володя никого не убедили; даже те из присутствующих, что были на нашей стороне, ушли разочарованные. Дискуссия, конечно, тоже свернулась и увяла. В основном выступали на тему: "А что я говорил?!" Ну, а Володе теперь нечем было крыть: теория теорией, а на практике-то мы ничего не смогли доказать.

Правда, выступали еще тот седой румяный телепат и Виктор Черепанов. Телепат уверял, что кот действительно разговаривает и все команды выполняет. Но ему не поверили – известное дело, телепат! А по специальности физик-теоретик; что он понимает в биологии и зоопсихологии! То же самое и с Виктором – он же не ученый, а журналист, значит, верхогляд... В таком примерно духе и высказывались последующие ораторы. Мол, что он там говорит о будущем и о перспективах контакта с животными – это наговорить можно всякое, а кто знает, как оно будет на самом-то деле. И вообще товарищ из редакции как-то странно, даже, можно сказать, в противоречии с марксизмом ставит вопрос об этом самом контакте... Где видно противоречие с марксизмом? Ну хотя бы в том, что нигде у классиков марксизма об этом не сказано... А при чем тут кибернетика и полеты в космос? Кибернетики тогда не было, а животные были... Да, цитата из Энгельса, ну и что же? Там ведь ничего нет о будущем и о судьбах человечества...

Ну и так далее на том же уровне. Один какой-то старичок этнограф долго распространялся о говорящих зверях и птицах – друзьях человека, какими они выступают в мифах, легендах, сказках, народных поверьях, потом – о тотемах первобытных и современных дикарских племен и о геральдике средневековья, где существуют отзвуки прежнего культа животных. Ну и конечно, о священных кошках, быках, жуках-скарабеях Египта, о буддизме... В общем-то, он действовал в нашу пользу: подводил к тому, что все это неспроста, что не могли все народы мира так прочно и безосновательно ошибаться, что раньше существовал контакт с животными, который впоследствии был утерян человеком. И вот хотя бы дельфины – ведь древние легенды о них оказались правдой, а мы об этом только сейчас узнали. Но он говорил очень нудно и туманно, его мало кто понимал и слушал. А главное, после того как я оскандалился с Барсом, все разговоры были впустую.

Я не очень-то уверен, что эту аудиторию убедил бы даже дуэт Мурчика и Барса. Скептики есть скептики. Подойдет к такому черный кот на задних лапах, держа карандаш и бумагу, глянет проникновенно своими глазищами и пожалуется с кошачьим акцентом, что ему мама мало мяса дала. Ну, как быть скептику? Заявлять, что это – колдовство, что в коте сидит дьявол и поэтому надо срочно соорудить для него костер, скептик не станет: он материалист и в дьявола не верит. Но и в говорящих котов поверить не согласен: этого не может быть, потому что этого не может быть никогда. Значит, что? Значит, гипноз! Никакой кот не ходит на задних лапах и не говорит, и даже неизвестно, есть ли этот кот вообще, а вот молодой человек по фамилии... как его?.. – ах да, Павловский!.. – нас гипнотизирует и внушает всякую ненаучную чушь...

Но так или иначе, а после провала говорить было не о чем.

Вот и все об этой распроклятой демонстрации. Ух, до чего я рад, что все это уже описано и записано и можно к этому не возвращаться!

Глава семнадцатая

Дыра – это просто ничто, но вы
можете в ней сломать шею.
Остин О'Мэлли
Каждый человек на чем-нибудь
да помешан.
Редьярд Киплинг

Собственно, чему я так обрадовался? Дальше ничуть не легче. И в провале демонстрации я виноват гораздо меньше, чем в дальнейшем.

Ну уж ладно. Взялся за гуж – не говори, что не дюж. Да и дело к концу идет. А дня через три меня обещали из больницы выписать – жду не дождусь, надоело мне тут все, и по котам моим я соскучился. Мурчик давно выздоровел, Валерка его ко мне уже таскал сюда. Кот в прекрасной форме, очень обрадовался, увидев меня (а я не меньше обрадовался встрече с ним!). Все свои прежние номера помнит и даже новым научился. Становится, например, на задние лапы, вскидывает передние вверх и весь вытягивается. Он при этом становится такой громадный, что мне до пояса достает, я даже ахнул. Валерка уверяет, что Мурчик это сам начал делать и что это у него вместо лечебной физкультуры после ранения, а роль Валерки и Светы тут свелась якобы к поощрению: они каждый раз после этого давали ему рыбу или кусок котлеты. Возможно. Я чувствую, что Мурчик ощущает физическое удовлетворение, когда у него все тело расправляется и напрягается. И еще – что где-то внутри остаются участки слабой, затихающей боли, и Мурчик будто ждет, что они от этого потягивания постепенно исчезнут. Это, конечно, не мысли, а ощущения, но довольно четкие.

Но все же я заставил Валерку еще раз клятвенно пообещать, что он не станет экспериментировать с Мурчиком и не будет водить к нему толпы юннатов и прочих ребят. Он пообещал более или менее искренне, хоть и с огорчением. Конечно, ни капельки я ему не поверил, слишком уж велик соблазн; но я взамен пообещал, что сделаю его и Герку (когда тот выздоровеет) своими постоянными ассистентами. Думаю, что такая блистательная перспектива поможет ему противостоять всем соблазнам: он даже в лице переменился, когда я это сказал, и не то охнул, не то икнул.

Я и сам от всей души радуюсь, что скоро выйду из больницы и буду работать с двумя такими умными и милыми котами (а может, Иван Иванович и своих пожертвует – ведь сам же предлагал!). Самая главная моя задача на первое время: это помирить Барса с Мурчиком, установить между ними прочный контакт и содружество. Это ведь очень важно. Не только для будущей демонстрации. Мы с ней теперь торопиться не будем. Да и вообще – надо обойтись без всяких зрелищ при полном зале. Ну их, эти дешевые эффекты, надо подготовиться для показа в узком кругу – в лаборатории, а то и у меня дома. Дуров же не звал на свои опыты целую толпу – присутствовало пять-шесть специалистов, велись протоколы, и все было куда толковее, чем у нас с Володей.

Тут полезно привести парочку афоризмов из Славкиной коллекции. Ну, например, слова Бенджамина Франклина: "Школа опыта дорого обходится, но глупые люди другой не признают" и еще Марка Твена: "Кошка, раз усевшаяся на горячую плиту, больше не будет садиться на горячую плиту. И на холодную тоже". Это мне особенно симпатично, поскольку речь идет о кошках. И я записываю твеновский афоризм с верой в будущее (в свое – как здравомыслящего индивидуума!).

Да, почему я придаю такое значение "внутривидовому" контакту между котами? Впрочем, я думаю, до этого легко домыслиться. Ведь не можем же мы, хотя бы и на первых порах, делать ставку на контакты с отдельными представителями каждого вида порознь, без всякой координации с другими особями. Грош цена такому контакту; он годится только для личного удовольствия и для всяких цирковых номеров. Конечно, у стадных животных изолированного контакта и не может получиться: если вы "сговоритесь", например, с бараном-вожаком, то будет в общей форме налажен контакт и со всем стадом. Но коты – животные не стадные, с ними труднее. И надо решать эту задачу прежде всего на домашних котах. А они как раз наиболее изолированы психологически друг от друга – тем более такие полные затворники, как мой Барс: он ведь и во двор никогда не выходит. Хотел я ему после пропажи Пушка взять котенка на воспитание, но Барс продолжал навзрыд оплакивать брата, а на посторонних котят – даже на прелестную дымчато-голубую кошечку – яростно шипел и очень обижался на меня, когда я для пробы приносил их в квартиру, выпрашивая у кого-нибудь взаймы. Да вот и с Мурчиком получилось пока очень плохо. Но уж это моя задача – сдружить их. Мурчик – умница, он пойдет навстречу, я уверен, а Барса я буду всячески ублажать и уверять в своей любви, чтобы он не переживал слишком сильно. А потом уж можно будет подключить и других котов – то ли шикарную парочку Ивана Ивановича, то ли этого лентяя Пушкина; авось он в компании хоть немного расшевелится и разовьется! А потом мы перенесем опыты... Ну, во-первых, в Зоопарк. Володя сумеет, конечно, сговориться с администрацией, загладит мои ошибки. Во-вторых, в уголок Дурова. В-третьих, в какой-нибудь заповедник. Или в колхоз. Возьмем там группу молодняка – бычков, например, или петушков. А если дадут, то какую-нибудь скотоферму с молодежной бригадой. Словом, возможностей много.

Я лично никаких стимуляторов применять не буду. Но, конечно, мне-то они ни к чему, а Володя все же прав – надо как-то подготавливать массовые, "рядовые" формы контакта...

Надо все же докончить рассказ. А мне все меньше хочется думать о неприятном прошлом, каяться в ошибках, которые я уже, даю слово, вполне осознал и повторять не собираюсь. Но ничего не поделаешь.

Итак, вернусь к прошлому. Всего на месяц назад – к дням после провала демонстрации. Я знаю, что рассказываю довольно бессвязно, все отвлекаюсь, – а потому напоминаю, какая тогда была обстановка. Значит, я позорно провалился со всеми своими куцыми достижениями и грызу себя за это неимоверным образом; Мурчик болен; Герка лежит в больнице, и ему плохо; с Володей отношения какие-то туманные, да и сам он впал в меланхолию; кончается мой отпуск, а я чувствую, что не в силах сидеть в лаборатории и заниматься трансдукцией, и вообще неизвестно, на что я теперь гожусь; и в довершение всего заболел Барс!

То есть Барс не вообще заболел, а после такого неудачного выхода на люди, и после пережитого страха и напряжения у него наступил нервный срыв. Классическая картина экспериментального невроза по Павлову. Барс все время плакал, тосковал; ничего не ел, исхудал и как-то взъерошился; его великолепная шуба потеряла глянцевый лоск, и даже брюхо казалось не таким белоснежным, как всегда. А уж глаза! Я в них смотреть не могу, такую они выражали тоску, боль, растерянность. Говорите мне после этого, что кошачьи глаза невыразительны! Когда надо, так они все, что хочешь, выразят. И когда не надо – тоже.

Все симптомы невроза усиливались в двух случаях: когда ко мне приходил кто-нибудь, кроме мамы, Ксении Павловны и Валерки (даже на Володю и Славку Барс реагировал приступом острого страха – метался, кричал, забивался под мебель), и когда я пробовал начать внушение. То есть получался замкнутый круг! А когда опытный ветеринар посоветовал лечить Барса бромом (Павлов именно так лечил экспериментальные неврозы), то я еще больше встревожился: Барс, правда, несколько успокоился, реже стал закатывать истерики и меньше плакать, но совершенно не реагировал на внушение, будто у нас с ним никогда и не было контакта. Это уж телепаты мне объяснили, что бром снижает способность к телепатическому контакту (а кофеин, например, повышает). Тогда я немного успокоился и стал ждать, когда закончится курс лечения. Но вот не дождался, терпения не хватило!

Меня болезнь Барса ужасно мучила не только потому, что мне было очень жаль своего пестрого белобрюхого дружка. Главное – я понимал, что сам довел кота до такого состояния. Из-за своего малодушия я подверг Барса жестокой моральной пытке. Ему и так было очень тяжело. Подумайте только – его заставили вдруг покинуть свое привычное, уютное и тихое жилище, сначала посадили в какое-то маленькое, трясущееся помещение со странным и неприятным запахом, и за окнами этого помещения (а может, Барс принимал окна такси за стены?) мелькал громадный, пестрый, непрерывно движущийся и меняющийся мир, совершенно чужой, непонятный, шумный. А потом привезли разнесчастного кота в какой-то опять-таки странный и чуждый мир, битком набитый непонятными предметами, незнакомыми людьми, неприятными и громкими звуками, усадили сначала в опасной близости от громадного, еле знакомого пса, а потом вытащили под ослепительно яркий свет на глаза такой массы людей, которой Барс никогда в жизни не видал, и все эти люди начали шуметь и громко хлопать руками с совершенно очевидными враждебными целями: он же знал, что хлопающий звук означает неодобрение и даже угрозу (по нашему с ним коду, еще не телепатическому, – например, если он драл кресло, я хлопал газетой или журналом и кричал: "Вот я тебя!"). Словом, все это для тихого затворника Барса было такой травмой, что просто непонятно, как я мог надеяться на успех демонстрации!

То есть вроде понятно: я рассчитывал, что сумею успокоить его путем гипнотического внушения. Но расчет-то был липовый, дико легкомысленный. Во-первых, психика кота подвергалась при этом такому длительному и многообразному травмированию, что я мог бы не справиться с этим, даже будучи в самой лучшей форме. Да и что значит: справиться? Я, например, смог успокоить Барса, когда появился Барри – один только Барри, а все остальные пришельцы, и вся обстановка были привычными и не травмировали. Да и то успокоил я его весьма относительно. А для демонстрации на сцене от Барса требовалось не просто спокойствие, но прямо-таки железное самообладание плюс предельное напряжение способностей. А если прибавить к этому, что я сам никуда не годился в тот день и не мог этого не понимать... Словом, бить меня мало, кретина великовозрастного! Меня и сейчас прямо в жар бросает от стыда, как вспомню.

А Барс ведь надеялся на меня! Я всю жизнь был для него надежной защитой, опорой, я был такой большой, сильный, мудрый, ничего никогда не боялся и все его кошачьи дела улаживал. И вдруг в таких ужасных обстоятельствах отказала и эта надежнейшая опора, единственная защита против непонятного, страшного, враждебного мира: я сам боялся, Барс это чувствовал. Ну, я не знаю, что было бы с человеком, попади он в аналогичную ситуацию. Многие свихнулись бы еще почище Барса.

Вот поэтому я и чувствовал себя особенно скверно. Грыз себя за легкомыслие, за слабоволие и трусость, за идиотскую жестокость по отношению к Барсу и прямо места себе не находил. Даже Мурчик меня не мог утешить. Да я в те дни и ходил к нему очень редко: во-первых, он был еще слишком слаб, и я опасался, что мое состояние повлияет на него – тоже разрегулирует ему психику, как Барсу; а во-вторых, я и за Барса боялся – как бы он еще больше не расхворался от ревности, от страха, что я совсем ему изменил.

Ходил я как в воду опущенный. Ксения Павловна все охала – мол, на что я похож стал! Наверное, она и позвонила маме, потому что мама вдруг появилась вечером, посмотрела на нас с Барсом, ужаснулась и заявила, что будет меня опекать. Она действительно стала по вечерам приходить ко мне, даже ночевать оставалась.

Надо признать – вовремя мама ко мне перекочевала; видно, чуяло ее сердце, что я еще не такого натворю! И натворил ведь.

Вот как было дело. Проснулся я в субботу утром и сообразил, что в понедельник мне уже на работу выходить. Настроение от этого не улучшилось. Какая уж там работа! Я только и буду думать, что о Барсе и о Мурчике, да еще и отвечать придется на всякие искренние и неискренние сочувственные высказывания: мол, как же это у тебя ничего не вышло, да был ли говорящий кот, может, кота-то вовсе и не было? Как я все это себе представил – так даже рот у меня в сторону повело, будто я кислятины глотнул. А что делать? Брать бюллетень? Так я же здоров как бык. Разве что по уходу за больным – так насчет котов закона нет, не дадут бюллетень. Увольняться вообще с работы? Глупо, нелепо; да и что я буду потом делать?

Впрочем, признаюсь, что я минут десять все же подумывал: а правда, не уйти ли с работы? Уж очень мне муторно становилось, как я представлял себе всю тамошнюю обстановку – и сочувственно-насмешливые взгляды, и реплики, будто невзначай брошенные, и дружески-деловые интонации в голосе собеседника: "Ну, ты давай расскажи все по порядку, как было. И я тебе скажу свое мнение". Не нужно мне сейчас ни самого искреннего сочувствия, ни деловых советов. Сам я отлично понимаю, что к чему и почему, и одного только хочу, чтобы оставили меня в покое, не спрашивали ни о чем, не советовали, не вздыхали и чтобы Барс выздоровел и простил мне все, что я с ним по глупости сделал.

Это я так рассуждал в те дни. И, конечно, во многом ошибался. Во-первых, добрый совет мне был очень даже нужен, да некому было его дать. Во-вторых, вовсе я не был здоров. Это мама заметила в первый же вечер, потому и забеспокоилась.

Я спать нормально перестал: с трудом засыпал, снилась мне жуткая чепуха, и все очень неприятного свойства, я просыпался в холодном поту, глотал бром и валерьянку (тем самым опять же снижая возможность контакта с Барсом) и утром еле мог подняться с постели – меня шатало и трясло, и голова словно ватой была набита. Я уж рад был, что мама ночует здесь и забирает к себе Барса: боялся, что он будет воспринимать мои ночные страхи, и это его совсем доконает. Мама начала меня пичкать всякими лекарствами. Достала какое-то мощное зарубежное средство, от которого мне хотелось спать двадцать четыре часа в сутки, и даже более того; я это лекарство глотал два дня, на третий бросил и сказал, что пускай его Барс глотает, а для меня лично получается, что лекарство хуже болезни.

В общем, вот какое у меня было настроение в субботу, 11 июня сего года. И тут пришел Славка.

Когда он позвонил, я валялся на тахте рядом с Барсом. Мы оба тоскливо глядели друг на друга. И я отличался от Барса в основном тем, что не мяукал (хотя готов был мяукать, выть, хныкать – что угодно в этом духе). Оба мы ждали маму; когда она приходила, нам становилось все же чуточку спокойнее и легче. Едва успел я впустить Славку, как Барс закатил очередную истерику: шарахался из угла в угол, дрожал, завывал, а мне самому от этого становилось плохо, по спине такие муравчики бегали. Я начал его ловить, пичкать бромом, он шипел и отплевывался. В конце концов я с отчаяния влил ему в рот столовую ложку портвейна; он проглотил, дико глянул на меня, взвыл и умчался в мамину комнату. Однако вино помогло. Сначала Барс занялся вылизыванием усов и подбородка, а потом захмелел и вскоре улегся спать.

Славка по моему приказу все это время сидел на балконе и голоса не подавал. Но зато потом он с лихвой наверстал потерянное! Мама, видно, попросила его зайти и "отвлечь" меня. И он вовсю рвался отвлекать, развлекать, вовлекать и тому подобное. Афоризмы из него летели очередями; я иногда пытался отбиваться, а большей частью подавленно молчал.

Все шло примерно в таком духе.

– Ты что делаешь, старик? – жизнерадостно восклицает Славка.

– Ничего, – мрачно объясняю я.

– "Ничего не делать умеет любой", как сказал Сэмюэл Джонсон, – сообщает Славка.

Я понятия не имею, кто такой Сэмюэл Джонсон, но говорю, что вполне с ним согласен: вот, в частности, и я это умею.

– Я понимаю, старик, ты грустишь! – проницательно замечает Славка. – Но тот же Сэмюэл Джонсон сказал: "Скорбь – один из видов праздности".

– Иди ты со своим Джонсоном! – Это я говорю вяло, но мне и в самом деле хочется, чтобы Славка убрался подальше со всеми своими афоризмами и жизнерадостными улыбочками.

– Джонсон ему не нравится, это надо же! Английский классик ему не по душе! – с удивлением констатирует Славка. – Ну, тогда обратимся к римлянам. К Сенеке Младшему. А также к Старшему. Что говорят эти достойные сыны Рима? Они говорят, во-первых: "Бедствие дает повод к мужеству". А во-вторых: "Не чувствовать страданий несвойственно человеку, а не уметь переносить их не подобает мужчине". И все это правильно, старик! И еще замечает по этому поводу Сенека Младший: "Несчастнее всех тот, кто никогда не испытал никаких превратностей". Вот, учти!

– Помолчал бы ты, – болезненно морщась, говорю я. – И вообще пошел бы ты...

– Нет, старик! – вдохновенно восклицает Славка. – Нет и нет! Не пойду я. Даже если ты унизишься до того, что укажешь мне точный адрес. И знаешь почему? Потому что Марк Валерий Марциал, тоже сын Рима, совершенно справедливо заметил: "Подлинно тот лишь скорбит, чья без свидетелей скорбь". Что можно истолковать двояко. Первый вариант: не скорби напоказ. Второй: не скорби в одиночку – тебе же хуже будет. Оба варианта имеют обоснование. Подкрепим второй изречением того же Сэмюэла Джонсона, который тебе чем-то не понравился: "Одиночество не способствует добродетели, но вредит рассудку". Какой вывод для себя я могу сделать, если классик ставит вопрос вот так, ребром? Только один: я остаюсь, старик! Потому что я тебе друг и двоюродный брат, и я не могу допустить, чтобы ты страдал в одиночестве и праздности, ибо праздный человек есть животное, поедающее время, как сказал...

– А я повторяю: иди! – мрачно перебиваю я. – Нет, правда, Славка, ведь сказано тебе...

Я готов разреветься самым постыдным образом. Сил нет.

– "Человеку свойственно ошибаться, а глупцу – настаивать на своей ошибке", как сказал Цицерон, – наставительно отвечает Славка. – Ну, зачем ты настаиваешь, старик? Не огорчай своих близких!

– Я вот тебя сейчас гак огорчу! – Я вскакиваю с угрожающим видом, даже замахиваюсь на Славку, но он улыбается все так же лучезарно и безмятежно.

– Нет, старик! – заявляет он. – Ты этого не сделаешь! Ибо Жан Расин был прав, когда сказал: "Не все, что можно делать безнаказанно, следует делать". Ты прогонишь меня. И что же? Ведь Софокл недаром говорил в свое время:

Кто друга верного изгнал, тот сам из жизни
Своей изъял что лучшего в ней есть!

Примерно на этом я сдался и рухнул на тахту.

Славка ласково улыбнулся и процитировал очередного мудреца – Менандра (хотя он, кажется, был не философом, а драматургом):

– "Выносливость осла познается на неровной дороге, верность друга – в житейских невзгодах".

И прав был все же он, а не я: одному мне было куда хуже. А Славка хорош еще и тем, что на его тирады вовсе необязательно отвечать: он вполне управится за двоих. К тому же он начал мне рассказывать, что творилось в зале после конца заседания, а это было небезынтересно.

Магнитофон Славка в это время уже выключил, потому что все встали и направились к выходу. Но потом движение к выходу как-то замедлилось, люди начали сбиваться в группы – кто в зале, кто в фойе – и пошли споры. Славка быстро оценил ситуацию и втиснулся в ту группу, где собралось больше всего "кретинов в цвету" – по его терминологии.

– Понимаешь, старик, я так определил свою задачу: убивать насмешкой! И вообще, как сказал Амброз Бирс: "Спор – один из способов утвердить оппонентов в их заблуждениях". А вот высмеять – это всегда пригодится! – говорил он, радостно скаля свои крупные зубы. – Осмотрелся я: поблизости, вижу, Виктор вовсю разделывает двух каких-то типов при поддержке ряда прогрессивно настроенных личностей; в фойе Иван Иванович выдает на-гора объективные истины явно сочувствующим гражданам; у сцены Володя и Галя тоже чего-то объясняют, хотя в основном стремятся удрать и на Барри все поглядывают. Ну, думаю, они и сами справятся, а вот тут слабый участок. Навалилась, вижу, скопом кретинская элита, все на одного, а он такой, знаешь, супер-интеллект, начисто изолированный от спорта, а возможно, и вообще от свежего воздуха – ну, где же ему против них выстоять! Я и включился с ходу!

– Может, ты перечислишь все же имена действующих лиц? – предложил я.

Славка назвал несколько фамилий в сочетании с учеными степенями. Многие из них были мне более или менее известны, а один даже оказался моим начальством, хоть и не прямым. Ох и всыплет он мне при первом удобном случае!

– А интеллектуала я не определил, – сказал он. – Установил только, что зовут его Игорь, очевидно, в подражание тебе. Ну, неважно. "Неизвестный друг – тоже друг", как сказал Лессинг.

Славка и тут выбрал свой любимый род оружия – афоризмы. Само по себе это было удачно: он наверняка ошеломлял ученую аудиторию своей эрудицией. Но Славка ведь не собирался спорить всерьез и что-то доказывать. Он дерзил, откровенно издевался, и я не думаю, чтобы этот разговор тянулся долго: Славкины противники наверняка ретировались, стараясь соблюдать достоинство.

– Понимаешь, старик, я сначала даже старался с ними по-хорошему, – объяснил мне Славка. – Я им Гете цитировал: "Легче обнаружить заблуждение, чем найти истину; заблуждение лежит на поверхности, истина – в глубине". Лапласа им назубок шпарил: "Мы так далеки от того, чтобы знать все силы природы и различные способы их действия, что было бы недостойно философа отрицать явления лишь потому, что они необъяснимы при современном состоянии наших знаний. Мы только обязаны исследовать явления с тем большей тщательностью, чем труднее нам признать их существующими". Ведь толково сказано, да? Но до них не доходит! Один даже заявил, что, дескать, Лаплас имел в виду совсем другой уровень знаний... Тут даже твой тезка ожил слегка – они его совсем было удушили, чистый интеллект в такой густой атмосфере существовать не может – и начал высказываться на тему о том, что мы живем в эпоху научных революций и что всякие излишне категорические суждения о невозможности чего-либо сейчас особенно неуместны... Я решил припечатать их покрепче и процитировал из Дарвина: "Невежеству удается внушить доверие чаще, чем знанию, и обыкновенно не те, которые знают много, а те, которые знают мало, всего увереннее заявляют, что та или иная задача никогда не будет решена". Из уважения к Дарвину они проморгали, что я им нахамил. Начали кричать, что говорящие коты – это вообще никакая не задача для науки, даже если они есть, а уж тем более, когда их вовсе и нет. Я им на это – Паскаля: "Существует достаточно света для тех, кто хочет видеть, и достаточно мрака для тех, кто не хочет". А они говорят, что, мол, чего ж тут не видеть: кот был и ни слова не сказал, а только мяукал, как ему и положено. Тогда я им Гейне выдаю: "Некоторые люди воображают, будто они совершенно точно знают птицу, если видели яйцо, из которого она вылупилась". Не успели они опомниться, а я еще афоризмик подкидываю: "Бойся незнания, но еще больше бойся ложного знания!" Старик, Гейне в сочетании с Буддой их здорово травмировал! Они даже зашатались. Внутренне. После чего я заявил, что, несмотря на сегодняшнюю неудачу, вы с Володей своего добьетесь, поскольку Бэкон Веруламский справедливо заметил: "Ковыляющий по прямой дороге опередит бегущего, который сбился с пути". И заверил их, что они тоже вынуждены будут признать говорящего кота, ибо факты – вещь, как известно, упрямая, а как сказал Джеймс Лоуэлл: "Не меняют своих мнений только дураки да покойники". Поскольку они о Лоуэлле ничего не слыхали, то дрогнули и тихонько, культурненько разошлись. "И за отсутствием бойцов окончилась и битва", как сказал Корнель.

– Охота тебе была связываться... – заметил я, все же несколько развеселившись.

– По этому поводу могу привести слова Лабрюйера: "Самое изысканное наслаждение состоит в том, чтобы доставлять наслаждение другим". А также справедливое замечание Федра: "Время от времени душа нуждается в развлечении". А кроме того, старик, – сказал Славка, слегка вытаращив свои и без того выпуклые голубые глаза, – если ты думаешь, что мне все это до лампочки, что там происходило, так ты основательно заблуждаешься, и мой долг просветить тебя! Нет, не таков твой двоюродный брат В. Королев! Вышеупомянутый В. Королев сам горел, когда горели на сцене его друзья и братья, и сам кипел, когда кипел зал и "раздавались выкрики и выпады", как поется в песне Галича! В. Королев жаждал включиться, помочь, отомстить – и он утолил свою святую жажду! Хотя не полностью... – добавил он, добросовестно подумав. – Маловато я им все же всыпал! Надо было их в угол загнать и не выпускать. И им было бы полезно со мной подольше пообщаться: мозги хоть немного прочистились бы. "Людям, не умеющим мыслить, полезно хотя бы время от времени приводить в порядок свои предрассудки", как сказал Лютер Бербанк...

Вот так он меня развлекал, пока не пришла мама. Она накормила нас таким первоклассным обедом, что мы оба молча и с невероятной быстротой дочиста опорожнили тарелки, хотя я жаловался на отсутствие аппетита, а Славка уверял, что он совсем недавно пообедал.

– У-ух! – вздохнул Славка, доедая земляничный мусс. – Правильно сказал Франклин: "С тех пор как люди научились варить пищу, они едят вдвое больше, чем требует природа". Тетя Катя, ваш гений многообразен и могуч!

Мама задумчиво посмотрела на него и сказала мне:

– Чего я пожелала бы тебе, Игорек, – это Славкину память и Славкино чувство юмора.

– Чувства юмора у меня и своего как-нибудь хватает! – несколько обидевшись, возразил я.

– Да вот, к сожалению, не всегда... – справедливо отметила мама.

– Тетя Катя, – нравоучительно и довольно тонко ввернул тут Славка, – "если вам подают кофе, не старайтесь искать в нем пиво". Это сказал Чехов, и он был прав!

Нет, Славка все же явление сложное. Мама на него поглядела с удивлением, но тут же сказала, что, конечно, и Чехов прав, и цитата очень к месту, и вообще она неудачно выразилась, но моя меланхолия ее беспокоит и хорошо бы мне малость встряхнуться.

– Правильно! – радостно завопил Славка, снова впадая в свой привычный шутовской тон. – Зря ты это, старик! "Несчастный случай может произойти даже в самых порядочных семьях", как тонко подметил Диккенс, но нельзя же так прочно закисать по этому поводу! Геродот сказал: "Лучше быть предметом зависти, чем сострадания", а ведь я тебе сейчас не могу позавидовать, старик. Нет, вот именно, я тебе сострадаю! И куда же это годится, вдумайся! Напрягись! Поупражняй мускулы воли! "Худший из недугов – быть привязанным к своим недугам", сказал Сенека Младший. А Сервантес, которому доставалось в жизни как-нибудь побольше, чем тебе, заметил: "В несчастии судьба всегда оставляет дверцу для выхода". А уж он-то знал, что к чему и почему!

– Слушай, хватит с меня цитат, заткни ты свой фонтан хоть на время! – взмолился я. – И какой же, собственно, выход ты предлагаешь мне?

– "Лучший выход наружу – всегда насквозь", как сказал Роберт Фрост! Ладно, могу и без цитат. Пойдем, старик, наружу! Погуляем! Вот тебе и выход на первое время будет.

Это неожиданное предложение почему-то так сбило меня с толку, что я некоторое время тупо молчал, глядя на Славку.

– Ну его, не хочу я гулять! – вяло запротестовал я потом.

Но Славка немедленно процитировал Руставели:

– "Не прислушивайся к сердцу и к велениям страстей! Делай то, чего не хочешь, а желанья одолей!"

И мама его поддержала – дескать, погуляй, чего дома киснуть в такую погоду. Я глянул на крепко спящего Барса и четко осознал, что больше всего на свете мне хочется лежать рядом с ним и чтобы никто меня не трогал. Тяжело вздохнув, я поднялся и пошел сменить рубашку. Славка ходил за мной по пятам и щедро пичкал всякой премудростью, позаимствованной у мудрецов всех времен и народов. Привел, в частности, весьма нелестное суждение Марка Твена о способности человека использовать счастливый случай:

– "Один раз в жизни фортуна стучится в дверь каждого человека, но во многих случаях человек в это время сидит в соседнем кабачке и не слышит ее стука".

Этот афоризм я прочно запомнил потому, что каких-нибудь полчаса спустя он мне снова пришел на ум, при совершенно иных обстоятельствах...

Глава восемнадцатая

Хорошо быть мудрым и добрым,
Объективно играть на флейте,
Чтоб ползли к тебе пустынные кобры
С лицами Конрада Фейдта.
В. Луговской
Если вы держите слона за заднюю ногу
и он вырывается, самое лучшее отпустить его.
Авраам Линкольн

Наверное, зря я послушался Славку. Удовольствия мне эта прогулка доставила маловато, а насчет пользы... Ну, а если б я не вдохновился Славкиной идеей и не попал из-за этого сюда, в больницу, что тогда было бы? Трудно сказать. Одно знаю определенно: из лаборатории меня вытурили бы. И вообще я бы совсем распсиховался и все равно попал бы в клинику, только в другую. Так что нет худа без добра.

Я еле плелся, рассеянно слушая неумолчный оптимистический треп Славки, и все на свете мне было противно, в том числе и собственная персона. Я до того отупел и увял, что Славка прямо захлебывался от восторга, когда я вел краткий, но весьма симптоматичный по уровню разговор со своей бывшей одноклассницей Лерой Винниковой.

Мы только вышли из дому. И тут Лера идет навстречу. Я ее не видел с самого выпускного вечера – может, она уезжала из Москвы, не знаю. Но она все такая же вроде, тоненькая, беленькая. Только лицо посерьезнее стало и вместо кос – модная стрижка. Я говорю: мол, привет, как живешь и все такое. А она отвечает, что работает в каком-то министерстве и что у нее сын перешел во второй класс. И тут я как-то совсем уже обалдел. Надо же! У этой малышки Лерочки сын-второклассник! И выходит, что я... Да нет, ничего я тогда не успел подумать, а только захлопал глазами и спросил первое, что на язык полезло:

– И что ж, он уже читать умеет?

То есть я хотел спросить, любит ли он читать, но получилось глупо. Лерины серые глаза с черными крапинками у зрачков вдруг расширились, – это она так злилась.

– Интересно, как это можно перейти во второй класс, не научившись читать? Ты бы еще спросил, умеет ли он говорить!

– Чу, бывает... – неопределенно пробормотал я, сгорая со стыда.

Лера фыркнула и ушла, не попрощавшись. Славка был счастлив. Он так веселился, что прохожие оборачивались.

– Ты не с того конца начал, старик! – еле выговорил он, всхлипывая от наслаждения. – Ты бы прямо спросил: а он живым родился? Тоже ведь бывает! Ой, не могу! "Какая забавная штука – человек, когда он надевает камзол и штаны, а рассудок забывает дома!" – как говорил в таких случаях Вильям Шекспир.

– Слушай, я домой пойду, – тоскливо сказал я. – Неохота мне людей сейчас видеть.

– Понимаю! Вполне! – мгновенно посерьезнев, заверил Славка. – Только зачем же домой? Не хочешь людей – пойдем к зверям. Вот он, Зоопарк-то!

Я подумал, что это и вправду неплохая идея. И мы пошли покупать билеты.

Оставался примерно час до закрытия, народу в Зоопарке становилось все меньше, и это меня очень устраивало. Я вообще любил ходить в Зоопарк по вечерам, перед закрытием. Ни шума, ни крика; посетители ходят либо поодиночке, либо парами. И народ это чаще всего тихий, вдумчивый: подолгу стоят у клеток и вольеров и любуются павлинами, оленями, тиграми, медведями.

Вечер был ясный, тихий, слегка уже посвежело, на дорожках лежали длинные тени, и сквозь деревья просвечивала желто-алая полоса на западном горизонте. Тут было хорошо и спокойно. Даже Славка постепенно умолк и притих. И мне стало легче на душе – настолько легче, что все страхи вдруг показались несерьезными. Ну, подумаешь, беда какая – на работу вернуться, к добродушному Александру Львовичу, к Юрию, к Леночке... да и вообще хороших людей там хватает, и просто смешно воображать, что они тебя будут терзать расспросами, не такой это народ... Но нервы у меня все же были здорово разболтаны. Я, например, долго не замечал, что бормочу свои мысли вслух и что Славка с восторженным удивлением таращит на меня глаза. Потом я спохватился – и меня в жар бросило от конфуза.

– Ты все правильно говорил, старик, чего стесняться? – подбодрил меня Славка. – Давай-давай дальше. С умным человеком и побеседовать приятно. Знаешь анекдот о червяке на прогулке? Он долго беседовал с другим червяком, а потом выяснилось, что это был его собственный хвост.

Я с досадой отвернулся. Славке, видимо, стало жаль меня. Он шел некоторое время молча, потом заговорил серьезно, не паясничая.

– Слушай, Игорь, а почему бы тебе не поговорить вот с ними? – Он повел рукой вдоль вольера с павлинами, мимо которого мы шли.

– Почему именно с ними? – удивился я, глядя на белого павлина, распустившего свой перламутровый хвост.

– Да с кем угодно из здешних. Ты же с Барсом сейчас работать не можешь, с Мурчиком тоже. Вот и психуешь. Сенека Младший сказал: "Даже самые робкие животные, если у них нет другого выхода, пытаются вступить в борьбу для самозащиты". И он же справедливо отметил: "И после плохой жатвы нужно снова сеять".

Я даже остановился. Действительно, как это такая идея не пришла мне в голову раньше? То есть в самом начале всей этой истории я об Зоопарке думал, а потом забыл начисто. Ну, в первые дни было просто некогда. А вот после провала мне следовало вообще как можно больше времени проводить здесь – ведь на меня прогулки по Зоопарку всегда действовали очень успокаивающе и освежающе. Мама раньше, бывало, скажет: "Пойдем родственников навестим, благо они по соседству живут". А теперь и она, как нарочно, ни разу даже не вспомнила про Зоопарк... Нет, Славка все же молодец! Идея совершенно правильная. Надо поупражняться.

Я с некоторой опаской посмотрел на павлина, все еще красовавшегося на фоне собственного шикарного хвоста, и начал придумывать: что бы ему такое внушить?

– Пускай крикнет три раза подряд! – подсказал Славка, догадавшись о моих намерениях. – Орут они довольно противно, но шут с ним, выдержим.

Павлин послушно промяукал три раза – его крик похож на мяуканье, только очень резкое и высокое по тону. Я заставил его еще подойти к сетке и поклониться нам. Славка ужасно обрадовался, но я цыкнул на него, чтобы он не вздумал ржать на весь Зоопарк.

– Ладно, я наступлю на горло собственному смеху! – заверил Славка. – Но, старик, брось ты этого павлина! Павлин – это не вещь! Ты возьми в оборот жирафу. Или бегемота. Правда, пойдем к бегемоту!

Мы пошли, но около бегемота все еще было много народу. Он плавал, выставив свои гигантские ноздри. Я хотел внушить ему, чтобы он вышел на берег, но это оказался пустой номер: бегемот и сам полез на берег. Зрелище было внушительное, однако я не стал дожидаться, пока он взгромоздит свою темно-серую блестящую тушу на камень, а поспешно повернулся к вольерам попугаев. Как это я сразу не сообразил – ведь там гиацинтовый ара, надменный гиацинтовый ара! Я давно любил его без взаимности – он на меня не обращал ни малейшего внимания, а со старушкой служительницей флиртовал напропалую и своим "Арра!" умудрялся выразить целую гамму чувств: радость встречи, боль разлуки, отчаяние, ярость. А я стоял и завидовал старушке...

Гигантский темно-синий попугай сидел вверху на жердочке и обстоятельно чистил свой великолепно изогнутый грифельный клюв такой же грифельной крючковатой лапой.

– Ара! – позвал я, остановившись у решетки. – Ара, ара!

Попугай искоса, презрительно глянул на меня сверху, потом неторопливо передвинулся к боковой сетке, вскарабкался к самому потолку вольера и повис там, прочно уцепившись когтями. "Ах, так! Ну погоди же, зазнайка!" – подумал я и начал внушать.

Ара перевернулся головой вниз и поглядел на меня, будто не доверяя своим глазам. Потом он начал спускаться вниз, перебирая клювом и лапами по наружной решетке: видно было, что он спешит изо всех сил, но не может же такая солидная птица бежать вприпрыжку, словно воробей какой-нибудь. Наконец ара повис на решетке так, что наши глаза оказались точно на одном уровне. Он повернул голову и уставился на меня своим темно-карим глазом в ярко-желтом охряном ободке. Я впервые заметил, что от клюва у него наискось отходит вытянутый желтый треугольник чуть посветлее, лимонного цвета – даже не знаю, как можно было не заметить это яркое украшение, ведь я столько глазел на ару. Попугай взмахнул крыльями и плотно прижался к решетке, словно пытаясь протиснуться сквозь нее. Он вел себя так, будто встретился с давно утраченным другом и не может прийти в себя от изумления и радости.

– Арра! – проворковал он и соскочил на пол.

– До чего здорово! – восторженно прошептал Славка. – Это ты здорово, старик!

Я вообще-то ничего конкретного не внушал аре, повторял лишь одно: "Ты меня любишь, очень любишь, я твой лучший друг!" Мне интересно было поглядеть, что он будет делать.

Ара презабавно раскачивался на полу клетки, переминаясь с ноги на ногу и повертывая голову из стороны в сторону. В этой неторопливой раскачке чувствовался своеобразный ритм и определенная эмоциональная окраска. Ара явно танцевал, чтобы доказать мне свою искреннюю любовь; это был танец в мою честь.

– Ара! – растроганно сказал я.

Попугай опять взобрался на уровень моих глаз и принялся ожесточенно кусать решетку. Он захватывал прутья своим могучим клювом, как клещами, и тряс, и дергал их, пытаясь пробраться ко мне и ринуться в мои объятия. Он повторял: "Арра! арра!" – нежным, воркующим голосом, ничуть не похожим на обычный, звонкий и пронзительный свой вопль. Он распластывался на решетке, прижимаясь к ней грудью, и во всю ширь распахивал могучие густо-синие крылья.

Славка потрясенно таращил глаза. Но мне вдруг стало грустно.

– Ничего ты меня не любишь! – сказал я попугаю, любуясь его умными блестящими глазами, которые сейчас с такой нежностью смотрели на меня. – Все это, брат, фокусы-покусы, а на деле плевал ты на меня с высотного здания на площади Восстания. И правильно.

– Ну-ну, старик! – тревожно заговорил Славка. – Ты эти номера брось! Тоже мне Драма в Зоопарке, или же Несчастная любовь молодого ученого к заколдованной принцессе! Пошли дальше. К медведям, что ли. А еще лучше – к кошечкам. Жирафу, пожалуй, не надо трогать – она уж очень заметная; начнет если какие номера откалывать, так со всего Зоопарка люди сбегутся. А ты выбери какого-нибудь котика пофасонистее – леопарда или ягуара, например. И пускай они поработают!

Я еще раз тихонько сказал:

– Ара!

Попугай так прижался к решетке, что ее черноватые прутья плотно впечатались в синее блестящее оперение и встопорщенные кончики перьев просунулись наружу.

– Ар-ра! – проникновенно и страстно крикнул гиацинтовый красавец.

Нет, правда, я его всегда очень любил, и мне хотелось, чтоб он так и продолжал обожать меня, но я отключился и с легкой грустью увидел, как ара недоумевающе встряхнулся, отчужденно посмотрел на меня, взобрался по решетке под самый потолок и повис там вниз головой.

Около хищников столпились, похоже, все, кто был тогда в Зоопарке. Звери к тому же были сонные, вялые и равнодушные.

Мой любимец гепард спал как убитый, уткнувшись головой в задний угол клетки; хотел я его разбудить, да пожалел милого зверя: пускай отсыпается после шумного и неприятного дня. Я с ним не раз беседовал наедине –рано утром, когда шел не в институт, а в библиотеку, либо вот так, по вечерам; говорил ему всякие льстивые слова вкрадчивым голосом, вроде как своему Барсу, а он внимательно слушал, стоя у самой решетки, и иногда задумчиво наклонял свою умную золотистую морду с черными изогнутыми полосами по бокам; полосы эти походят на глубокие трагические морщины, нарисованные неумелым гримером, и придают гепарду скорбное и вдумчивое выражение. Но сейчас тут толпилось несколько молодых парочек, и дети шныряли, и будить гепарда явно не стоило.

Его соседей – львов – тоже созерцали многие граждане, обмениваясь негромкими почтительными замечаниями. Львы, как и подобает царям зверей, держались величественно и индифферентно, зевали с царской широтой и непринужденностью и подергивали гибкими палевыми хвостами с темными кисточками. Старый лев с лицом прокаженного короля в рыжем ореоле косматой гривы смотрел поверх людей с таким величественным усталым презрением, что один из царей природы, самый захудалый, возмутился: мол, это уж он не по рангу действует, субординацию надо соблюдать. И начал опасливым полушепотом клепать на льва: жрет, дескать, уйму, сколько денег государству стоит, а на что он вообще-то? Но ни львы, ни люди не принимали его всерьез.

Мы обогнули "блок хищников". С другой стороны народу было меньше, но условия все равно неподходящие: тут тройка мальчишек висит на перекладине и считает, сколько пятен на ягуаре, там какой-то гражданин довольно точно пересказывает содержанке книги Джима Корбетта о леопардах-людоедах. Слушатели ахают и вовсю глазеют на расписного красавчика, а тот лежит в клетке на спине, закинув голову и оскалив зубы, как дохлый, и только брюхо ритмично вздымается от дыхания. И никуда не подступишься, хоть плачь.

Мы медленно шли вдоль клетки хищников, и у меня постепенно созревал план. План был неплох, – но вот время! Где теперь возьмешь время! Эх, надо же мне было дотянуть до последнего дня! А завтра, в воскресенье, тут с утра до вечера будет толчея страшнейшая... "Что же делать, что же делать? – терзался я, остановившись у клетки оцелота. – Ведь уже двадцать минут девятого, скоро выставят нас отсюда".

Славка так притих, что я о нем иногда совсем забывал. Но сейчас он прошептал:

– Никого поблизости нет, обработай этого котика!

Оцелот сладко спал на боку, подложив правую переднюю лапу под полосатую щеку; его серебристое брюхо в черных пятнышках и полосатые окорочка меня всегда восхищали, а мордой он был удивительно похож на Барса – только нос широкий, длинный и с очень широкими красновато-розовыми ноздрями. Я стоял, смотрел на оцелота и вдруг придумал очень подходящий номер, только оцелот тут был ни при чем. Да, это, пожалуй, именно то, что надо. Вот тогда-то мне и припомнилось снова изречение Марка Твена о фортуне.

– Славка, давай в темпе к пруду! – крикнул я на бегу.

Пруд был красно-золотым и черным от яркого закатного неба и густеющих вечерних теней. Птицы готовились на ночь. Белоснежный лебедь-кликун на зеленом пологом берегу сушил крылья, приподняв их и сблизив концами перед грудью. Другой лебедь, тоже белый, но с черной немыслимо гибкой шеей и ярким коралловым наростом на клюве, сосредоточенно чистил и наглаживал перья, стоя на мелководье, на прибрежном галечнике, четко просвечивающем сквозь тонкий слой воды. Чуть поодаль плавали серые черношеие гуси с черными клювами.

"Эх, придется гусей, что ли! – с досадой подумал я. – Жаль, с лебедями было бы эффектнее! Но лебедей слишком мало. Нет, было бы время – вот именно, надо бы проверить это сначала на одной-двух птицах. Я ведь с самого начала имел дело только с одним, максимум с двумя перципиентами. С целой группой может ничего не получиться. Ну, делать нечего, рискнем".

Гуси медленно подплывали к берегу. Я уставился на них, напряг волю и воображение...

– Гляди, гляди, как гуси играют интересно! – крикнул кто-то неподалеку.

Гуси работали четко и точно, как хорошо обученный взвод: дружно ныряли, выставив на поверхность треугольные хвостики и черные перепончатые лапы, так же дружно выныривали и, отряхиваясь, занимали свои места в строю (они теперь плыли гуськом, с равными интервалами). Они одновременно вскидывали и распахивали крылья, а потом медленно складывали их, – получалось красиво. Они послушно поворачивали то вправо, то влево, строго держа равнение и соблюдая интервалы. Я даже провел их вдоль берега красивой спиралью.

Потом Славка шепнул, что подходит сторож, и мы медленно, со скучающим и независимым видом отошли от пруда, а как только свернули в боковую аллейку, то немедленно прибавили шагу. Я почти бежал – время было совсем на исходе.

– Куда это мы? – догоняя меня, спросил Славка.

Я молча махнул рукой, указывая направление. Я сообразил, что в закутке, где помещаются рыси, каракалы, камышовые коты и среди них почему-то черная пантера, народу будет наверняка меньше – это и в стороне от главных магистралей, и не все знают, что тут есть такие интересные хищники.

Еще издали я увидел, что рассчитал правильно – тупичок был почти пуст. Ох, и дорого обошлось мне это "почти"!

Но теперь надо рассказать, что именно я придумал вот так, на ходу. Ну, сначала я думал: вот, мол, показать бы этим скептикам из институтского зала, как меня слушаются даже совсем чужие звери и птицы. Вот это было бы демонстрацией – в привычных условиях, никакой травмы для перципиентов! Потом сообразил, что все это опять же свалят на гипноз. Да я и сам не знаю, есть ли здесь четкая граница между телепатией и гипнозом. Потом – никто из них не говорит, кроме гиацинтового ары, который все интонации к единственному своему слову разработал полностью самостоятельно, без всяких там "феноменов пси"; значит, неизвестно, мыслят ли они, возможен ли с ними сколько-нибудь плодотворный контакт. Правда, можно бы кое-кого обучить... А можно и другое. А другое – вот что: мне совершенно не к чему ориентироваться на всю эту ученую публику. Не поодиночке же мне их сюда таскать, в Зоопарк, а никакой комиссии они сейчас создавать для нас не будут, слишком я позорно оскандалился перед такой достопочтенной аудиторией, да и Володя немногого добился на практике, хоть и произнес такую толковую вступительную речь. Это теперь надо ждать и ждать, пока они остынут, забудут, попробуют снова нам поверить. А мне ждать некогда, мне послезавтра в институт идти. Вот именно – институт! Тебя ведь что волнует сейчас больше всего? Институт! Как ты появишься в институте после всей шумихи и такого позорного провала, что тебе будут говорить, о чем будут спрашивать, – как на это отвечать. А вот как – делом! Сразу же, не распространяясь о провале, пригласить всех желающих в Зоопарк. Сегодня вечером, мол, в двадцать ноль-ноль. И все. Это сразу отобьет охоту скептически улыбаться и сочувственно вздыхать в глаза и за глаза.

До этого я додумался, именно глядя на оцелота. Почему? Можно объяснить, но не стоит, долго получится, тут длинная цепь ассоциаций, начиная с несчастного замученного оцелота, о котором рассказывает Джеймс Даррел в книге "Земля шорохов", и другого оцелота, которого так терпеливо дрессировал Дуров. В общем, когда с гусями получилось, я сообразил, что этого мало: красиво, но все же можно отнести целиком за счет гипноза. Нужно подняться еще на пару ступенек выше – к медведям либо к кошачьему семейству. Багира, черная пантера, – вот это эффектно! Если ее обучить говорить – хоть немного, не больше, чем моих котов, – можно будет доказать, что существует телепатический контакт. Ну, пускай даже логических доказательств и не будет – а зато какой эффект! Незабываемый! Все закачаются!

Примерно вот на таком уровне я тогда мыслил. Что ж, пока неясно, поумнел ли я хоть немного с тех пор. Под влиянием бедствий, которые якобы закаляют дух и обостряют мысль. Впрочем, что это за бедствия! Наверное, о таких подлинные мудрецы сочли бы просто непристойным всерьез разговаривать. Словом, не знаю, по совести говоря. Иногда – мне кажется, что я если не поумнел, то повзрослел как будто; а иногда убеждаюсь, что ничего подобного не произошло.

Я тогда уже порядком устал и от мыслей, и от беготни и спешки, и от трех сеансов гипноза, но настроен был бодро, полностью верил в свои силы – будто и не я это всего час назад хандрил, боялся и людей, и одиночества, готов был в любой момент разреветься, как дошкольник. А когда я подумал об этом и понял, что вдруг, словно чудом, стряхнул с себя этот проклятый невроз, эту давящую апатию и меланхолию, мне стало еще радостней, и показалось, что сейчас мне любое дело по плечу и любое море не выше, чем по колено, – подкатай брюки да шагай! Как я сейчас понимаю, это тоже была нервная взвинченность, а не норма, невроз вовсе еще не прошел, а только болезненная апатия сменилась таким же болезненным, лихорадочным оживлением. Но тогда я чувствовал себя счастливым, сильным, удачливым, готовым на любые подвиги и приключения.

Подошли мы к клетке Багиры. Между прочим, это я просто так привык называть черную пантеру из-за киплинговской "Книги джунглей", а вообще-то я не знаю, как зовут здешнюю кису. И даже вполне возможно, что Багирой я ее зову так же безосновательно, как Славка в детстве звал своего кота.

Черная пантера – это ведь, собственно, никакой не особый вид хищника, а просто леопард с необычной окраской. Бывают среди разных животных и птиц редкие особи – альбиносы, у которых резко недостает красящего пигмента: белые волки, белые киты (как легендарный Моби Дик), белые вороны, беловолосые люди с обесцвеченной кожей и прозрачными светлыми глазами в красноватых веках. А у четы обычных леопардов иногда рождаются детеныши с избытком пигмента, и шкурка у них из-за этого получается не золотистая, а очень темная, почти совсем черная, и красивые крапчатые узоры, характерные для леопарда, на этом фоне еле заметны, надо внимательно приглядеться, чтобы их различить.

Но, даже зная все это, не можешь отделаться от впечатления, что черная пантера – это не леопард, а совсем другой зверь, гораздо более опасный, мрачный и умный, что ее черное, гибкое, матово блестящее тело построено по иному, более четкому принципу, чем у леопарда. Леопард в клетке выглядит уж слишком нарядным и праздничным, а потому беспечным и добродушным; все время забываешь, что эти контрастные цвета, резкие, яркие пятна – превосходный камуфляж для джунглей с их ослепительной игрой светотени, и просто любуешься этим кошачьим франтом, этим изящным аристократом. А у черной пантеры ничто не нарушает впечатления, все подчинено одной цели – нападению, убийству. И черный цвет тут очень к месту: он заранее должен устрашать намеченную жертву, парализовать страхом (ну, это, конечно, уж чисто человеческая точка зрения и человеческие критерии внешности). И потом – не знаю, может, это просто совпадение, но я никогда не видал черную пантеру спящей и очень редко видел, чтобы она лежала; вечно она кружит по клетке своей пружинистой, целеустремленной походкой, будто вот-вот ей откроют дверь, и она ринется на свою добычу. А обычные леопарды, наоборот, почти всегда валяются в грациозной позе и дрыхнут беспросыпно.

И в этот раз Багира тоже пробегала по клетке с таким деловым видом, будто учуяла превосходную добычу, следует за ней по пятам и вот-вот прыгнет своей жертве на спину, вонзит клыки в загривок. Вид у нее, как всегда, был мрачный и зловещий, но в моем тогдашнем приподнятом настроении меня это только подзадоривало. И я смотрел на пантеру с добродушным восторгом – валяй, мол, кисонька, старайся, создавай впечатление!

Справа от Багиры, у клетки с камышовыми котами, стоял единственный посетитель этого закутка – крохотный, худенький старичок, в длинном, чуть не до щиколоток, черном пальто, совсем заношенном и побелевшем на швах. Когда мы подошли и остановились у клетки пантеры, старичок тоже перешел сюда и, сложив на отсутствующем животе синеватые суставчатые лапки, стал смотреть, как мечется по клетке черный демон с яростными светлыми глазами. Он смотрел и молчал, кротко улыбаясь и помаргивая воспаленными морщинистыми веками.

Я хотел было внушить старичку, чтобы он убирался отсюда поскорей, но потом придумал более остроумный вариант, который заодно служил и пристрелкой для главного опыта. Я внушил Багире, что этот человек – ее кровный враг, что он хочет ее гибели и именно для этого околачивается у клетки.

Тут я понял, что демоническая внешность черной пантеры все же обманчива: Багира не всегда жаждет крови и мысленно преследует добычу, как это мне казалось, просто ее походка и мрачная, зловещая окраска вызывают такие представления. А вот сейчас Багира действительно готова была прыгнуть и убить.

– Ой! – тихо простонал Славка и попятился.

Мне и самому стало страшно, когда Багира впилась своими загадочными, фосфорически мерцающими глазами в старичка и глухо, на басовых нотах зарычала, встопорщив толстенные черные усы и обнажив грозные клыки. Я решил уже переменить тему внушения, но не успел и невольно отшатнулся: Багира встала на дыбы и всем телом бросилась на решетку. Она рычала, захлебываясь от ярости, и трясла своими мощными черными лапами толстые железные прутья. Казалось, они вот-вот прогнутся или вылетят из гнезд. Я поспешно начал внушать Багире: "Успокойся, врагов нет, все хорошо. Ты хочешь лечь и отдохнуть, ты устала!" На какую-то долю секунды я усомнился, что внушение удастся; но Багира вдруг глубоко, совсем по-человечески вздохнула, глухо мяукнула, будто жалуясь, и сразу потеряла интерес и к старичку, и к решетке, и ко всему на свете, – очень красиво улеглась в уголке, положив голову на вытянутые вперед лапы, и застыла в этой позе, как статуя из черного дерева.

Я обернулся к старичку, чтобы его успокоить. Но и тут внешность оказалась обманчивой: этот гномик с морщинистым желтым личиком и выцветшими голубыми глазками оказался прямо-таки непробиваемым, противоударным, пыле- и влагонепроницаемым, несгораемым и так далее. Волшебный какой-то старик! Славка потом утверждал, что никакого тут волшебства и прочей мистики нет, а все дело в том, что этот морщинистый гномик был просто идиот. На старичка все эти угрозы Багиры явно не действовали. Он все так же кротко улыбался, помаргивая блеклыми глазками, и держал свои невесомые лапки на несуществующем животе.

– Пантера-то, а? – обратился я к нему.

Его улыбка стала шире, обнажила бледные десны, порознь торчащие тускло-желтые зубы и гнилые, черные пеньки. Я невольно отодвинулся.

– Это она играет, – тоненько проскрипел старичок. – Это ей в клетке скучно.

– А вы не испугались, когда она бросалась и рычала?

– Да ведь тут решетка! – простодушно изумился он. – Вы не бойтесь, тут решетка. Хи-хи-хи!

И он весело подмигнул мне, приглашая отрешиться от трусости. Вот какой крепкий оказался старичок!

Я о нем говорю так много потому, что этот стойкий, жизнерадостный гномик, будто нарочно оказавшись в закутке с рысями и пантерой, очень сильно повлиял на исход затеянного мной опыта. Если б он там не торчал, мне не пришлось бы еще и перед самым опытом трижды проводить внушение – я же понимал, что нельзя так нерасчетливо расходовать нервную энергию, а тем более после всех предыдущих опытов и сумасшедшей беготни по Зоопарку.

А я сначала разозлил Багиру, чтобы напугать и прогнать старичка; потом я ее успокоил. Теперь надо было удалять старичка: он все не уходил и явно стремился побеседовать, между тем было уже тридцать семь минут девятого, а без четверти девять, если не раньше, сторожа начнут сгонять посетителей к выходу. Я решил не церемониться и внушил старичку, что ему срочно требуется кое-куда пойти. Он вдруг перестал улыбаться, рванулся с места и так резво засеменил по аллейке, что вмиг исчез.

Мне даже некогда было объяснять Славке, что к чему и почему, а он молчал и молчал; прямо удивляюсь, как его на это хватало! Я подошел к Багире и, облокотившись на барьер, начал внушать. Багира встала, потянулась и подошла к решетке своим характерным крадущимся шагом. Морда у нее была удивительно умная, сосредоточенная и что-то она мне напоминала...

"Ох, да ведь это же она на Мурчика похожа! – сообразил вдруг я. – Оцелот – на Барса, а она – на Мурчика". Это сходство меня еще больше приободрило и даже как-то расположило к пантере. "Наверное, она умница, – думал я. – И энергичная. С ней многого можно будет добиться. Конечно, потом, при дальнейших опытах. А сейчас? Ох, до чего мало времени! Что же делать?"

Для начала я заставил Багиру сказать "мама". Она сказала странным хрипловатым басом, но довольно отчетливо. Я слышал, как рядом со мной замычал от восторга Славка. Сам я не мог даже радоваться – времени не хватало, энергии не хватало. Я выучил Багиру произносить еще слово "мура". Она выговаривала его с великолепным мурлыкающим раскатом. Что же еще? "Багира, ложись на спину!" Легла. "Встань на задние лапы!" Встала. Стоит. До чего здорово! Это тебе не домашний кот, это крупный царственный зверь, черный принц! Ладно, пусть отдохнет. Теперь... теперь... ну что бы такое? Ах, вот что – рукопожатие! Багира протягивает лапу через решетку, я пожимаю.

До сих пор не пойму, как меня угораздило додуматься до такой штуки! Это, во-первых, было почти неисполнимо практически. При посторонней публике лезть за барьер не годится, кто-нибудь обязательно притащит служителя, – а посторонние, как показывал хотя бы наш тогдашний опыт, всегда могут возникнуть в самую неподходящую минуту и в самом несоответствующем месте. А во-вторых, это был дешевый неубедительный номер – ведь укротители в цирке и ложатся на тигров и львов, и в рот им голову кладут, – и что он стоил по сравнению с пантерой, которая говорит: "мама" и "мура"! С пантерой, которая без всякой предварительной дрессировки и без поощрения выполняет любые приказы! Так нет же – мне именно вот рукопожатие понадобилось, да еще немедленно, в дикой спешке, даже мысленные приказы не успеваешь толком обдумать и отработать, и сторож вот-вот появится, и некогда сообразить, а есть ли еще у тебя хоть какой-то резерв энергии, не сорвешься ли, номер-то опасный, – нет, нет, и думать некогда, и колебаться некогда, а впрочем, и не к чему, ничего теперь со мной не случится, волна несет меня на гребне, все будет отлично. "Не бойся, друг, пусть гибнут челны – ты счастье Цезаря везешь!"

Я перемахнул через барьер, – Славка испуганно ойкнул. Я стоял вплотную к решетке, смотрел в глаза пантере, и все шло хорошо, Багира сказала: "Мам-ма!" – и просунула меж прутьев свою атласистую лапу, и я пожал ее, с трудом удерживая в руке, – такая она была плотная, тяжелая, гладкая.

Я и сейчас отлично помню это радостное и тревожное ощущение! Тревожное не в том смысле, что я боялся, – нет, я чувствовал, что Багира мне послушна, – а так просто, от радостного возбуждения, от счастья возникла какая-то тревога, какое-то ощущение недолговечности этого счастья.

Все рухнуло в одну секунду. Я услыхал чей-то хриплый, отчаянный крик:

– О господи, царица небесная, о господи-и!

И я невольно повернулся на этот крик. Нет, дело не в том, что я повернулся почти спиной к пантере, продолжая держать ее лапу, а в том, что этот крик, полный ужаса, нарушил мое и без того шаткое душевное равновесие, и я на секунду, а может, на какие-то доли секунды оборвал контакт с Багирой. Ну, а ей хватило и долей секунды, чтобы восстановить естественный порядок вещей.

Она даже не зарычала – молча вцепилась лапой в мое плечо и, глубоко вонзив когти, начала с невероятной силой тащить меня сквозь прутья. Она уже высунула вторую лапу, чтобы поддеть меня с другой стороны, но тут сторож хватил ее палкой, потом начал отчаянно барабанить по прутьям клетки. Я чувствовал каждый его удар: содрогались прутья, судорожно дергались когти Багиры, но она все не выпускала меня. И тогда сторож, невнятно бормоча: "Батюшки-матушки! Что ж это? Ох ты, что ж это будет-то!.." – начал тыкать ей палкой в пасть, то и дело задевая меня локтем по лицу.

Я пытался отклонить голову, но она была плотно прижата к решетке, почти втиснута между прутьями. Я чувствовал горячее зловонное дыхание пантеры у себя на затылке. Багира рычала, шипела и фыркала, но меня все не отпускала. Наконец она яростно рявкнула и рванула лапу к себе, до костей раздирая мне плечо и спину. Сторож тут же схватил меня за руку и с такой силой отшвырнул от клетки, что я ударился о чугунную штангу барьера и каким-то образом умудрился ногу сломать.

В этот момент я потерял сознание, а очнулся, когда меня укладывали на носилки и вдвигали в машину "скорой помощи".

Ну дальше, как в "Больничной цыганочке" Галича:

А потом нас, конечно, доставили
Санитары в приемный покой.

Нас – это меня в сопровождении Славки. Багира отделалась психическим шоком (а я, признаться, вспоминал в больнице, как сторож бил ее по лапам, тыкал палкой в пасть, и ужасался, что из-за моей дурости покалечили ни в чем не повинного великолепного зверя). Только я, в отличие от бравого шофера, героя песни, не пытался утверждать, что я здоров и что мне все до лампочки. Тогда, у клетки, я не успел почувствовать ни боли, ни страха, а пока доехали до больницы, все раны и переломы начали болеть с такой свирепой силой, что я иногда переставал понимать – отняли меня у Багиры или это она в данную минуту мной питается. Потом началась обработка ран и прочих моих свежих дефектов – тоже было весело... Потом раны загноились, плечо вспухло, как подушка. И так далее, на долгие дни и ночи. Ну ничего, всё уже позади.

Да, подвел меня в основном фактор времени. Займись я с Багирой хоть чуточку пораньше, сторож не успел бы появиться. И ведь надо же – через секунду я уже отпустил бы лапу Багиры и оказался бы по ту сторону барьера, но вот именно в тот момент, когда я еще обменивался дружеским рукопожатием с этой красоткой, сторож вывернулся из-за поворота аллейки и завопил не своим голосом, усмотрев эту идиллическую сценку – модель Эпохи Мирного Симбиоза!

Повезло мне, ничего не скажешь! Ну да ведь я и сам многое сделал для этого, надо признать: прямо из кожи вон лез, чтобы пантера получила возможность частично содрать с меня эту самую кожу... Так что обижаться не на кого. Конечно, и старичок этот превосходно мог бы пойти и полюбоваться, например, львами либо газелями, так нет же, именно вот ему рыси понадобились, в закуток этот его занесло не ко времени! И сторожу, я ж говорю, не мешало бы появиться всего секундой позже... Ну, да что говорить, когда нечего говорить! Хорошо хоть, Багира левое мне плечо так здорово обработала, а не правое, а то и по сей день писать было бы затруднительно...

Ладно. Все хорошо, что хорошо кончается. А тут конец явно хороший. Я выздоравливаю. Герка тоже. Барс и Мурчик уже здоровы и ждут нас. Перспективы отличные, работать хочется нестерпимо, а сейчас меня вполне хватит на обе линии – и на проблему трансдукции (все же соскучился я здорово по институту!), и на проблему контакта.

Нет, кое-чему я все же научился за эти невеселые и бесконечно долгие недели, проведенные в больнице. У Славки записано изречение Конфуция: "Три пути есть у человека, чтобы разумно поступать: первый, самый благородный, – размышление, второй, самый легкий, – подражание, третий, самый горький, – опыт". По-видимому, я слишком часто и охотно игнорировал этот первый, самый благородный путь. Попробую теперь его освоить.

Послесловие

Истина открыта для всех, но никто еще полностью ею не овладел, и много осталось поработать будущим поколениям.
Сенека Младший
Поле на замок не запрешь, а что до пересудов, так и на самого господа бога наговаривали.
Сервантес

Перечитал я все, что написано.

Конечно, я сознаю, что мое изложение далеко от совершенства. Оно часто выглядит довольно сумбурно. Я не сумел организовать изложение так, чтобы и не отвлекаться на каждом шагу от основной линии рассказа, и в то же время зафиксировать все интересные факты, идеи, ассоциации.

Кое-что, наверное, многим покажется либо лишним, либо по крайней мере растянутым. Вот, например, наш долгий вечерний разговор о будущем и настоящем. Но для меня этот разговор куда важнее и значительнее, чем наш с Володей провал перед ученой аудиторией. Поэтому я о провале писал неохотно и бессвязно, а тут проявил максимально возможную точность и скрупулезность. Идеи забываются легче и бесследнее, чем факты, их поэтому надо фиксировать немедленно и детально.

Мог бы я вроде не рассказывать так много о семье Пестряковых. Но, во-первых, очень уж меня потрясла судьба Герки и Мурчика. А во-вторых, без этого рассказа было бы непонятно, откуда же взялся Мурчик и почему у меня так резко ухудшилось настроение незадолго перед демонстрацией. Потом – ведь это же интересный и принципиально важный факт, что тринадцатилетний Герка сам, своими силами наладил контакт с Мурчиком. Конечно, Мурчик – кот гениальный, да и у Герки необычные способности, относящиеся к области парапсихологии. Но все же...

А кое о чем написано маловато и недостаточно четко. В особенности о телепатии. О встрече с телепатами, пожалуй, очень уж бегло рассказано. И о моем отношении к парапсихологии (не о том, чисто эмоциональном, которое выражено в начале восьмой главы), а о моей позиции по отношению к ее важнейшим проблемам: ведь волей-неволей я стал в ряды парапсихологов, и надо как следует разобраться, что к чему и почему. Но об этом я пока не в состоянии сказать достаточно четко и продуманно. А Виктор говорит, что из-за этого задерживать книгу не стоит, что потом я вообще ничего не допишу и не перепишу, нечего тешить себя иллюзиями, – мне просто некогда будет потом.

Наверное, он прав. И некогда мне будет, и писать я не очень-то люблю: это больничная скука довела меня до того, что я смог ежедневно исписывать страницу за страницей. Пусть уж останется так, как мне удалось это перенести на бумагу.

Главная-то моя тема – это контакт и взаимопонимание людей и животных. А уж об этом, надеюсь, я высказался достаточно ясно и подробно. Во всяком случае, написать лучше мне не удастся, это точно.

Надеюсь, что написанное мною поможет хоть немного приблизить те времена, когда многое будет иначе и лучше, чем сейчас. Но это "иначе и лучше" будет непременно включать в себя и великий завет всепланетной (а может быть, и межпланетной) дружбы и взаимопомощи самых разных существ: сильных и слабых, подвижных и медлительных, высокоразвитых и отставших в развитии. Дружбы, основанной на взаимном уважении и признании права на жизнь за каждым живым существом. Не знаю, как будет звучать всемирный пароль этой дружбы. А пока у нас есть только один, сочиненный Киплингом, – пароль дружбы, роднящей человеческого детеныша, воспитанника волчьей стаи, с медведями и обезьянами, с газелями и питонами: "Мы одной крови – ты и я!"

Этим паролем – первым и пока единственным из известных нам – я и озаглавлю свои записки.

А будущим своим читателям (если книгу и вправду издадут, как уверяет Виктор) я повторю слова римского поэта Марциала, жившего почти на девятнадцать столетий раньше нас с вами: "Есть в моей книге хорошее. Кое-что слабо. Немало есть и плохого. Других книг не бывает, мой друг".