ЕСЛИАДА

Голосов пока нет

ЕСЛИАДА

 

И снова мучения выбора.

Перелистываю черную папочку с замыслами. И этот привлекает, и этот, и этот. И в том изъян, и в том, и в том. Ну хорошо, договорился я с ними, с замыслами, не буду превращать их в романы, повести и рассказы, не успею, не сумею. Просто изложу.

Да, но с которого же начинать?

Спорят они между собой, толкаются, лезут без очереди. Свежие хвалят свою свежесть, давнишние — стаж.

Эх, не буду сортировать, пойду по порядку записи. Какая за номером первым? Четвертое измерение? Пусть так и будет.

 

1. ЧЕТВЕРТОЕ ИЗМЕРЕНИЕ

 

Откуда пришла эта тема? Вероятно, из фантастики же. Сам я знакомлю читателей с миром через фантастику и знакомился с миром через фантастику. А в ту пору, когда я был юным читателем, авторы частенько посещали четвертое измерение. Уэллс использовал его не раз. Через четвертое измерение переслал зрение своего героя в антиподы. Едет человек по Лондону, а перед глазами дно Тихого океана. Или же едут-едут герои по шоссе, пересекли невидимую черту, и — трах — они в идеально совершенном мире (“Люди как боги”).

На меня же, 12-летнего потребителя фантастики, больше всего впечатления произвел рассказ В.Орловского. Был такой автор, ныне почти забытый современник Беляева, бесследно исчезнувший со страниц в 1930 году, в эпоху первой аннигиляции фантастики. В отличие от Беляева Орловский был мрачноват, к успехам науки относился без доверия, полагал, что ученые склонны выпускать джинна из бутылки, еще в 20-х годах написал роман об атомном взрыве — “Бунт атомов”. И рассказ Орловского о четвертом измерении тоже повествует о джиннах. Помню иллюстрацию: идут по лаборатории наискось полупрозрачные остроголовые монахи, непонятные, угрожающие, равнодушные; мечутся в ужасе испуганные ученые.

В юношеские годы написал я повесть о четвертом измерении, боюсь, под сильным влиянием Орловского. Была и у меня орловская грозная таинственность, была и присущая мне лично (в юности) надрывная сентиментальность. Была и еще одна черта, которую я сохранил доныне: жажда подлинности в чудесах, антипатия к условности. Уже тогда я был реалистом в фантастике. Пусть загадочное, пусть таинственное, пусть грозное измерение, но изучим его камерой Вильсона, сделаем спектральный анализ, измерим, рассчитаем, предложим и проверим логичные гипотезы. В результате одна молодая филологиня, прочтя это сочинение, долго уговаривала нашего общего друга убедить меня не тратить время на литературу. Но я проявил упрямство, свойственное начинающим авторам... и маститым тоже. И до старости сохранил в списке тем четвертое измерение. И писать о нем буду только всерьез.

Итак, что это за штуковина — четвертое измерение?

Изобрели его математики с помощью простой логики и не очень сложной алгебры.

Линия имеет одно измерение — длину. Простейший пример — отрезок прямой с длиной, равной а.

У фигур два измерения — длина и ширина. Простейшая фигура — квадрат. Он ограничен четырьмя прямыми с длиной а, а площадь его — а2.

У тел — три измерения: длина, ширина и высота. Простейшее тело — куб. Его ограничивают 12 ребер с длиной а, шесть квадратов площадью а2, а объем его равен а3.

Теперь предположим, что где-то, неведомо где, мы имеем дело с четырехмерными гиперпредметами. Вообразить их себе нельзя, наш трехмерный мозг не способен на такие подвиги, но логика без запинки рапортует, что объем гиперкуба равен а4, что он ограничен восемью кубами, у него 24 плоских грани и 32 ребра.

Можно подсчитать, что объем четырехмерной гиперпирамиды равен
(продолжая ряд: треугольник ,
пирамида ).
Объем же пятимерной — ,
а шестимерной — ,
а девятнадцатимерной... подсчитайте сами.

Точнейшие формулы для невообразимого неизвестно чего!

Но существует ли это невообразимое?

Если бы существовало, тут открылись бы замечательные, поистине фантастические сюжетные возможности. Четвертое измерение, как разрыв-трава: для него не существует ни стен, ни замков, ни запоров. Понять это можно по аналогии. Скажем: рельсы одномерны. Если на одном пути встретились два поезда, продолжать путешествие невозможно. Паровозы не способны перескакивать друг через друга. Но машинисты и пассажиры могут сойти с рельсов на поле, то есть во второе измерение, поменяться местами и ехать в нужном направлении.

Поверхность воды двухмерна, и лодка плывет по ней в двух измерениях. Если река перегорожена плотом от берега до берега, для лодки пути нет. Но человек может перешагнуть через плот, или нырнуть, то есть перейти в третье измерение и продолжать движение куда нравится.

Так вот, из четвертого измерения можно нырнуть в любую запертую комнату, в любой запертый стол и запертый сейф (сюжеты с таинственными пропажами, кражами, исчезновениями и появлениями, побегами, похищениями, внезапными перемещениями на край света). Для четвертого измерения открыты все погреба, все пещеры, все подземные пласты, хоть прямо из жил выковыривай самородки. Открыты все недра до центра Земли и до центра Солнца, до самого ядра, где давление 20 миллионов атмосфер и невесть что творится с атомными ядрами (сюжеты с кладами, находками археологическими и геологическими и с исследованиями космографическими). Кроме того, может быть, это и есть наиважнейшее: в четвертое измерение открыты внутренности человека, можно заглянуть в мозг и в желудок, украсть сердце, даже кожи не оцарапав, починить сердечные клапаны, заклеить язвы желудка, убрать опухоль из мозга, пулю из живота (сюжеты с чудесными исцелениями и необъяснимыми преступлениями).

Увлекательно и привлекательно! Но существует ли это четвертое измерение?

Может быть, и нет, поскольку никакие коготки и лапки не царапают наши сердца и мозги. Впрочем, может, и царапают. Разве мы знаем причины всех инфарктов и инсультов?

Три! Почему у нас только три измерения? Вопрос не такой уж простой. Тройка не самая естественная цифра для природы. Проще единица или же бесконечность. Единица — это результат действия одной силы, одной причины, единичны температура, давление, время (впрочем, до квадратного времени я докопался в “Темпограде”). Бесконечность же означает беспрепятственное развитие во всех направлениях. Тройка как бы намекает, что в трех направлениях пространство может расти, а четвертое запрещено.

Запрещено или отсутствует?

И в самом деле, почему у нас только три измерения пространства. Еще Кант задумался об этом три века назад. И высказал предположение, что трехмерность зависит от закона тяготения. Распространяясь, поле тяготения образует трехмерный шар. Сумма полей тяготения — трехмерное пространство.

Логично на первый взгляд, но боюсь, что логика здесь “гегелевская”, стоящая на голове. Поле тяготения действительно подобно распухающему трехмерному шару... но в трехмерном пространстве ему больше некуда расти. Глядишь, в четырехмерном распухало бы иначе.

Вопрос открыт.

Есть ли четвертое измерение, нет ли его, наука не знает. Но помнит о нем, держит в резерве. И вспоминает время от времени, наткнувшись на нечто необъяснимое. В середине прошлого века химики не могли разобраться в строении молекул, предлагали и четырехмерные схемы. Недавно один мой добрый знакомый уверял меня, что свойства гена можно объяснить, если допустить, что он (ген) расположен в четырех измерениях. Может быть, и так. Судить не могу.

На полке у меня книжечка, изданная полвека назад — “Четвертое измерение”. Автор ее был щедр, все непонятное объяснил четырехмерностью. Математика и механика понятны, стало быть трехмерны, химия и биология у него частично выпирают в четвертое измерение. Разум и логика трехмерны, а чувства, искусство, музыка, поэзия в четвертом измерении по самую макушку.

Я иронизирую, стало быть, не убежден. Зачем же все на свете непонятное объяснять сложной геометрией? Вот если бы геометрия какого-нибудь тела была непонятна, тогда бы стоило говорить о четвертом измерении.

Итак, в науке четвертое измерение где-то в запаснике, как резерв для объяснения непонятного.

А для фантастики?

Для фантастики это резервное место действия, его стоит использовать, если космос почему-либо непригоден. Четвертое измерение даже удобнее иногда, потому что оно где-то тут, под рукой или под ногой, нырнул... и сразу чудеса. Но зато планеты и звезды действительно существуют, а четвертое измерение — фу-фу, то ли есть оно, то ли нет.

И поэтому со времен Уэллса (и Орловского) мы не возили читателей в четвертое измерение. В крайнем случае ныряли в гиперпространство, чтобы шутя преодолеть световые годы до нужной звезды. И я тоже не возил... И тема четвертого измерения лежала у меня в литературном запаснике, по списку первая, но неиспользованная. Лежала потому, что я обходился космосом. Хватало звезд и планет.

Но сейчас я подумываю о запасном измерении. Маячит тема, которую космос не решает — тема вариантов нашей земной истории. И машина времени тут не слишком удобна, в прошлое она вносит путаницу, даже литературоведческий термин ей дан — “хроноклазм”. Представьте: я приехал в прошлое, поссорил собственных родителей, расстроил их свадьбу, кто же меня породил? Четвертое измерение избавляет от таких несуразностей.

 

2. МИР ПАРАЛЛЕЛЬНЫХ МИРОВ

 

Итак, я хочу пригласить читателя в поход по параллельным мирам.

Но прежде чем начать литературную игру, надо условиться о правилах. На шахматной доске можно играть в шахматы, в шашки, в поддавки, в уголки, в “волки и овцы”. В шашки играют на 64-клеточной и на 100-клеточной досках. Какая у нас доска, какие фигуры, как они ходят?

Ведь четырехмерный мир может быть устроен по-разному.

Может быть, четвертое измерение почти пустое. И наш мир плавает в нем, как листок, сорвавшийся с ветки. Такая схема удобна для игры с таинственным проникновением в комнаты, подвалы, сейфы, сердца и желудки.

У многих авторов наш мир заплетен как канат, или закручен жгутом в четвертом измерении. Это удобно, чтобы из близкого перелетать в далекое. По жгуту трехмерному звезды невероятно далеки, а по четвертому измерению — рядышком. Так у Ефремова в “Часе быка”, у Энтони в “Микрокосме”, у Нивена в романе “Сучок в глазу”...

Я-то лично думаю, что наш мир в четвертом измерении — граница раздела. С одной стороны более плотное, с другой — менее плотное. Думаю так, потому что в нашем трехмерном пространстве двухмерны границы раздела: поверхность воды, поверхность земли, поверхность стены, поверхность бумаги... Думаю, что четырехмерный мир действительно существует, наш — трехмерный — граница раздела. В нашем пространстве свет летит со скоростью в 300 000 км/сек, в соседнем — более плотном, точнее, более напряженном, — медленнее, а в другом — разреженном — быстрее. И там можно лететь быстрее — быстрее нашего света, экономя годы пути.

При условии, что разница большая в напряженности.

Но сейчас я предлагаю разыграть другой вариант. Пусть у нас будет четырехмерность, туго набитая трехмерными мирами. Пусть будут миры, лежащие вплотную, как листы бумаги, еще лучше, как тонкие стальные листы (ведь то, что мы называли пространством, много тверже стали, об этом еще Ньютон догадался). Тогда удар, грозный и плодотворный “Бах”, подаривший нашему миру 1061 киловатт-часов, будет передаваться от листа к листу и в каждом породит точно такие же атомы с точно таким же движением, и из тех атомов пусть возникнут точно такие же звезды, в том числе желтый карлик — звезда спектрального класса GO. а возле нее — девять планет, и на третьей жизнь, более или менее разумная, тысячи две наций, тысячи две языков, полторы сотни государств, самое обширное со столицей Москва, и где-то под Москвой пусть стоит, глядя на яркий снег и березы, оранжевые от зимнего солнца, и размышляя о параллельных мирах, еще, и еще, и еще, и еще, один писатель с моей фамилией.

Натяжка здесь — в безупречнейшем соответствии. Но какая же игра без условности, какая же — без натяжки? Слоны ходят только по диагонали, а пешки (пехота) обязательно вперед и не больше чем на два шага! Разве в жизни бывает такое?

Впрочем, безупречное соответствие миров и не нужно нам. Зачем повторять и повторять самого себя до умопомрачения? Пусть будет некоторое различие в трехмерных листах. Скажем, нижние листы поплотнее, а верхние поразреженнее. Чуть-чуть. Тогда в верхних частицы будут лететь чуть быстрее, а в нижних — чуть медленнее. И за 15 миллиардов лет накопится разница. Миры одинаковые, но наверху уже завтрашний день, а внизу только вчерашний. Так что в смежном вчерашнем мире мой двойник еще не любуется на синеющий снег, он лежит в кровати с температурой, уставившись на однообразные сухарики и ионики под потолком. А в смежном завтрашнем... Что я буду делать завтра? Вот заглянуть бы и узнать.

Итак, путешествие по времени получается с такими параллельными мирами.

Но путешествие во времени, избавленное от рокового противоречия этой темы, в котором путается фантастика, начиная с Уэллса, когда автор вынужден выбирать либо рок, либо хроноклазм.

Рок, предопределенность, беспомощность, покорность судьбе, если герой не имеет права вмешиваться ни в прошлое, ни в будущее. Так получается, например, у О.Ларионовой — в ее “Леопарде”... Люди летают в будущее, списаны даты смерти с памятников, героиня доживает месяцы назначенного срока. Доживает мужественно, вызывая уважение. Все это интересно психологически. Но остается недоуменный вопрос: в самом деле, существует ли предопределение? Если ты предупрежден, если названа опасная дата, неужели никак нельзя увильнуть?

Еще сложнее получается, если герою дано право воздействовать через прошлое на будущее. Это и есть хроноклазм — временной парадокс, путаница из-за вмешательства в историю.

Вот у Брэдбери неосторожный турист нечаянно раздавил доисторическую бабочку. И пошла-пошла цепь событий, так что, вернувшись домой, герой видит, что вся история сдвинулась. И орфография противоположная, и на выборах победила противная партия — ястребы вместо голубей. Рассказ надо понимать символически: будь осторожен, думай о будущем, малейший шаг ведет к тяжелым результатам. Символика вполне устраивает лириков. Физики же начинают придираться: куда девался прежний мир, откуда взялся новый, из каких атомов построен, за счет какой энергии? Читал я фантастический роман, написанный совместно лириком и физиком, там эти несоответствия выпирают наружу, нарочно колют глаза. Герой отправляется в прошлое, чтобы убить самого себя. И убивает. Но кто кого убил, кто выжил после убийства? От каждого действия рождается новая мировая линия, то есть — еще один мир, копия города, копия героя — мертвая или живая. Читателю разобраться уже невозможно, авторы рисуют пунктиры от одного мира к другому, указывая, в какой точке какая копия встречается с которой и кто кого где убивает.

Параллельные миры снимают и хроноклазмы и рок. Мой герой отправится не в наше будущее (и не в прошлое), а в параллельное. Такое же, как наше, но изменяемое. И изменит... или не сумеет изменить. Рок необязателен. Читатель не знает заранее, что же получится.

Итак, приглашаю вас в будущее, где можно учиться уму-разуму на чужих ошибках; приглашаю в прошлое, где можно учить уму-разуму на наших ошибках,

 

3. ТРЕБУЕТСЯ ГЕРОЙ

 

И вот уже тема диктует профессию героя. Либо он физик, открывший параллельные миры, либо — историк, мечтающий сравнить историю миров. Можно двух героев — историка и физика. Можно физика, который забрел в дебри истории, можно историка, который забрался в формулы физики. Пожалуй, для сюжета предпочтительнее последний вариант. Остановимся на нем. Герой — историк!

Подберем фамилию для него... скажем, Тихомиров. Звучит солидно, достойно, академично даже. Тихо и мирно работает, мирит миры, утихомиривает. Договорились: Тихо-миров! Но в романе он будет Я-рассказчик. Я — автор — предпочитаю эту лирическую форму, позволяющую уклоняться в сторону, рассуждать о том, о сем, что в голову взбредет. Правда, есть и недостаток у такого приема: снято частичное напряжение, читатель заранее предупрежден, что герой, благополучно преодолев смертельную опасность, окажется жив, здоров, сумеет написать литературные воспоминания. Но в данном случае я этого не обещаю. Оставляю за собой право написать роман по разрозненным заметкам безвременно погибшего.

Тихомиров — Я, не потому что он — мое второе Я. Он — кропотливый историк, а мне никогда не хотелось быть историком. Со школьных времен запомнил слова Маркса о том, что все прошлое — предыстория; сознательная история человечества — впереди. И хотелось делать ее... сознательно, принимать участие в разумных усилиях.

Кроме того, я не люблю копаться в архивах, ломать голову над начертанием буквы, значением того или иного слова. Не придаю такого уж большого значения отдельным словам... И отдельным личностям. Впрочем, о значении личности в истории будет еще много сказано здесь.

А Тихомиров любил архивы. С наслаждением вчитывался в старинные манускрипты, размышлял о словах, буквах, почерках. Радовался, установив, кто именно входил в посольство, сосватавшее Софью, принцессу Ангальт-Цербсткую за цесаревича Петра. Гордился, сумевши доказать, что курносый Павел I был не сыном этого богом убитого Петра и даже не сыном графа Салтыкова, а вовсе — ребенком, привезенным из деревни. С пренебрежением говорил о тех, кто рассуждает о XVIII веке вообще, не раскопав ни единого неопубликованного документа.

Так бы и трудился он мирно в архиве, разбирая чужие письма двухсотлетней давности, если бы не вмешался директор института, человек активный, речистый, любитель не писать, но давать советы, из таких, кто, выходя на трибуну, еще не знает, что скажет, а сходит под гром аплодисментов. (Всю жизнь завидовал такому таланту.) И вот в одной из своих импровизаций он разгромил Тихомирова, попрекнул в том, что он увлекается публикацией давнишних сплетен в ученых записках, зря занимает печатные листы, вообще отклоняется от исторического материализма. Ведь всем известно, что личность — песчинка, а история — могучий поток, песчинку она уносит в своем течении, даже не замечая.

Тихомирову пришлось отстаивать свое право на публикацию документов, доказывать, что личность не песчинка, особенно если ей дана власть, что Петр, например, вздернул Россию на дыбы, и неведомо, куда бы он загнал ее, если бы скакал еще десяток лет.

А директор стоял на своем. Директор говорил, что история идет своим чередом, конь вечно на дыбах стоять не может, его и опустили на четыре ноги наследники Петра... может быть, и гарцевать незачем было. Река течет под уклон, история движется своим чередом, закономерно.

Тихомиров все упрямился. Он уважал детали, искал важные детали. И сравнение с рекой его не убедило. Да, река течет под уклон, но по какому руслу. Русла-то разные.

К сожалению, доказать он не мог ничего. История однозначна. Река себе течет... могла ли свернуть? Не свернула.

Как хорошо было бы, если бы где-то разыгрывались варианты.

И вот в популярном журнале, рядом со своей статьей о наследниках Петра, Тихомиров читает о четвертом измерении, о многомерности, о варианте таком и другом. Историку нужны слоистые, параллельные миры. Он дотошно шарит по журналам физиков, ищет доказательства, что параллельные миры могут быть, должны быть, надо искать их, надо ставить опыты, предлагает, какие именно.

И даже делает доклад об этом физикам, специалистам... Тут я — автор — передаю слово герою.

 

4. Я У МЕНЯ

 

Сырой январский вечер. Сыро в Москве зимой с тех пор, как счищают снег с мостовых. Плетусь домой шаркающей походкой, ноги волочу, загребаю подошвами лужи. Устал. Не от возраста, не только от возраста. Устал, потому что отвергнут и опровергнут. Столько времени добивался, чтобы поставили доклад, персональные приглашения рассылал заинтересованным — и физикам и историкам. Ну, выслушали. Физики сказали, что я напрасно придумываю: мир трехмерен, потому что нетрехмерного быть не может. Сослались на ленинградского профессора Гуревича (не писателя, другого Гуревича). Тот объяснил, что в четырехмерном мире не будет ни атомов, ни квантов. Историки же сказали, что параллельные миры искать незачем, потому что в прошлом и будущем все закономерно. Прошлое таково, каким оно и должно быть. И незачем искать ответы в космосе, все они даны в “Исторической энциклопедии”.

Ах, не в свое дело полез! Валентина Иванова вспоминаю: он говаривал, что после заседаний не может две недели сесть за стол, У меня нервы крепче: я сяду. Завтра же пойду в архив. Ждет меня переписка с послом в Потсдаме. И, кажется, там есть что-то о Вольтере, может быть, даже автограф Вольтера... неопубликованный.

Пыхтя, плетусь по лестнице. Плетусь, потому что на первом этаже к проволочной сетке прикреплена бумажка: “Лифтерша больна до 24 часов”. Вот кто точно знает свою судьбу: до полуночи будет больна, в четверть первого выздоровеет. Наконец вскарабкался на мой шестой этаж. Ворочая ключом в скважине, слышу за дверью истошные вопли, всхлипы и мяуканье магнитофона. Стойкая у нас молодежь, стальные нервы. Слышат только медные тарелки у самого уха. А я уже начал завидовать Мариэтте Шагинян. Как хорошо: надо послушать, вставляешь аппарат, надо поработать, вынул аппарат, никто тебе не мешает.

Из оркестрового грохота выглядывает рыжий бородатый молодец лет восемнадцати, мой единственный.

— А ты куда ходил, отец? — спрашивает он строго. — Я же сказал, что принесу хлеб... позже.

Реплика какая-то странная. Но от усталости я не замечаю странности, не вдумываюсь.

— Мать дома?

— Мать при тебе же ушла. — Он подозрительно вглядывается в меня. Но тут магнитофон начинает квакать и бормотать. И парень забывает обо мне, кидается спасать музыку.

Я снимаю шубу... шубу снимаю — это имеет значение даже в сокращенном повествовании. И вижу: одна шуба у меня в руке, другая на вешалке, на крючке. Но это не удивительно. Главное, что шуба в точности такая, как у меня: серовато-синяя, воротник серого каракуля, пуговицы черные, верхняя болтается на ниточке. Нарочно, что ли, отрывали для сходства?

— Сынище, кто у нас?

Не слышит, увлечен магнитофоном.

Прихожу в свою комнату, синей она называется в семье, потому что стены выкрашены маслом, чистейший ультрамарин с белилами, сам я выбирал этот задумчивый цвет вечерней синевы. Прихожу и вижу... себя.

Встает мне навстречу грузный мешковатый дядя лет под шестьдесят, лобастый, с мохнатыми черными бровями, левая торчком. Словно в зеркало гляжусь.

— Ну, здравствуй, Я, — говорит он.

— Простите, кто Вы?

— Дорогой мой, с каких это пор ты к себе обращаешься на вы? Я это ты. Я твое Я из ближайшего параллельного мира. Разве не похож? Между прочим, наша жена не сомневалась, что я это ты. Вот оставила нам с тобой список поручений на вечер.

— Слушайте, дорогой товарищ, я устал и не склонен к шуткам. Вы прекрасно загримированы под меня... но я не понимаю, какой смысл в этом маскараде.

— Друг мой, дорогое Я, тебе же сказано, что я это ты из параллельного мира. Ты же сам придумал параллельные миры и еще гордился этой выдумкой. Вот на этажерке лежит у тебя розовая папка с гербом города Риги и готическими буквами. И там черным по белому в трех экземплярах напечатано: “...нижние слои поплотнее, а верхние поразреженнее. В верхних время идет побыстрее, а в нижних чуть медленнее. И за 15 миллиардов лет накопится разница, миры одинаковые, но наверху уже завтрашний день, а внизу только вчерашний... А что я буду делать завтра? Вот заглянуть бы и узнать”.

Так напечатано. Твоими собственными руками на твоей собственной машинке.

— Ну это вы могли прочесть сидя здесь, — вырвалось у меня. Он вздохнул.

— До чего же упрямо-недоверчивы мы — ученые. Даже собственные гипотезы считаем выдумкой. Друг мой, я примчался спасать тебя от верной гибели, а ты заставляешь меня тратить время, доказывая, что ты это я, а я это ты. Пойми же, как ни странно, параллельные миры действительно существуют. Я сам узнал это только сегодня, часа два назад по моим ощущениям, и тоже потребовал доказательств. А ты поверишь мне, если я расскажу, в каком ящике что у тебя лежит и что подразумевается под надписью “Пл. пар.”? Поверишь, если я расскажу, о чем ты думал по дороге сюда? Ты клял себя за то, что впутался в дискуссию с физиками. И вспомнил Валентина Иванова, который две недели не садится за стол после пустых заседаний. И утешал себя, что завтра пойдешь в архив, поищешь автограф Вольтера. Но в архив ты не пойдешь, потому что минут через десять позвонит Еремеев и предложит тебе вместо него поехать в Махачкалу на семинар. И тебе очень захочется проветриться. Но ты откажешься. Откуда я знаю это? Потому что все пережил. Потому что в вашем мире 24-е число, а в моем уже 31-е.

Все-таки странно было смотреть на него, словно перед зеркалом стоишь. Морщины мои, брови мои, шрам на лбу тот же. Никогда не пробовал ораторствовать, глядя в зеркало. Значит, такие у меня жесты, такая мимика. Пожалуй, он активнее держится. То ли он возбужден, то ли я устал больше? А может быть, он увереннее, знает, чего добивается, а я присматриваюсь настороженно.

И в самом деле, откуда он знает все это, о чем я думал по дороге?

— Ну, слушай меня, Я, не будем терять времени. Я, собственно, прибыл, чтобы спасать тебя. Часа два назад в моей комнате, такая же у меня комната, цвета вечерней синевы, вдруг появился этакий экран, трубка экранная. Из нее вышли двое в какой-то цветной пене: парень и девушка, очень хорошенькая девушка, кстати, вышли и сразу сказали: “Мы из параллельного мира, у нас 2004 год. В нашем мире известно, что автор идеи параллельности, ваш двойник, трагически погиб поздним вечером 31 января. Он мертв, его не воскресить, но вас-то мы спасти можем. Вечер только начинается, собирайтесь быстро, мы переправим вас в будущее”. И они торопили, торопили: “Собирайтесь, собирайтесь, мы не знаем точно час и минуты смерти”. У меня голова закружилась... но я сообразил все-таки, что долг платежом красен. Меня предупредили, надо бы и моих предшественников предупредить. Мне объяснили, как обращаться с этой белой трубкой, и я переправился не в будущее, а в прошлое, к тебе. Итак, знай, срок твоей жизни отмерен, 31-го парки обрывают нить, так что собирай манатки, и двинем в гостеприимное будущее.

Но я уселся в кресло глубже. При всем сходстве была и разница между нами. Он-то сорвался из своего мира, был взволнован, деятелен, а я сидел в своем доме, предупрежденный загодя, за неделю.

— Сегодня только 24-е, — сказал я.

— Ну и что? Ты согласен умереть через неделю?

— Обсудим, — продолжал я. — Почему же это я умру через неделю? Лично я не верю в рок. Вероятно, ты тоже?

— В рок я не верю, но верю в причинность. Человек утонул, потому что был пьян; или же был трезв, но не умел плавать, или умел плавать и переоценил свои силы, самонадеянно полез в большую волну, а волну развел ветер, а ветер поднялся из-за низкого давления, потому что надвигался циклон, а циклон возник потому... Были причины. И сплелись в одно — в трагический конец.

— Согласен. И правда, одинаково думаем. Все определено, но не предопределено.

— Ну хорошо, а тебе легче, если тебя погубит непредопределенная определенность?

— Я просто думаю, что предупреждение отменяет неизбежность. Мой двойник утонул, а я не полезу в воду. Наш двойник трагически погиб 31-го, а я не выйду из дому...

— А может быть, обвалится потолок?

— Разве наш двойник погиб дома?

— Я не знаю. И те ребята не знали точно. Знали только дату — вечер 31-го.

— А может быть, твое бегство и воспринято в вашем мире как гибель?

— В третьем мире наш двойник погиб и похоронен. Не понимаю, почему ты упираешься вообще? Хочешь подчиниться судьбе?

— Сейчас я хочу поужинать и лечь. И я твердо помню, что впереди у меня неделя. Незачем горячку пороть.

Он посмотрел на меня с сочувственной иронией.

— Узнаю себя. Прежде всего надо прилечь. И тут зазвонил телефон:

— Еремеев, — сказал Он-я, показывая пальцем на трубку.

И, правда, звонил Еремеев. Уговаривал поехать в Махачкалу на семинар. Рассыпался в любезностях, уверял, что я незаменим, только ко мне можно обратиться. Билет у него в кармане, командировку мне вышлют вдогонку авиа...

— Скажи, что перезвонишь ему через четверть часа, — посоветовал Он-я. И добавил, когда я повесил, трубку:

— Вот решение. Я за тебя еду в Махачкалу. Гостей там умеют встречать по кавказскому обычаю. Или ты хочешь поменяться: сам поедешь, меня оставишь дома... с нашей женой.

— Поезжай, поезжай, остряк, — сказал я мрачно.

На том мы и порешили. Сообща сложили мои рубашки в его чемоданчик, такой же, как у меня, серый в полосочку, с “молнией” вместо замочков. Денег подкинул я ему на дорогу. Затем мы созвонились с Еремеевым и расстались, обнявшись дружески... или братски, или по-родственному. Какие чувства испытываешь к своему близнецу из чужого мира, о существовании которого узнал только что? То ли кровный родич, то ли чужеземец.

— Вернусь 31-го днем, — сказал он на прощанье. — Посмотрю, как ты увернешься от костлявой. Может, и придумаем что сообща. Так или иначе будем знать, что же нам угрожает.

 

5. СЛОВО ПЕРЕД КАЗНЬЮ

 

Он-я ушел. Я-я лежу и думаю.

Думаю, что осталось семь дней до какой-то страшной опасности... всего семь дней жизни, возможно.

Думаю, что человек энергичный на моем месте бежал бы на край света сломя голову. Но я медлительный... и не знаю, от чего бежать, собственно говоря. Может быть, опасность сидит во мне, инфаркт мне угрожает или тромб. От себя не убежишь.

Нечего метаться. Срок подойдет, проявим внимательность. Пока что отпущено семь дней на прощанье.

Как прожить их?

Как вы прожили бы?

Семь суток ломали бы голову, вспоминая все возможные опасности, от всех на свете угроз старались бы спрятаться?

Хуже смерти представляется мне такая суетливая нервотрепка.

Кутили бы, веселились: пили, за женщинами ухаживали?

Но я пожилой человек с больным желудком, мне утомительно кутить, пить вредно, от обжорства у меня живот болит.

Лучше бы не знал ничего. Или лучше знать, как по-вашему?

Время от времени на страницы газет выплескивается старинная медицинская проблема: говорить ли больному, если он болен неизлечимо? Неизлечимому не поможет, но последние месяцы отравит. Пусть надеется хотя бы.

“Смотря кому”, — сказал бы я после долгого житейского опыта.

Я встречал людей, умиравших от ужаса смерти задолго до смерти, упавших духом, панически кричавших “спасите меня, спасите!”. И гнавших мысль о неизбежном, обманывавших самих себя. Встречал и других, готовившихся к смерти деловито, занятых устройством жизни своих вдов и детей, расчетливо распределяющих последние силы.

Мне бы хотелось, чтобы меня предупредили, так мне кажется сегодня. Так казалось в юности. Шестнадцать лет мне было, когда я написал для себя и о себе рассказы “Идеальная жизнь” и “Идеальная смерть”.

Жизненного идеала тех лет не помню. Кажется, там было много странствий, приключений, внезапных поворотов судьбы. По-мальчишески жизнь хотелось прожить авантюрную. А смерть идеальная описывалась так: врач честно предупреждает, что жить осталось недолго, неделю всего лишь. На что употребить последние дни? Я — писатель (тогда я хотел быть писателем), и я решаю написать последний рассказ, аккорд творчества, лебединую песнь. И успеваю. И с сознанием исполненного долга закрываю глаза.

Ставши старше, я узнал постепенно, что в жизни так не бывает. Как правило, силы покидают человека постепенно, умственные силы также. Последние годы и месяцы мы обречены влачить растительную жизнь, цепляться за мир коснеющими пальцами, вкладывать все силы в пищеварение и дыхание, воздух втягивать хотя бы. Душно, больно, в голове муть, где там думать о лебединых песнях? Если же смерть приходит в расцвете сил, она не имеет обыкновения предупреждать: выскакивает из-за угла на четырех колесах, пулей впивается в сердце, валится на голову куском штукатурки... или изнутри нападает: затыкает аорту тромбом... и конец.

Вот такие правила у жизни: сильных увольняют без предупреждения, слабым предупреждение не на пользу.

Знаю редкие исключения: Кибальчич и Галуа. Первый был приговорен к повешению, второй вызван на дуэль. И оба потратили последние часы, чтобы завещать человечеству лучшие из своих мыслей. Но ведь это исключения. Смертную казнь я едва ли заработаю, дуэли вышли из моды.

И вот сейчас я оказался в таком удивительном положении: предстоит дуэль с судьбой. Вывернусь или нет, неведомо. Даже не знаю, кто мой противник. И дан срок — одна неделя.

Что же сообщу я человечеству за эту неделю?

Готовой теории, как у Галуа, нет. Были находки — они опубликованы. О параллельных мирах доклад сделан, он был написан предварительно. Добавить подтверждение, описать появление двойника? Получаса хватит.

Завещание сочинять, семейство обеспечивать? И так по закону все достанется жене и сыну. Люди приличные, друг друга любят, не перессорятся из-за барахла.

Каяться? Нет преступлений на совести. Мелкие глупости были, но зачем же копаться в своем грязном белье?

Оправдываться? Но меня не обвиняет никто. Хвалиться? Так нечем, собственно говоря.

Последняя, последняя, последняя неделя! В общем, надоедает думать о смерти. То ли будет она, то ли не будет еще? В неизбежный рок я не верю. Предупрежден, буду осторожен, увернусь как-нибудь. Двойник увернулся же. Через неделю явится, имеет возможность посмотреть на мои (свои собственные) похороны. А если я пропаду где-то без свидетелей, семья даже не заметит подмены. Или заметит? Куда же он денется тогда, двойник похороненного?

Наверное, отправится в следующий параллельный мир, предупреждать тамошнего Тихомирова. Так и будет скакать из мира в мир. Его спасли, он спасает по справедливости. А жаль. Стоит ли разменивать на одну какую-то личность великолепную возможность выручать целые народы, предупреждая исторические ошибки в параллельных мирах... к сожалению, только в параллельных. В нашем мире ошибки уже сделаны, не переделаешь.

Удивительная перспектива! Стало быть, и я, если уцелею, могу переиграть историю где-то, узнать, что было бы, если бы такой-то герой или народ взял свои слова и дела назад, словно начинающий шахматист, еще не играющий по правилам.

Могу снова и снова взвешивать случайность и закономерность. И обсуждать роль личности. Может ли личность повернуть колесо истории, даже если ее вовремя предупредят... из параллельного мира?

Конечно, для этого нужно бы подобрать личность, облеченную всей полнотой власти, крепко держащую руль в руках.

И какую-то развилку, на которой история могла бы повернуть и направо и налево.

В двадцатых годах три советских автора выпустили в свет книгу с лихим названием “Бесцеремонный роман”. Герой ее на машине времени отправляется в 1815 год (не в параллельный мир, а в наш собственный), перехватывает Наполеона на пути к Ватерлоо и сообщает ему о предстоящей промашке исполнительного и бездарного маршала Груши. Преследуя пруссаков, Груши потеряет их, они-то поспеют на поле битвы, а Груши будет маршировать в стороне, и без него Наполеон окажется в меньшинстве. Надо срочно вернуть блуждающий корпус, навалиться на англичан всеми силами.

Следуя совету, Наполеон выигрывает битву, история идет иным путем. Благодарный Наполеон награждает своего спасителя титулом князя Ватерлоо, тот становится приближенным, советником во всех делах, управляет судьбами мира, вооружив французскую армию пулеметами, танками и газами...

Вот этот второй момент мне не хотелось бы впутывать в историю. Это уже хроноклазм, тема, введенная в литературу Марк Твеном в романе “Янки при дворе короля Артура”: прошлое получает от будущего высокую технику. Меня интересует “если” в чистом виде: если бы в свое время люди поступили иначе. Условимся, что в параллельном мире должно давать только организационные советы, выполнимые для той эпохи: например, вернуть корпус маршала Груши.

Но без новейшей техники, думается, победа Наполеона под Ватерлоо не сыграла бы такой большой роли. Франция была обескровлена еще в походе на Москву; в 1815 году Наполеон подчистил все резервы, кинул в бой новобранцев-подростков. Он пошел ва-банк и, проиграв ставку, проиграл империю. Стало быть, его дела все равно были безнадежны. Даже если бы он разбил англичан под Ватерлоо, даже если бы отогнал пруссаков, за ними в тылу стояла победоносная русская армия, уже побывавшая в Париже. Нет, в данном случае предупреждение не сыграло бы роли. После Москвы поражение Наполеона было закономерным и неизбежным.

Мне нужно подыскать другой пример в истории, где случайность сыграла бы заметную роль.

К тому же какой мне интерес спасать параллельного Наполеона?

Мысленно шарю по годам, перебираю события, даты. Где тут были развилки?

Естественно, прежде всего вспоминаю о своей узкой специальности: середине XVIII века. Сватовство Петра III, подмена наследника. Это было в 1754-м...

А, вот оно! Кажется, нашел то, что нужно. Конец Семилетней войны.

 

6. РАЗВИЛКА 1761-го

 

В истории России Семилетняя война не была решающей. Читатель имеет право и забыть о ней. Для забывших напоминаю основное.

Война продолжалась с 1756-го до 1763 года. Воевали Англия и Пруссия против коалиции, в которую входили Австрия, Франция, Россия, Швеция, Саксония и всякая немецкая мелочь. При этом с Россией Англия не воевала, поддерживала отношения, даже торговала. Так что шли как бы две параллельные войны. В одной из них Англия решительно разгромила Францию на море, отобрала у нее Канаду и владения в Индии, утвердилась как колониальная держава с заморскими рынками — и вступила на путь промышленного развития. Франция осталась же без рынков, без территорий для эмиграции, вынуждена была вариться в собственном соку. Французские буржуа и феодалы продолжали жать и жать на собственный народ. И терпение лопнуло. Последовала революция 1789 года, за ней — Наполеон.

Пруссия же, отбившись от Австрии, главного своего соперника, утвердилась как самое крупное немецкое государство, чисто немецкое, в отличие от Австро-Венгрии, рыхлой, многонациональной, населенной и венграми, и чехами, и румынами, и поляками, и словаками, и итальянцами. Ставши национальным центром, Пруссия культивировала национализм, воинственность, милитаризм, агрессивность. И Европа получила Бисмарка через сто лет, Вильгельма — через 150 и Гитлера через 170.

Как разумно было бы повернуть руль вовремя!

И похоже, что была такая возможность... в. 1761 году.

Пруссии пришлось плохо. Хотя союзники действовали разрозненно и бестолково (а может быть, неискренне, потому что каждый хотел сохранить свои силы, загребая жар чужими руками), хотя прусская армия, обученная палками капралов, считалась самой дисциплинированной, лучше сказать — вышколенной, хотя во главе ее стоял энергичный полководец Фридрих, позже наименованный Великим, хотя Фридрих одержал несколько побед, используя свое центральное положение и маневрируя на небольшой территории... но со всеми державами справиться ему не удалось. Русские войска вошли в Восточную Пруссию, разбили вдребезги пруссаков на Одере, даже Берлин заняли временно (Суворов участвовал в этом рейде), увезли ключ от города и миллион марок контрибуции. Фридрих был в отчаянии, Фридрих думал о самоубийстве.

И тут вмешалась судьба. Умерла русская царица Елизавета Петровна. На престол вступил Петр III, сын ее старшей сестры и герцога Голштинского, мелкого немецкого государя.

Висит в Третьяковке его портрет. Бледный золотушный дохляк с вывороченными губами. Увлекался псарней, увлекался куклами, увлекался игрой в солдатские парады. Был русским императором, но чувствовал себя Голштинским герцогом. Перед Фридрихом преклонялся. И спас Фридриха, взойдя на престол, немедленно заключил мир, затем даже союз. Договорился только, чтобы Фридрих помог ему присоединить к Голштинии Шлезвиг. Шлезвиг — это та шейка, на которую, как шапка, нахлобучена Дания.

Через полгода Петра свергла его собственная жена Екатерина. Но Фридрих был спасен... И Пруссия была спасена, начала свою полуторавековую подготовку к завоеванию мира.

А если бы Елизавета прожила еще года два?

Вот тут и мог бы вмешаться пророк из XX века. Явился бы ко двору под видом чужеземного врача, вылечил бы царицу...

Итак, экскурсия в 1761-й. Санкт-Петербург. Нева та же, но без мостов, конечно. Силуэт города не совсем такой. Петропавловский собор без шпиля, Зимний без Эрмитажа, не так высока и светла адмиралтейская игла, нет громады Исаакия, Медный всадник еще не вздернул коня. И в Зимнем вместо экскурсантов, повзводно приобщающихся к прекрасному, кавалеры в пудреных париках с косичками, дамы с голой грудью и подолами, подметающими пол. Сюда и являются два “заморских” врача, которые берутся вылечить царицу.

Чем она болела, кстати говоря? Умерла в возрасте 50 лет, с нашей точки зрения рановато, по тогдашним понятиям — на склоне лет. Смолоду была расположена к танцам и любовным утехам, к концу жизни любила сладко покушать, подремать, наслаждаться ничегонеделанием. Стала тучной, малоподвижной. Обмороки были у нее какие-то, многочасовые.

Видимо, общее ожирение, ожирение сердца, сердечная недостаточность, надеюсь, не диабет.

Погонять бы ее как следует: теннис, лыжи, гребля, альпинизм. Какие горы были тогда русскими? Только Урал?

Дрова пилить тоже полезно,

Царицу не заставишь.

Значит, лекарства: валокордин, кардиамин, кардиовален, дигиталис, камфора, нитроглицерин... ну, и гипотиазид для похудения. Авось удалось бы протянуть года три.

Царице лучше. Министры чувствуют себя увереннее. Командующие действуют энергичнее. Салтыков, Фермор, Румянцев не боятся навлечь гнев наследника неумеренными победами. Фридрих разгромлен, в отчаянии принимает яд. В потсдамском дворце Сан-Суси (тоже в Потсдаме) союзники делят его владения. Австрии достается Силезия, Швеции — Померания, России — желанная Курляндия и Кенигсберг. Наследникам Фридриха оставляют Бранденбург — клочок земли без руд, без выхода к морю, военно-бесперспективный — солдат проживает мало. Прусский милитаризм уничтожен в зародыше. Не будет ни Бисмарка, ни Гитлера.

Как же развернется история?

Подумаем за ленивую Елизавету, за ее активных министров хотя бы — за Шуваловых и Разумовских, за Салтыкова и Румянцева.

Европа под властью королей. Во Франции расточительный и развратный Людовик XV, интриги фавориток, знаменитая мадам Помпадур, заявившая: “После нас хоть потоп”, настроения пира во время чумы, пира на тонущем корабле. В Австрии постная Мария-Терезия. набожная католичка, в Англии — невыразительный Георг III (чем он отличался от второго? Номером?). В Саксонии Август, он же король польский по совместительству. О Фридрихе, друге Вольтера, просветителе, солдафоне и гомосексуалисте, речь уже шла. Разные характеры, но у всех единая идея; нужно захватить как можно больше земель, как можно больше подданных, безразлично какой национальности. Подданные — это сила и богатство, солдаты и налоги.

Но для жадности ставит предел “можно”: не хватает своих солдат и денег, чтобы завоевать все на свете земли. Идет дипломатическая игра, составляются и рушатся союзы. И тут вступают в действие обстоятельства, не зависящие от всевластных государей, экономические и географические.

По причинам экономическим Россия с Англией не воевала, стало быть, англо-французский спор надо рассматривать отдельно. На него смерть Елизаветы не оказала влияние. Та война велась на море и в колониях, в обоих случаях победа вероломной “англичанки” закономерна. Англия жила морской торговлей, а Франция баловалась... и английский флот был сильнее. Англичане заселяли свои заморские колонии, уже набралось миллиона два поселенцев, а французы ездили в Канаду за мехами, там было тысяч шестьдесят колонистов. Естественно, что два миллиона разгромили 60 тысяч, несмотря на пресловутую доблесть галантных потомков д'Артаньяна, несмотря на важную помощь индейских следопытов. Опять-таки естественный союз: французы покупали у индейцев меха и не очень их теснили, а английские фермеры захватывали земли, выселяли и истребляли индейские племена.

Так или иначе, победа Англии была закономерна. Тут Елизавета ничего не могла изменить. Англичане получили свою Канаду и Индию, а французов подтолкнули к Бастилии и Наполеону.

Вернемся к проблеме Пруссии.

О причинах географических точно сказал Анатоль Франс. Пингвины пуще всего ненавидели ближайших соседей... поскольку с соседями больше всего споров и столкновений на меже. Главным противником России в ту пору была Турция, некогда грозная, чуть не проглотившая всю Европу в XVI веке, но к XVIII — дряхлеющее, отсталое средневековое государство. Россия хотела отобрать у турок берег Черного моря (к концу века это удалось), а также освободить порабощенные турками Балканы. И тут-то русские императоры сталкивались с Австрией, которой тоже ужасно хотелось “освободить” порабощенные Балканы и к себе присоединить. При дележе турецкого наследства Австрия становилась ближайшей соперницей. Русские цари предпочли бы эту соперницу слегка ослабить. Как ослабить? Угрозой с севера. А кто угрожал? Прусский король.

Враги наших врагов — наши природные друзья. От Семилетней войны и вплоть до 1914 года Россия почти не воевала с Пруссией. Русские поддерживали прусских против Вены, Полтораста лет Петербург дружил с Берлином.

 


 

Так что же получается? Не только самодурство Петра III, сама расстановка сил толкала русских царей к союзу с Фридрихом. Не выход России из войны с Фридрихом, а скорее участие в этой войне — случайный зигзаг истории. В нашем мире русские цари всегда поддерживали прусских королей. После Семилетней войны совместно сражались против Наполеона. Когда русские теснили Турцию, пруссаки соблюдали нейтралитет; когда пруссаки громили Австрию и Францию, русские соблюдали нейтралитет... Ну и вырастили на свою голову Вильгельма.

Но ведь и в параллельном мире та же география, то же соотношение сил. Вне зависимости от выздоровления Елизаветы те же стремления пробиться на Балканы, то же соперничество с Австрией и тоже полезно держать в тылу у Австрии воинственного Фридриха. А если так, устранение Петра III из истории (подобно победе Наполеона под Ватерлоо) не изменило бы ход событий. Увы, и в параллельном мире победив Пруссию, русские цари склонны были бы восстановить прежнюю противницу, так же, как после поражения Наполеона, союзники решили сохранить сильную Францию (Австрия против Пруссии, Англия против Австрии), так же, как в 1919 году и еще раз в 1945 году союзники принялись восстанавливать Германию... против Советской страны.

Пожалуй, экскурсия в 1761 год лишний раз убеждает, что в истории закономерность сильнее случайности. Личность, даже с короной на парике, играет не такую уж большую роль, как представляется ей лично.

Но ведь развилка 1761 года — не единственная.

 

7. ЕЩЕ ОДНА РАЗВИЛКА — 1774-го

 

Читатели, не окончательно забывшие школьное учение, сразу припомнят. Годы 1773 — 1775 — это Пугачевщина.

Читатели, учившиеся в школе на пятерку, припомнят еще, что в этой крестьянской войне было три этапа. Дважды разбитый Пугачев оживал, словно Антей, прикоснувшийся к земле. Первый этап войны — оренбургский. Восставшие яицкие пограничные казаки осаждают город, надеясь наказать местные власти. Это бунт против губернатора, не против царского строя, бунт против местного судьи неправедного.

Потерпев поражение под Оренбургом в марте 1774 года, летом Пугачев оживает на Урале. Здесь его поддерживают горнозаводские рабочие, в ту пору — крепостные рабочие, чья жизнь была еще тяжелее, чем в деревне, не лучше каторжной. И поддерживают недавно при Елизавете покоренные, еще не смирившиеся с покорением башкиры.

Вторично разбитый в августе 1774 года под Казанью Пугачев переправляется на правый берег Волги и вдруг оказывается сильнее и опаснее, чем прежде.

Дело в том, что до сих пор он действовал на окраинах государства, малонаселенных, недавно завоеванных, не очень русских. В войско его шли казаки — вольные пограничники, возмущенные урезкой льгот, а также завоеванные инородцы, возмущенные потерей воли. Все народ воинственный, легкий на подъем, привыкший к коню и сабле. Но для русских они были чужими, и русский солдат стойко сражался против этих “бунтовщиков”.

На правобережье Волги Пугачев оказался в коренной крепостной России. В сущности, только здесь бунт непокорной границы превратился в крестьянскую всенародную войну, во всеобщее восстание натерпевшихся рабов. От искр занялся пожар. Пугачева ждали деревни, ждали города, ждали купцы и попы, ждали Нижний, Тула и Москва с оружием и оружейными заводами. Трон заколебался. Перепуганная Екатерина задумалась о бегстве на кораблях за границу. Сподвижники советовали Емельяну немедля идти на Москву.

Пугачев поколебался... и повернул на юг: через Саратов — Царицын — на Дон.

Подстреленный зверь ползет в нору зализывать раны. Пугачев был донским казаком, домой побежал после неудачи. Казакам он верил, крепостные были чужды ему, и он недооценил всю силу крепостного возмущения.

На Москву или на Дон? — вот он, поворотный момент, развилка истории.

Пугачев выбрал Дон, был разбит под Царицыном в третий раз, окончательно... и выдан сподвижниками на казнь.

Итак, предупреждать его надо было где-то между Казанью и Симбирском, когда еще можно было повернуть на Москву.

Трудная миссия. Опасная миссия. Опаснее, чем визит ко двору Елизаветы в облике чужеземных врачей.

Какой облик принять, идя в стан Пугачева? Как пробраться через пеструю толпу мужиков с вилами, каторжников с рваными ноздрями, бесшабашных казаков, белозубых башкирских конников в меховых шапках, с колчанами за голой спиной? Переодеться? Притвориться своим? Не получится. Тогда и язык был не совсем такой, не пушкинский и даже не державинский.

Конечно, лучше бы на танке приехать... но это не по правилам игры. По правилам, надо убедить Пугачева, пусть он повернет на Москву, а мы посмотрим, что выйдет из этого.

Допустим, убедили. Повернул.

Запылал пожар всеобщего крестьянского восстания. Занялись огнем дворянские усадьбы: пензенские, нижегородские, владимирские, подмосковные. Отряды солдат в мундирах и париках с косичками — жалкие островки в бушующем море. Да и сами они, рекруты из бывших крепостных, все чаще, чаще, чем до Казани, переходят на сторону восставших. Тут же идет война со своими, не с бунтующими инородцами. И к Рождеству колокольным звоном встречает первопрестольная белокаменная государя Петра.

Белокаменной была тогда еще Москва, со стенами на Бульварном кольце, с воротами у Никитских ворот и у Петровских. Василий Блаженный украшал Красную площадь, но вся она была заставлена лавчонками. Спасская башня была такая же, и Иван Великий высился над Кремлем, и царь-колокол лежал у его подножья. Все соборы были налицо, дворцов еще не выстроили. В старых покоях поселился царь Емельян-Петр, в покоях Алексея Михайловича.

А испуганная Екатерина, нагрузив корабли драгоценностями, плывет за море выпрашивать помощь. Куда именно? Едва ли в родное свое герцогство Ангальт-Цербсткое, захудалый удел, немецкое захолустье, где только прозябать на хлебах у родни. Может быть, к Фридриху в Потсдам — ведь он же сватал ее за русского наследника. А может быть, в Англию, извечную покровительницу всех свергнутых монархов.

Тут у автора (не у героя, не у историка Тихомирова) благодарная, но тяжелая задача определить судьбу всех исторических лиц. Благодарная, потому что лица эти хорошо известны, столько выразительных характеров, никого не надо выдумывать. Тяжкая и трудоемкая, поскольку много этих известных лиц, и судьбу надо определить в соответствии с характером. Как поведут себя, куда денутся фавориты Екатерины — во главе с Григорием Потемкиным, еще не князем Таврическим? Конечно, верный матушке-государыне Суворов до последней капли крови будет защищать подступы к Санкт-Петербургу. Как будут действовать молодые, прогрессивные, Новиков например? Едва ли встанут на сторону восставшего народа. На счет Державина известно, он пытался изловить Пугачева; Суворов его опередил. Боюсь, что все исторические лица окажутся в армии царицы или же в эмиграции. А Радищев? Ведь он уже написал, что “самодержавство есть наипротивнейшее человеческому естеству состояние”.

Но это уже развитие событий. Основной вопрос: мог ли Пугачев остаться царем на Москве? И что было бы после?

Общеизвестно, что все крестьянские восстания в Европе кончались разгромом. Крестьянское войско непрочно. Недаром деревенская община называется словом “мир”. Символический омоним. Мир земледельца — это его деревня. За свою деревню он сражается самоотверженно, чужая губерния его уже не волнует. В дальних походах он теряет пыл, норовит удрать в свою избу, в свою семью. И с восставшими рабами было подобное: они восставали, чтобы вернуться на родину. Войско Спартака таяло после побед — целые полки покидали его.

Но планета велика, у человечества тысячелетняя история, всякое бывало, любые найдешь примеры. Были победоносные восстания рабов, в Египте и в Финикии. Были крестьянские цари в Индии и Китае. В истории они не оставили никакого следа. Неведомо, почему их победа не дала ощутимых результатов.

Именно это интереснее всего в нашей если-истории.

Допустим, Пугачев укрепится в России, Что произойдет? Вся история свернет или, поколебавшись туда-сюда, выберется на привычный путь?

Поход на Москву — только первый этап в трудном восхождении царя Лже-Петра. Хорошо, вот он въехал в Кремль, отпраздновал победу. Дальше что?

Мы понимаем, что предстоят большие трудности, внешние и внутренние.

Внешние трудности — это, прежде всего, интервенция.

По всей вероятности, без интервенции не обошлось бы.

Во всяком случае, за революцией во Франции — в 1789 году, то есть вскоре после пугачевского времени последовала дружная интервенция Англии, Пруссии, Австрии, Испании, Голландии, Сардинии. Правда, последовала только через три года — в 1792-м. И еще можно заметить, что Россия в той интервенции не участвовала. Русская императрица при всей своей ненависти к восстаниям предпочла обделывать свои дела — теснила Турцию (именно тогда Суворов штурмовал Измаил) и кромсала Польшу.

А что могло произойти в параллельном мире после победы Пугачева?

Пожалуй, обстановка была более или менее благоприятна для него. Англия не смогла бы привить участия в интервенции. У Англии восстали свои собственные американские колонии, это произошло в апреле 1775 года. Ближайшие соседи России — Швеция, Турция и Польша — находились в упадке. Швеция так и не оправилась после разгрома при Петре I, в самом худшем случае попыталась бы захватить только Петербург. Польшу раздирали междоусобные споры своевольных панов. Турция только что потерпела поражение в войне с Россией, рада была заключить мир. Кто же мог собраться выручать Екатерину? Пруссия и Австрия? Но они столько воевали друг с другом. Именно в те годы соперничали из-за влияния на Саксонию и Польшу. Право, умный дипломат мог бы их перессорить. Были у Пугачева умелые дипломаты? Нет, пожалуй. Возможно, какие-нибудь карьеристы перекинулись бы к нему в Москве. Ненадежный народ. Может быть, мне взять на себя миссию посла, отправиться в Берлин или в Вену? Но это не по правилам игры. Разыгрываем варианты истории, а не влияние на судьбы народов всезнаек из будущего.

Нет, пускай Пугачев обходится своим умом. Уж коли взялся за роль царя...

Кстати, о роли царя. В Москве придется играть ее всерьез, чтобы и народ видел государя, привыкшего жить во дворце, чтобы и послы являлись к монарху на церемониальный прием, с придворными, фрейлинами, балами, как в Петербурге бывало при подлинном Петре III.

Деньги нужны на эту показную роскошь.

Впрочем, не показное решает. Послы могли делать вид, что принимают Пугачева за Петра, если свои европейские споры были для них важнее усмирения чужих холопов. Тогда расстояния были длиннее, казалось, что Россия на краю света. Не вмешивается в европейские дела, и прекрасно. Австрия снова могла затеять свару с Пруссией, Франция — с Англией.

Но всех не перессоришь. Через год-другой, оправившись, могли бы накинуться на Россию шведы или турки.

Значит, нужна регулярная армия, хорошо вооруженная, нужны ружья, пушки, порох... И заводы, льющие пушки, и рабочие на заводах. И умелые офицеры, способные бить шведов и турков. И рекруты. И деньги. Золото. Серебро. Медь.

Восставшая армия кормит сама себя. Победоносная кормится за счет противника. Обороняющуюся нужно кормить. Хлеб. Лук. Капуста на щи. Мясо на приварок. Вино. Лошади. Телеги. Сбруя.

Бунт кормится реквизициями. Но отобрать можно один раз. Регулярную армию надо содержать, заводы и рабочих надо содержать.

Московскому царю приходится думать об устройстве государства.

Где брать золото? В рудниках? Кому работать в рудниках? Как их кормить? Откуда хлеб? Откуда щи и мясо?

Налоги. Налоговая система. Сборщики налогов. Транспорт. Дороги. Дорожная повинность. Приход. Расход. Экономика.

Пугачев вынужден подумать. И обязан подумать за него историк-консультант. Если не обдумает, не стоит и вмешиваться, советы подавать: “Не на Дон идти, на Москву!”

В самом деле, какой экономический строй установит победоносная крестьянская революция?

Хронологически к Пугачеву близки две революции: Великая французская и американская.

Французская, как известно, обернулась Наполеоном. На то были две причины. Французская буржуазия, оттесненная англичанами от рынков, жаждала завоеваний, хотя бы в Европе. И охотно пошло на завоевание французское крестьянство, жившее в густонаселенной, перенаселенной стране. Рядовой французский капрал тоже зарился на чужие земли. Наполеон сказал перед итальянским походом: “Солдаты, вы голодны и босы, я поведу вас в земли, где все в изобилии”. Французские бесштанники кинулись грабить Италию под лозунгом освобождения от королей, под лозунгами свободы, равенства и братства.

Но у русских земли хватало, рядом лежали нераспаханные степи, — заволжские, причерноморские, сибирские, приазовские... Зачем России Наполеон?

Американская революция тоже не породила Наполеона. Перед подвижной “границей” колонистов находились целинные прерии и леса, индейские. И на свой риск и страх самодеятельные американские наполеончики “освободили” эти земли, истребляя гуронов, ирокезов и могикан.

Неужели Пугачев повел бы Россию по американскому пути?

Между прочим, он казак был, уроженец русской “границы”, “пионер” по-заокеански.

Конечно, не должен забывать консультант о существенном различии между Старым Светом и Новым.

В Америке было два миллиона колонистов, а русских — сорок миллионов. Потруднее разместить. И перед пионерами — индейцы, а перед нами — турки, противник посерьезнее. На кого же тогда напирать? Теснить башкир и казахов — первых союзников Пугачева? Непредвиденный получается поворот.

Что-то чувствую я, не успею разобраться за неделю. Сложная получается развилка. Рискованная. Даже первый шаг страшит. Вот являюсь я — иноземный лекарь — в стан Пугачева... Болтаю на ломаном, с их точки зрения, языке. Не будут разбираться. Срубят голову... и конец историческому опыту. На поле боя не прислушиваются к разумным советам. Для обсуждения мирная обстановка предпочтительнее.

Мирная обстановка, мирная обстановка? Какая же развилка была в мирное время?

Листаю даты в памяти. 1801-й — Павла придушили. Ну и черт с ним, велика ли разница — один царь, другой царь! 1799-й — англичане прозевали Наполеона, плывущего из Египта во Францию. Предупредить? Но у Франции были и другие кандидаты в диктаторы, например удачливый генерал Моро. 1805-й — Аустерлиц. Да разве от случайностей зависела неудача? Кутузов сделал все, что мог... Лев Толстой убедил нас, что это была чуждая война, ненужная русскому солдату.

А, вот оно: 1825-й!

 

8. МНОГООБЕЩАЮЩАЯ РАЗВИЛКА

 

19 ноября в Таганроге умирает “властитель слабый и лукавый” бездетный император Александр. Путаница с престолонаследием. У ближайшего наследника — Константина — непригодная для трона жена, не из царского рода. Он отказался от престола, но это семейная тайна. Неурядица, момент благоприятный для восстания. И есть в стране молодые силы, готовые поднять восстание, позже их назвали декабристами. У них есть организация — “Союз благоденствия”, у них есть программа — “Русская правда”, они намерены учредить республику, отменить крепостное право, наделить крестьян землей. Правда, не все настроены решительно, они спорят между собой, некоторые в последний момент спасуют. Но мы-то, задним числом, знаем поведение каждого. Трубецкого выбрали диктатором, и он спрятался... Возглавить мог бы решительный Пестель, его арестовали накануне. В Петербурге войска вышли на площадь, бездействовали, теряли время. На юге — выступили в поход, направились не туда...

Электрического телеграфа еще не было; даже в столице о смерти императора узнали через неделю. До тайных обществ весть дошла еще позже... Юг и Север не успели связаться, действовали разрозненно, упустили время, упустили инициативу.

Вот она — развилка. Вот она — случайность истории.

20 ноября поутру я предупреждаю Пестеля. В нашем мире он был арестован 13 декабря, а в параллельном мире ему дается три недели форы. Пестель в Тульчине — ныне это Винницкая область; неподалеку под Киевом — в Василькове — решительный Муравьев-Апостол. Эти готовы действовать. Занять Киев, за две недели они свяжутся с Петербургом. Впрочем, и эту миссию можно взять на себя. Допустим, Я-я отправляюсь к Пестелю, а мой двойник Он-я к Рылееву. Предупредим, что Трубецкой ненадежен, не следует ставить его диктатором. Лучше поведут себя Оболенский, Бестужевы, Щепин... Эти не подвели на Сенатской площади.

Итак, продумаем беседу с Пестелем. Тоже не простенькая задача. Властный был человек, резкий, решительный. Мог и подозрительность проявить, мог и за провокатора принять. Максимальная нужна убедительность. Как начну?

“Милостивый государь, Павел Иванович!..”

Может, безделушки какие-нибудь захватить: шариковую ручку, электрический фонарик, какие-то приметы будущего быта... Транзистор? Ах да, принимать там неоткуда. Магнитофон? Только на батарейках...

— Милостивый государь, Павел Иванович...

 

9. ДУЭЛЬ С СУДЬБОЙ

 

Он-я ввалился, когда я дописывал седьмой вариант письма к Пестелю.

— Ну где спасаться будешь?

А я и забыл о спасении. Я все еще агитировал декабристов мысленно. И ответил скучно:

— Нигде, дома отсижусь. Что может случиться дома?

— Мало ли что. Газ взорвется, потолок обвалится.

— Вот посажу тебя в свое кресло, на тебя и обвалится.

Пока я грел ужин, не без опаски (газ не вспыхнул бы), он принял ванну. За ужином мы раскупорили дагестанский, чокнулись, повеселели.

— Все-таки интересно, что угрожает нам, — заметил Он-я. — Очевидно, не инфаркт. Я уже прожил лишнюю неделю после срока. Значит, внешнее что-то.

— А что ты собирался делать в своем мире 31-го? У меня-то все переменилось. Он потер лоб, припоминая.

— Кажется, в забегаловку взял билеты на 21.20.

Забегаловкой без всяких на то оснований называют в нашем доме соседний клуб. Очень приличный клуб и с просторным кинозалом. Туда удобно ходить: близко и места есть всегда, потому что наш район центральный, тут все меньше жителей с каждым годом.

— Что может угрожать в забегаловке?

— Пожар, например.

— Вероятнее уличное происшествие. Магистраль надо переходить. Машины несутся как бешеные.

— Или пьяные хулиганы.

— Какие же хулиганы? Центр Москвы.

— А твою сестру не грабили в подъезде?

Я скрипнул зубами. Было такое мрачное происшествие года четыре назад. Сестра моя приехала из Одессы, днем по магазинам, вечером в гости, всех надо обойти, рассказать родственные сплетни, посоветоваться, обсудить, осудить, обновки примерить. Женщины — народ коммуникабельный; в старину говорили — “болтливый”. Вот она обещала прийти в 11, я ждал ее до полуночи, ждал до половины первого, еще четверть часа стоял у окна, смотрел, кто проходит через двор, зевая во весь рот. Позвонить в чужой дом постеснялся: почти час ночи, хозяева — люди пожилые, зря перебудишь. Без пяти минут час я проклял всех на свете коммуникабельных болтух и лег... И заснул. Ровно через десять минут раздался звонок. За дверью стояла растерянная сестра.

— Меня ограбили, — пролепетала она.

И все это произошло в те минуты, пока я засыпал и заснул.

Она приехала в троллейбусе, почти пустом, еще два пассажира было. Один свернул в переулок, другой пошел по нашему бульвару. Она вошла во двор, он за ней, она ускорила шаг, кинулась в свой родной подъезд (“Подъезды — это самые ловушки, — говорили потом в милиции. — Лучше на площадь выбегайте, стойте на самом виду”). Преследователь тоже вскочил в подъезд, обогнал, встал поперек лестницы. Что он хотел, неведомо, может быть, на пол-литра попросил бы. Но в следующую секунду она уже колотила ногами в ближайшую дверь, крича: “Спасите, спасите!” А грабитель бил ее по лицу, приговаривая: “Тише, тише!” И пока за дверью думали, стоит ли открывать, грабитель вырвал сумочку, сорвал часики и удрал, кинув на прощанье: “У меня нож”.

Ну что бы стоило мне простоять у окна еще пять минут? Что бы стоило выйти во двор, встретить сестру у калитки? Такая хорошая погода была, морозец бодрящий, градусов двадцать всего. Что бы стоило вовремя приоткрыть дверь на лестницу, услышав вопли, галопом ринуться вниз... Уж я бы... Уж я бы, поступившись интеллигентным происхождением... Сколько раз переигрывал эту сцену в своем воображении, в самых свирепых вариантах. Вообще-то я человек отходчивый, тут я злопамятен на всю жизнь. Вот и сейчас скрипнул зубами, вспоминая. И тот Я тоже скрипнул. Все в точности повторялось в наших мирах. Он был такой же, как я, и сестра его — такая же болтушка. И лег он, не дождавшись ее, без пяти минут час.

Ну что бы ему предупредить меня своевременно? Я бы в своем параллельном мире расправился бы с бандитом... Я бы...

(Тоже тема: исправленные мемуары, жизнеописание в сослагательном наклонении: “...И тогда я бы...” Еслибыада! Биографии без вопиющих оплошностей, без упущенных возможностей! Сплошное удовольствие — писать такие мемуары!)

(Это автор вторгся в текст. Тихомирову мемуары ни к чему.)

— Давай пойдем в кино, — сказал я (Я-я). — Возьмем с собой палки на всякий случай. Палки — это не холодное оружие. Если что, отобьемся вдвоем.

Палок в доме не нашлось, тросточки нынче не в моде. Я-я взял с собою лыжную, алюминиевую. Ему — я дал рукоятку от геологического молотка.

Мы приняли все меры предосторожности, чтобы обмануть судьбу. Проспект пересекать не стали, перешли на ту сторону под землей по станции метро. Пятак за переход, невелики деньги, но нормальному человеку такое и в голову не придет. В кино сели на крайние места у самого прохода, возле двери с надписью “Запасной выход”. Тоже не делаю это в обычных обстоятельствах, как все люди, предпочитаю середину ряда. Шла французская комедия в духе “весело о гангстерах”: убивают направо-налево, но все в пародийной манере, с шуточкой. Впрочем, мы на экран смотрели невнимательно, больше носом тянули: гарью не пахнет ли? И выскочили раньше всех, все старались делать наперекор самим себе. В метро второй раз не спустились, но долго стояли на углу, дожидаясь, чтобы не было ни единой машины. Дождались. Москва — деловой город, Москва засыпает рано, в двенадцатом часу пусто на улицах: ни прохожих, ни проезжих.

— Ну вот мы и дома, — сказал Я-я, когда мы перебрались на ту сторону. Какие могут быть еще приключения? Через двадцать минут полночь, конец рокового дня.

— Может, нам суждено поскользнуться, голову разбить о тротуар? — сказал он, беря меня под руку.

И тут же я поскользнулся. Но не упал. Лыжная палка была в руках, в лед воткнул острие.

— Ну вот и последняя опасность, — заметил Он-я. — Неужели суждено было голову разбить? Пошлость какая!

В переулке совсем было пусто, ни единой машины. Одинокая девушка спешила, стуча каблуками, стук отдавался в темных окнах. Какие-то парни вышли из нашего двора, остановили ее, спросили что-то. Знакомые, что ли? Девушка махнула рукой и ускорила шаг. Парни повернули за ней.

Мы с двойником переглянулись. Каждый вспомнил о своей сестре. Тоже прибавил шаг, И успели заметить, какая дверь хлопнула.

Подъезд! Ловушка!

Еще мелькнуло: “Стоит ли вмешиваться? Может быть, знакомые, выясняют отношения в темноте. Высмеют. Девушка нас же обругает”. А что если они хулиганы все-таки? И брат этой полуночницы уже лег спать, проклиная ее коммуникабельность.

Он-я распахнул дверь решительно. Из темноты донеслось сдавленное: “Помо...” Один парень держал девушку за руки, другой совал ей свою варежку в рот.

— Стой! — взревел Я-я. — Стой, руки вверх. — И — выставил лыжную палку как копье.

— Милиция! — крикнул Он-я. — Сюда, скорей! — И взмахнул рукояткой молотка.

У одного парня блеснуло что-то в руке. Блеснуло и звякнуло. Я-я трахнул его по руке своим лыжекопьем. Нож упал на пол.

Дальше рассказывать трудно. Меня двинули в живот, головой или коленкой, не знаю. Пока я воздух ловил, две темные массы метнулись мимо меня наружу.

— Стой! — Он-я устремился вдогонку.

— Стой! — Я-я тоже выскочил на улицу.

Но парни были молоды, проворны и не ленясь спасались от суда. Они уже перескакивали через железный забор. Для нас — радикулитчиков — неодолимое препятствие.

Мы поглядели друг на друга. Расхохотались.

— Свиреп ты, товарищ кандидат наук из чужого мира.

— А где спасенная? — Он-я оглянулся. — По справедливости она обязана влюбиться. В меня. Поскольку у тебя своя жена в соседнем доме.

Мы заглянули в подъезд-ловушку. Девушки и след простыл. А на полу поблескивал кухонный нож, короткий, широкий, с простой деревянной ручкой и отвратительно острый — холодное оружие моей судьбы.

И если бы я был один, и если бы мы не запаслись палками, и если бы не заорали дружно...

Нож мы принесли домой, положили на стол и выпили рюмку дагестанского за победу здравого смысла над роком.

— За полновластных хозяев собственной судьбы! — сказал Я-я и чокнулся с ножом.

— Ну-с, и как ты собираешься строить судьбу? — спросил Он-я.

— А ты?

— Некогда было подумать. Сам представляешь кавказское гостеприимство. Что буду делать? Вероятно, в следующий мир поспешу, третье Я предупреждать. А он меня опять погонит в Махачкалу. Тебе-то проще. Ты у себя дома.

И тогда Я-я заговорил о визите к Пестелю.

Сначала Он-я загорелся. Расхвалил меня: “Какой молодец, ну и молодец же. Занялся делом, времени не терял. А я-то изощрялся в изобретении тостов, все хотел гостеприимных хозяев превзойти. Молодец, одно слово — молодец!”

Потом задумался. Совсем иным тоном произнес:

— Но имеем ли мы право вмешиваться? Рядовые люди, не боги же. Разве предусмотрим все последствия на века вперед. Сам ты рассудил — Елизавету не стоило лечить, с Пугачевым все неясно...

И напомнил классическую бабочку Брэдбери.

Я, правду сказать, не ожидал возражений. Думал, что мы — двойники и думаем одинаково. Но вот неделю прожили врозь и уже разошлись. Настроение разное: я доживал последнюю неделю, а он проживал очередную. И еще подозреваю, что Он-я позавидовал мне немножко. Я-то додумался до исправления истории — не он.

— Советы давать мы не имеем права, но почему не предупредить?

— И между прочим, мир тот не наш, только копня нашего, — продолжал Он-я. — Чужой мир делаем экспериментальным.

— Так рассуждать, и наш мир ты сделал экспериментальным. Забрался сюда, палкой размахался, девушку спас от насилия. Может, от тех насильников она понесла бы и родила какого-нибудь гения.

— Ну уж это мало вероятия.

— Вот и в бабочке мало вероятия. История — широкий поток, обтекает она песчинки, бабочек всяких. Но декабристы-то — не песчинки. Хоть в одном мире спасем их. Спасем? Или дадим повесить, чтобы историю не портить? Берешь па свою совесть пятерых повешенных?

 

10. ЕСЛИАДА

 

Здесь, отобрав перо у героя, снова берет слово автор. О многом надо подумать, прежде чем взяться за роман о победивших декабристах.

Возьмусь ли?

Снова тяжкая проблема выбора. Увы, выбор — это отречение. Если выбрал жену, отверг всех других девушек. Если стал инженером, значит, не буду географом, геологом, генералом, дипломатом, артистом, водолазом, космонавтом...

Если остановился на декабристах, значит, отверг все другие “если”.

А так много интересного было в истории. Может быть, мне предупредить Юлия Цезаря, что Брут (“И ты, Брут!”) хочет заколоть его на форуме.

Или это ничего не изменило бы? Ведь сенаторы-”бояре” все равно были разбиты. И римским императором стал внук Цезаря. Не Юлий, так Август. В честь обоих названы месяцы.

Предупредить президента Кеннеди, чтобы не ездил он в Даллас 22 ноября?

Пушкину сообщить (вот это обязательно надо сделать!), что он будет смертельно ранен на Черной речке. Может быть, японцев предостеречь в 1945 году, что на них сбросят две атомные бомбы — на Хиросиму и Нагасаки. Предлагали же в свое время физики пригласить японских генералов, продемонстрировать им взрыв на уединенном острове. Трумэн отказался. Решил, что демонстрация не будет достаточно внушительной.

До сих пор американские литераторы рассуждают, какой был бы результат приглашения? Говорят: чванные генералы не поверили бы, решили бы, что их пугают инсценировкой.

А, по-моему, надо бы попробовать.

А может быть, может быть, важнее всего было наше командование предупредить, что Гитлер нападет на нас 22 июня в 4 часа утра.

Но предупреждали же. Зорге, например. Были разведчики, были перебежчики. Наверное, в 1941 году было сто донесений тревожных и сто успокоительных. В результате Сталин сам должен был решать, будет нападение или не будет.

Неужели думал, что не будет? Да мы все были уверены, что войны не избежать. Я отлично помню, я в армии был тогда рядовым, ну, не совсем рядовым — чертежником в штабе. И шел разговор, что на очереди война с Германией. Только я по самомнению своему настаивал, что она начнется в 1942 году. Но полковник наш, начальник оперативного отдела, поправил: “А может, и раньше”. Он-то знал, что нашу 16-ю армию уже перебрасывают из Забайкалья на западную границу. 21 мая ее грузили в эшелоны — в мае, не в июне.

Ох, боюсь, без внимания отнесся бы Сталин (в параллельном мире) к нашему сто первому серьезному предупреждению.

Но вот приходит в голову другой поворотный пункт и другой человек, который, так мне кажется, прислушался бы. Задумался бы.

Был такой, седой, лохматый изгнанник, великий мыслитель и любитель игры на скрипке. К нему-то 2 сентября 1939 года пришли бежавшие от Гитлера физики, явились с просьбой подписать письмо к президенту Рузвельту о том, что Германия может создать атомную бомбу, необходимо ее опередить.

Эйнштейн попросил ночь на раздумье... и подписал.

Вот тут бы и прорваться к нему, красочно рассказать обо всех последствиях, о том, что Германия не успеет создать атомную бомбу, советские войска раньше войдут в Берлин, а бомбы сбросят на японские города, и затем начнутся десятилетия атомного страха и атомного соревнования.

Двадцатый век без атома?

Или все равно, не подпиши Эйнштейн, обратился бы к Рузвельту другой физик — Ферми, Оппенгеймер?.. Убедил бы кто-нибудь президента строить урановые котлы.

Все тот же извечный вопрос: роль личности в истории, роль случая и закономерность.

Выберу ли я этот момент истории?

Выберу ли? Выбор — это отречение. А мне так хочется всю историю просмотреть, узел за узлом, узел за узлом, проследить все возможные ответвления, продумать все варианты. Где можно было свернуть и можно ли было свернуть хоть где-нибудь? И стоило ли сворачивать? И что повторится неизбежно, а что повторять нет необходимости?

Я-то знаю, что все не охвачу. Но я не собака на сене. Идея не запатентована. Пусть и другие пишут квазиисторические романы. Пусть будет серия КИР — квазиисторических романов.

Если читателю придется по вкусу Еслиада.

продолжение

[СОДЕРЖАНИЕ]