В ЗЕНИТЕ (часть 1)

Ваша оценка: Нет Средняя: 5 (2 голосов)

ДЕЛО О РОЗЫСКЕ ИСЧЕЗНУВШЕГО

 

(Материалы следствия: документы, личные записки)

 

1. ПОСТАНОВЛЕНИЕ О ПРОИЗВОДСТВЕ ГОРОДСКОГО РОЗЫСКА

 

10 ноября 19.. года я, следователь уголовного розыска, юрист третьего класса Тверичев А.И., рассмотрев материалы об исчезновении г-на К., нашел:

что гражданин К., находящийся в командировке в городе Ленинграде, выбыл в неизвестном направлении из гостиницы “Октябрьская” 2 ноября около 16 часов, оставив документы и лично ему принадлежащие вещи, но до сего дня не возвратился и себя не обнаружил, а потому

постановил:

объявить розыск г-на К., рождения 1927 г., уроженца города Москвы, беспартийного, ранее не судимого.

Всем лицам, знающим о пребывании г-на К., известить уголовный розыск Ленинграда.

Меры пресечения: Без мер пресечения.

Приложения:

1. Фотокарточка.

2. Словесный портрет.

Рост выше среднего, около 175 см, фигура полная, голова круглая, шея толстая, цвет волос — черные с проседью, глаза карие, лицо овальное, лоб скошенный, брови широкие, нос большой, тонкий, с горбинкой, уши не выяснены, особые приметы — без особых примет. Характерные привычки не отмечены. Пальто демисезонное, двубортное, серо-голубого ратина, костюм полушерстяной, синий с голубой ниткой.

Дактилоформула не снималась.

 

2. ПИСЬМО ЛЕЛИ К. К НИНЕ Б.

 

Дорогая Ниночка!

Прости меня, пожалуйста, что я надоедаю тебе со своей тревогой, но я просто извелась, чувствую, что схожу с ума, ночи не сплю совсем, глотаю по пять таблеток, все равно глаз не смыкаю. Очень прошу тебя, сходи туда еще раз, потереби, узнай, шевелятся ли они. С телефонными запросами у меня ничего не получается, В гостинице отделываются смешочками: дескать, сами знаете, гражданочка, как мужья проводят время в командировках. А в розыске у вас идиотский порядок, принимают заявления только на третьи сутки после исчезновения. Может быть, человек провалился в какую-нибудь яму, лежит со сломанной ногой, умирает без помощи, а тут ждут трое суток. Я бы сама прилетела, но сейчас как раз сессия заочников, и манкировать не приходится, если остаешься в жизни одна. Нет, не придумывай для меня утешения, я понимаю, что произошло что-то ужасное. Тем более, я знаю страсть Кеши к странствиям по всяким закоулкам, где люди не ходят никогда.

Ниночка, твои тряпичные поручения я, конечно, не выполнила, но ты меня извини, сейчас не до того. В голове сумбур, все представляется в мрачном свете. Неужели... Нет, боюсь подумать.

Тереби их, тереби ежечасно, умоляю тебя.

Целую. Твоя Леля.

 

3. ОТНОШЕНИЕ ИЗ ЛЕНИНГРАДСКОГО УГОЛОВНОГО РОЗЫСКА

 

Гражданке К. Москва.

Уведомляем Вас, что дело о розыске Вашего мужа г-на К., исчезнувшего 2 ноября с. г., принято к производству и поручено старшему следователю юристу 3-го ранга тов. А. Тверичеву, каковой свяжется с Вами в ближайшее время.

 

4. СПРАВКА ИЗ ГОСТИНИЦЫ

 

Дана в том, что гражданину К. согласно командировочному предписанию №.... выданному МО СП СССР от 26.Х.19.. г., была предоставлена площадь в гостинице “Октябрьская”, в отдельном одноместном номере № 1075 с 29 октября по 2 ноября с. г. включительно. 2 ноября гр. К. выбыл в неизвестном направлении, оставив вещи и паспорт в гостинице.

 

5. ПИСЬМО В РЕДАКЦИЮ ГАЗЕТЫ “ЛЕНИНГРАДСКОЕ УТРО”

Уважаемый тов. редактор!

Бюро секции очень просит Вас поместить в воскресном выпуске отрывок из романа “Ота-океаноборец”, принадлежащего перу безвременно погибшего писателя К… Именно этот роман обсуждался 1 ноября с.г. на семинаре научно-художественного жанра. Роман посвящен преобразованию природы планеты Земля. Герой его — японский юноша — мечтает о том, чтобы за счет акватории Тихого океана были созданы новые страны. Мечта его осуществляется. В финале он принимает участие в международной программе осушения прибрежных морей. Мы предлагаем дать отрывок, где фантастические плотины создаются с помощью искусственных вулканов, выливающих лаву в проливы, а затем море откачивается, обнажая дно. Последнюю главу автор назвал “Мгновение, остановись!”, имея в виду литературную преемственность. Герои его как бы идут по стопам Фауста, видя в созидательном творчестве высшее наслаждение.

Секретарь секции О.

 

Резолюция редактора синим карандашом: “Не стоит акцентировать внимание, пока дело не выяснится”.

 

6. ИЗ ПОКАЗАНИЙ ДЕЖУРНОЙ 5-ГО ЭТАЖА

 

...Мы, дежурные, помещаемся в начале коридора, так что каждый проживающий проходит мимо конторки; прибывающий получает ключи, убывающий сдает. Хотя в коридоре тридцать номеров, всех помним по личности. Конечно, бывает, что кто-нибудь прошел незамеченный, потому что не сидишь на стуле как приклеенная, имея другие обязанности как-то: прием и сдача белья, наблюдение за уборкой, регистрация. Гражданина К. помню хорошо: высокий, из себя полный мужчина, седоватый, в синем костюме с голубой ниткой. Первое время держал себя тихо, уходил, в девять утра, как положено командированному, приходил к ночи тверезый. Однако в пятницу уже загулял. Ключи у сменщицы оставались в конторке всю ночь. Утром явился в выпившем состоянии. Безобразия не допускал, но вином пахло. Время я заметила точно потому, что гражданина ожидала записка. Ее оставил неизвестный мне старик, лет шестидесяти пяти, из себя низенький и кудреватый, давно не стриженный. Я подала записку проживающему К., он прочел, выразил неудовольствие: “Поспать не дают”. И велел разбудить в одиннадцать. Я разбудила точно, ушел он. Теперь возвращается после обеда, веселый, видно, что добавил. Говорит: “Всё! Спать буду до вечера”. Однако часу не прошло, опять куда-то его несет, “Деньги на билет я вручил, паспорт в регистратуре, а я сам ухожу”. Не моя обязанность спрашивать, куда идет. И больше я его не видела в ту смену. Когда заступила опять, вижу — в конверте билет просроченный до Москвы, купейный, в скором поезде. Дело к празднику, у нас приезжие в вестибюле на чемоданах сидят, а номер занятый по причине гражданина, который выпивает и просрочил командировку. Я написала рапорт как положено, а вещи с понятыми перенесла в кладовку согласно описи.

Больше по делу ничего показать не могу.

Об ответственности за дачу ложных показаний предупреждена.

 

7. ИЗ ТЕТРАДИ СЛЕДОВАТЕЛЯ

 

Версии о причинах исчезновения разыскиваемого

по учебнику криминалистики

 

1. Недоразумение. Нахождение у родственников, знакомых. Задержка по пути следования к местожительству.

2. Легкомыслие. Загул. Нахождение у случайной знакомой.

3. Намеренное сокрытие. Боязнь ответственности. Привлечение к судебному следствию. Уклонение от выполнения гражданских обязанностей.

4. Осуществление долга. Нахождение на военной службе. Отбытие по месту вербовки.

5. Задержание органами охраны порядка в связи с другим правонарушением.

6. Внезапная болезнь. Несчастный случай.

7. Самоубийство.

8. Уголовное преступление. Убийство исчезнувшего с целью ограбления или иным преступным намерением.

Для себя. Уже из предварительных данных явствует крайне легкомысленное поведение г-на К.: систематическое пьянство, отсутствие в гостинице в ночное время. Возможен загул, правонарушение в нетрезвом виде и т. д.

Намеренное сокрытие маловероятно, поскольку К. не является материально ответственным лицом.

Возможно прибытие по месту жительства без билета и документов. Запрашивать. Проверить происшествие по линии Ленинград — Москва.

 

8. ИЗ ТЕТРАДИ СЛЕДОВАТЕЛЯ ДВА ДНЯ СПУСТЯ

Среди неопознанных трупов в моргах,

среди внезапно заболевших, доставленных “скорой помощью”,

среди задержанных на улице за правонарушения

разыскиваемый не обнаружен.

Соответствующие версии отпадают.

При обыске установлено, что в гостинице оставлен небольшой чемодан с застежкой-“молнией” без замка, в чемодане нательное белье, умывальные принадлежности, книги для чтения. Бумаги, по показаниям дежурной, были разбросаны на столе. Все рисует картину непредумышленного исчезновения или умелой симуляции непредумышленного исчезновения.

Получена справка из управления трудсберкасс города Москвы. На счету г-на К. имеется около шестисот рублей. В последние месяцы поступления и изъятия крупных сумм не было.

И этот факт против предумышленного исчезновения.

Больше всего похоже на случайный загул.

Сосредоточил усилия на выявлении связей в Ленинграде.

 

9. ИЗ ПОКАЗАНИЙ Г-КИ О., СЕКРЕТАРЯ СЕМИНАРА

 

Исчезнувший г-н К. был приглашен на семинар по научно-художественной литературе наравне с другими авторами для обсуждения их произведений.

Обсуждение книги К. проходило на высоком идейно-художественном уровне; критика была принципиальной, непредвзятой, взыскательной и бережно-корректной. В заключительном слове К. благодарил за откровенную критику. Благодарность его зафиксирована в протоколе.

После закрытия семинара вечером 1 ноября состоялся товарищеский ужин, на который К. был приглашен наравне со всеми участниками. На ужине О. с ним не разговаривала. К. сидел на дальнем конце стола рядом с неизвестной гражданкой лет тридцати пяти, блондинкой, с прической “конский хвост”. С этой блондинкой К. и ушел, не дождавшись конца ужина.

По мнению О., полный низенький кудреватый гражданин, упоминавшийся в показаниях дежурной по этажу, является известным писателем Л. — одним из руководителей семинара.

(Замечание на полях: “Ну конечно — блондинка! Классическая учебная версия. Случайное знакомство. К. приводит блондинку на ужин, проводит с ней ночь, вечером 2 ноября идет к ней снова. Главное — найти блондинку!”)

 

10. ИЗ ПОКАЗАНИЙ ПИСАТЕЛЯ Л.

 

...Лично я мало знаю К., поскольку он житель другого города. Способный человек, даже очень способный, но из тех, знаете ли, которые на любом месте могут быть полезны. Он мог бы стать хорошим педагогом и хорошим инженером, и литератор он довольно хороший... не из выдающихся. Не хватает, ему все-таки особой, специфической литературной одаренности, это ощущается в его слоге. Естественно, мы дали понять ему наше мнение. В том и задача обсуждения, чтобы указать автору его недочеты. Но автора, видите ли, обладают особой чувствительностью. Не лишено вероятия, что К. воспринял нашу критику чересчур болезненно. Я даже специально заехал к нему на следующий день, пригласил к себе, чтобы в домашней обстановке, мягко, в товарищеской беседе разъяснить ему нашу точку зрения. Он был у меня днем 2 ноября и ушел успокоенный. Мне никак не приходило в голову, что мы видимся в последний раз. Так что, как видите, литературная общественность была на высоте. И очень бы хотелось, чтобы в этом деликатном деле не было напрасно задето лицо нашей организации. Нам не в чем себя упрекнуть, но ведь есть же недоброжелатели...

Да, в гостиницу заезжал именно я, чтобы лично пригласить К. Не успел поговорить с ним за ужином. К. оказался далеко от меня, на другом конце стола, и был очень увлечен беседой с неизвестной мне гостьей, очень хорошенькой блондинкой, лет двадцати трех - двадцати четырех. На том же конце стола сидел молодой ученый, физик Ф., активный участник нашего семинара. Мне кажется, он тоже убеждал в чем-то К.

Попробуйте поискать этого физика.

Личные заметки следователя: Критика повлияла на расположение духа! Есть основания для дела о понуждении к самоубийству? Не вижу!!! Даже если и нашлась бы предсмертная записка с упреками, все равно, нет оснований. Советский писатель приветствует критику. Блондинка, только блондинка!!!

 

11. ЗАЯВЛЕНИЕ

 

В связи с делом о розыске исчезнувшего К. прошу оформить мне командировку в Москву на трое суток для опроса жены, родных и знакомых исчезнувшего с целью выявления его личных склонностей и привычек.

 

12. ПИСЬМО СЛЕДОВАТЕЛЯ. ТРИ ДНЯ СПУСТЯ

 

Уважаемый Василий Степанович! Обращаюсь к Вам, как к бывшему учителю не только как к непосредственному начальнику. Как Вы посоветуете?

Поехал я в Москву допрашивать жену исчезнувшего и, честно говоря, даже хотел проверить версию злоумышленного участия жены в убийстве мужа; помню, Вы объясняли нам, что был такой случай в Саранске. Но фактов никаких, и внешнее впечатление против этой версии. Самостоятельная женщина, кандидат наук, в наследстве не нуждается. Да и нет там никакого наследства: ни дачи, ни машины, ни ковров каких-нибудь, на книжке 600 рублей, доверенность на нее же, на жену. Очень нервная. Нос красный, глаза красные, заплаканные, а сама на крик то и дело: “Вы плохо ищете. Человек погиб или погибает, а вы тут время теряете, буду жаловаться!” Припомнила, что муж хотел зайти к учителю географии Артемию Семеновичу, но пустой оказался номер. Я навел справки, старик умер, как раз недавно — 9 октября. Еще намекал ей насчет случайных знакомств. Опять в крик: “Не может быть, мы двадцать лет женаты, в ноябре юбилей, не было такого. Ищите на окраинах, — твердит. — Он у меня фантазер, чудак, любит бродить в пустынных местах, там, где люди не ходят. Забрел куда-нибудь и пропадает”.

Ну вот, как бы Вы посоветовали, Василий Степанович? Вы меня учили рассуждать логически, меня логика выводит на эту блондинку. По версии чудаковатого поведения я не умею искать.

 

13. ЗАПИСКА ОТ НАЧАЛЬНИКА

 

Толя, приветствую!

Городской розыск тебе разрешен.

Считаю, что действуешь в основном правильно. Блондинку ищи. Но не упускай из виду и чудаковатости. Логика логикой, а подход должен быть индивидуальный. Имеешь дело с писателем, чья личность выражается и в произведениях тоже. Мой тебе совет, почитай книжечки исчезнувшего, потрать вечерок-другой. Может быть, он в народ мечтал уйти, как Лев Толстой, и теперь подался в землекопы или лесорубы. У меня все пока. Почитай внимательно!

 

14. ИЗ ЛИЧНЫХ ЗАМЕТОК СЛЕДОВАТЕЛЯ

 

Третий вечер читаю эту чертову фантастику, аж в голове трещит. Ракеты, планеты, кометы, дюзы, музы, грузы, пришельцы всякие. Вообще-то занятно, но к делу отношения не имеет. Насчет совхозов и лесхозов номер пустой. Исчезнувший больше интересовался будущим, космическим, земным, океаническим. Главный герой у него, одержимый японец, всюду возвел вулканы, чтобы океан теснить, моря осушать, увеличивать территорию Японии. Может, и потерпевший отправился на Дальний Восток моря осушать?

Но сомнительно. Без денег, без паспорта, без вещей!

Заметил в той же книге рассуждение о самоубийстве. Автор такое пишет: самоубийцу не надо осуждать, если он отработал 25 лет, вернул народу силы и средства, затраченные на обучение и воспитание. Долги уплатил и имеет право вешаться.

Ненормальный этот автор. Всякое можно ожидать.

 

15. ИЗ ПОКАЗАНИЙ Ф. — КАНДИДАТА ФИЗИКО-МАТЕМАТИЧЕСКИХ НАУК

С г-ном К. я познакомился на семинаре 1 ноября. Читал его вещи ранее, удивился, что грамотный и, видимо, рассуждающий человек сочиняет такие наивные ненаучные произведения, наполненные элементарными информативными ошибками. После обсуждения, на товарищеском ужине, разговорился, пригласил к себе домой. Сидели до трех часов ночи, потом К. заночевал у меня. Утром я отвез его в гостиницу на своей машине. Дорогой К. говорил, что в тот же вечер уедет в Москву. Более ничего о нем не знаю. Об исчезновении услышал впервые на следствии. Где я сам был в эти дни? В Пскове и в Михайловском, в Пушкинском заповеднике. Ездил туда на машине. Зачем? Просто так. Суббота, воскресенье плюс праздники, почти целая неделя свободная. На Байкале бывал, в Канаде бывал, а в Пскове не удосужился. Стыдно же! Выехал 2 ноября, после обеда, поспал немного, и поехали. Нет, не один, компанией ехали, на трех машинах. Фамилии могу назвать, не секрет. Конечно, подтвердят.

Знаю ли я блондинку с прической “конский хвост”? Более или менее. Это моя законная жена, первая и единственная, с которой я живу восемь лет и собираюсь жить дальше. Сейчас позову.

 

16. ИЗ ПОКАЗАНИЙ Г-КИ Ф., РАБОТАЮЩЕЙ В ОРГАНИЗАЦИИ П/Я №...

 

Могу подтвердить показания мужа. С писателем К. я познакомилась в пятницу вечером в ресторане Дома литераторов. Муж был приглашен как участник семинара и взял меня с собой. Случайно оказались рядом с К., разговорились, затащили домой.

О своих намерениях К. ничего необычайного не говорил. Теперь вспоминаю, что он смотрел на свое будущее мрачно. Сказал, что жить не захотел бы, если бы не смог писать книги. Я еще спросила: “А вы уверены, что можете писать книги?” Спросила потому, что я эту фантастику в руки не беру, удивляюсь, кто ее может читать вообще. Мог ли он сделать грустные выводы для себя? Не знаю. Кто же делает выводы из женского трепа?

Потом мы с мужем уехали в Псков. Больше я не видела К.

 

17. ХАРАКТЕРИСТИКА

 

Гражданка Д.Ф. работает в организации п/я №... начиная с 1.III.19.. г. в должности заместителя заведующего лабораторией специального назначения. Проявила себя ценным и дисциплинированным работником, является автором рационализаторских предложений.

Идейно выдержанна, морально устойчива. Отношения с товарищами хорошие...

 

18. ЛИЧНЫЕ ЗАМЕТКИ СЛЕДОВАТЕЛЯ

Вот тебе и блондинка с “конским хвостом”! Утерся? Но в результате прослежено полностью времяпрепровождение К. накануне исчезновения.

Пятница. 1.XI 11.00 — 18.00 — работа семинара.

19.00 — 22.00 — банкет.

Ночь на 2.ХI 22.00 — 9.00 — в гостях у Ф.

Суббота 2.ХI 9.00 — 11.00 — гостиница, отдых.

12.00 — 15.00 — в гостях у Л.

16.00 — возвращение в гостиницу.

17.00 — уход из гостиницы, исчезновение.

Итак, в 16.00 приходит в гостиницу и говорит о намерении спать до поезда. Час спустя покидает гостиницу. Что изменилось за час? Телефонный вызов? Чей? Ф. уже уехали в Псков. Новое лицо? Никаких намеков не было. Самому что-то взбрело в голову? Версия чудачества опять?

Единственная надежда — городской розыск.

 

19. ИЗ ПОКАЗАНИЙ ФАРМАЦЕВТА А. — РАБОТНИКА АПТЕКИ № ...

 

...Вообще-то клиентов не примечаем, очень много проходит за смену. Но этого запомнил по особенному разговору. Йод покупал, заплатил за десять бутылочек. На йод ограничений у нас нет, отпускаем в одни руки сколько спрашивают. Но нормальному покупателю, хватает одного флакончика. Подивился: “Рана большая, что ли?” А он в ответ: “Разве йод ядовитый? Губы мажут же”. Разъясняю: “Все хорошо в норму, по предписанию рецепта. Можно губу помазать йодом, можно и желудок сжечь”. — “Хорошо, — говорит, — я не все сразу выпью”. Шутит, но не улыбается. Ну я растабарывать не стал. У меня клиенты в очереди шумят.

Когда это было? Точно не помню, не обмануть бы. Вроде перед праздником за несколько дней.

 

20. ИЗ ПОКАЗАНИЙ Г-КИ Т. — КОНДУКТОРА ТРАМВАЯ № ...

 

Летом пассажиров полно, битком набито, стоят на одной ноге, потому другую поставить некуда. Осенью, однако, до парка порожняком гоняем. И вот под вечер, в субботу, этот ехал: без шляпы, пальто драповое, длинноватое против моды и полуботиночки, несмотря на слякоть. Ему бы на Невском тротуары топтать, нечего делать в парке осенью. Непонятная личность. И ведет себя странно. Пузырьками какими-то бренчит, на свет их смотрит, сам с собой разговаривает как психический. Глядит на пустое место и бормочет. Один раз даже в голос крикнул: “Решусь!” Хотела даже спросить: “На что решаетесь, гражданин?” Да посовестилась, не приучена мужиков задирать. Доехал до самого кольца, слез, и потопал по лужам. Я еще приметила — не к дачам завернул, а в парк — прямо. Но время было позднее, а побежала в будку погреться, мне за мужчинами ни к чему присматривать.

 

21. ЗАКЛЮЧЕНИЕ ПО ДЕЛУ О РОЗЫСКЕ ИСЧЕЗНУВШЕГО ГР. К.

 

Хотя гр. К. или тело его до сего времени не обнаружено, тем не менее, установленные факты свидетельствуют о нецелесообразности объявления ограниченного всесоюзного розыска.

1) Установлено, что гр. К. вышел 2 ноября около 17.00 из гостиницы “Октябрьская”, не имея при себе ни документов, ни вещей, ни значительных сумм денег, без шляпы и в городских полуботинках, то есть не был подготовлен для дальней дороги.

2) Из книги гр. К. “Ота-океаноборец”, гл. 30, видно, что автор давно размышлял о самоубийстве, оправдывая это недостойное сознательного человека деяние, считал его допустимым при наличии трудового стажа свыше 25 лет, каковой у г-на К. имелся.

3) Хотя конкретных поводов для самоубийства у г-на К. не называлось, но, как показывает писатель Л., работники литературы крайне болезненно воспринимают критику и самокритику. Как раз за сутки до исчезновения состоялся семинар, где писателю К. разъяснили, что он не обладает достаточной одаренностью. После того, в ночь на 2.ХI с.г., в откровенной беседе с г-кой Ф. исчезнувший заявил, что он и жить не захотел бы, если бы не смог писать книги.

4) Установлено, что, выйдя из гостиницы, К. закупал йод в количествах, опасных для здоровья, при этом осведомлялся о размерах ядовитой дозы.

5) Установлено, что после этого гр. К. ехал на трамвае до загородного парка и вел себя странно: сам с собой разговаривал, громко заявил: “Я решусь!” И при этом рассматривал бутылочки с йодом.

6) Установлено далее, что, доехав до кольца, гр. К. удалился в сторону парка, безлюдного в это время года.

Другие выходы из парка к железнодорожным станциям или на автомагистрали отсутствуют. Прохождение через парк для отъезда в другой населенный пункт нецелесообразно.

Все это приводит к наибольшей вероятности версии самоубийства.

Примечание.

Тело исчезнувшего в парке не обнаружено. Но поскольку низины парка были затоплены во время наводнения 4 ноября с. г., а в дальнейшем схлынувшая вода унесла в залив ряд временных летних строений и даже древесные насаждения, тело исчезнувшего, если таковое находилось в парке, должно было оказаться вынесенным в залив.

 

Все факты, известные следователю, изложены. Читатель может сделать вывод самостоятельно.

Сделали? А теперь сверьте догадку с рассказом самого исчезнувшего.

 

ПРИГЛАШЕНИЕ В ЗЕНИТ

 

Тррр!

Телефонный звонок.

Пронзительный, напористый, требовательный, тревожный. Тррр! Сними же трубку, по-хорошему просят.

В прежние времена неожиданность входила в жизнь стуком, набатом, заревом, цокотом копыт, лаем собак, криками, выстрелами. У нас все приключения начинаются с телефонного звонка.

Но я не хочу приключений сегодня. Лежу на кровати, свесив руку, лежу усталый и беззащитный, жду-жду-жду, когда же уймется этот ненужный звонок.

Ну кто позвонит мне сюда, в гостиницу? Ошибка, наверное, как вчера в шесть утра. “Внимание, с вами будет говорить Баку. Арсэн, Арсэн, слышишь, меня, Арсэн? Я послала орэхи самолетом, встречай самолет с орэхами...”

Да не Арсэн я, пропади ты пропадом, торговка! Где твой Арсэн? Откуда я знаю? В милиции, надеюсь.

Ненавижу гостиницы. Что-то есть противоестественное в комнате, которая сдается всем подряд. Что-то неправильное в этой, пропахшей табачным пеплом мужской неуютности, в бездушной рациональности, когда на письменном столе не лежат блузки, а под подушкой нельзя найти взвод солдатиков в засаде. Мне душно в этой пустоте. Я хочу домой, в мир разбросанных блузок и штампованных солдатиков, в милый перевернутый мир, где одеяло — поле боя, а папка с рукописью — подставка для утюга.

Разве я жалуюсь на семью? Жаловаться на близких неделикатно — это признак пошлой бесхарактерности. Наоборот, восторгаюсь. Хотя восхищаться близкими тоже не принято — это признак пошлой сентиментальности. Нет, правда, у меня прекрасная жена. Она — единственный в мире человек, который делает нужное раньше приятного и третьестепенное раньше главного. Сын — тот в другом роде. Мы никак не можем его убедить, что сначала надо переписать дневник, подравнивая буквы с одинаковым наклоном, а потом уже идти в кино. Лично я не могу убедить, потому что сам не убежден. Может быть, ему кино полезнее, чем чистописание.

Звонит неугомонный.

По существу, не надо бы валяться в номере. Сегодня последний день в Ленинграде, и не грешно бы сходить в Эрмитаж, повосторгаться Тициановой Магдалиной с распухшими от слез губами и нежными красками Рафаэля. Но не пошел. Не люблю восторгаться там, где положено восторгаться. По-моему, Рафаэль слащав. Вот такое у меня мнение. Собственное!

Да, вы угадали, я зол, я, устал и разочарован, я высосан и измочален. Боком мне вышла эта поездка в Ленинград. Боком!

А началось так мило: “Уважаемый имярек, ваша последняя книга вызвала всеобщий интерес. Многие читатели хотят высказать свое мнение. Мы были бы очень обязаны, если бы вы смогли приехать, чтобы лично принять участие в симпозиуме, посвященном...”

Это очень лестно, если “книга вызывает всеобщий интерес. Я крайне сожалел, что не могу взять с собой всех родных и знакомых, чтобы они своими ушами услышали, какой я умный. А кто у меня в Ленинграде? Дятел только? Надо будет обязательно позвонить, пригласить его на симпозиум.

Дятел, как вы догадываетесь, прозвище, а не фамилия. Так окрестили мы, непочтительные восьмиклассники, нашего учителя географии. Нос у него был как у дятла, крупный и прямой, колун, а не нос. И короткая шея, убранная в плечи, и характерный жест: выскажется и голову набок, поглядывает иронически. Признаю, поверхностное прозвище. Дятел все-таки глупая птица, трудно рассуждать, если голову употребляешь как долото. Но вид у него преумный. Долбит-долбит трудолюбиво, что-то выковыривает, рассматривает правым глазом, рассматривает левым, словно оценивает всесторонне. Вот и наш учитель любил расковыривать факты, причины, связи, аналогии, докапываясь до скрытой сути. Вытащит суть и на нас посматривает: каково? Проняло ли? шевелятся ли извилины под лохматыми прическами?

Приятно же этому Дятлу послушать, как симпозиум оценит посаженные им мысли.

Я позвонил ему из гостиницы сразу же, как только вошел в номер.

— Можно Артемия Семеновича? Пауза. Покашливание.

— А вы кто будете?

— Я его ученик. Из Москвы.

Опять пауза. Кого-то спрашивают шепотом. И вслух:

— Артемий Семенович умер девятого числа.

— Умер! Да не может быть! Еще не старый совсем. На сколько он был старше меня — лет на восемь? Рядом бьет шрапнель, впереди уже нет никого. Ни спросить, ни посоветоваться. Своим умом живи.

Ощущения эгоиста? Возможно. Но я же не выдаю себя за образец. Люди — сложные существа, во всех нас доброта сплавлена с эгоизмом. Разве не эгоистично каноническое причитание: “На кого ты меня покинул, родимый?” Покинул м е н я!

А давно ли он пришел к нам в класс — молодой, черноволосый, с решительным носом! Пришел почему-то в середине года — в феврале. До него же преподавала географию Мария Никандровна — пышная дама с буклями, раз и навсегда восхищенная подвигами великих путешественников, почитавшая знаменитостей молитвенно и восторженно и считавшая своим долгом прививать эту восторженность нам — лоботрясам.

Учиться у нее было легко и скучновато. География превратилась в святцы: святой Колумб, святой Кук, святой Амундсен. Отвечая, надо было показать маршрут на глобусе и с пафосом рассказать о заслугах. Мой приятель Дыня (тоже прозвище) держал пари на десять пирожных, что о Колумбе и Куке расскажет одними и теми же словами. И пирожные получил. Пятерку тоже.

И вот, нарушая это дремотное спокойствие, в класс вторгся Дятел и с ходу прочел нам лекцию о миграции материков и полюсов. Честное слово, в географию это не входило. Но у Дятла были свои представления о границах предмета, о границах наук вообще. Даже не знаю, что он нам преподавал: геохимию-геологию-геотехнологию-геоэкономику-геореконструкцию — некую “глобалистику”, о которой только сейчас заговаривают. Никандровна описывала нам лик Земли, Дятел — планетарную строительную площадку. Мы все писали у него рефераты-проекты: “Орошение Сахары”, “Отепление Арктики”, “Подводное земледелие”, “Если бы Урал тянулся с запада на восток”. Про осушение Средиземного моря писал я. Не от той ли темы родился мой “Ота-океаноборец”?

Как горько плакали у Дятла милые и старательные девочки, безупречно знавшие точные ответы на заранее поставленные вопросы (компьютеру им сдавать бы), способные спросонок наизусть ответить, что столица Гватемалы Гватемала, Сальвадора — Сан-Сальвадор, а Гондураса не Гондурас, вовсе Тегусигальпа.

— А почему все это разные государства? — спрашивал Дятел. — Ведь сначала же была единая Центрально-Американская Республика. Вы этого не проходили, Танечка? Безусловно, не проходили. Но не хочется ли нам подумать своей собственной хорошенькой головкой? И в каком же классе вы начнете думать? Я бы не советовал откладывать до замужества, даже для замужества полезно думать.

“Замечательно” было любимым словом Никандровны. Дыня подсчитал, что на одном уроке она произнесла “замечательно” 78 раз. Дятел предпочитал “любопытно” (16 раз за урок в среднем). Земля, природа, народы и мы, ученики, представлялись ему любопытными явлениями. Он наслаждался пониманием, любил извлекать истину из-под коры слов. Истины же предпочитал неожиданные, парадоксальные. Его так увлекала сложность мира и процесс понимания этой сложности.

И вот он умер. Три недели назад, девятого числа.

Я решил почтить его память, во вступительном слове сказал о нем на симпозиуме. Хотел отдать дань уважения, но боюсь, что прозвучало это самодовольно: вот, мол, у скромного учителя понимания выросли такие пониматели, как я. Так или иначе, сказал, уселся в президиуме, положив локти на красную скатерть и благодушно поглядывая на молодых читателей (и читательниц), желавших высказать свое мнение о книге, “вызвавшей, всеобщий интерес”.

Но тут началось непредвиденное. На трибуну вышел молодой человек с оттопыренными ушами, кандидат физматнаук такой-то и заявил:

— Один видный ученый так сказал о своем ученике: “Хорошо, что он стал поэтом, для математики у него не хватает воображения”. Видимо, замечание это было очень глубоким и метким, ибо, встречаясь в жизни своей с так называемой научной фантастикой, я всегда поражался редкостному отсутствию воображения у авторов. Я представляю себе, что, если бы фантасту XVIII века кто-нибудь шепнул, что из Петербурга в Москву надо будет возить по миллиону пудов в сутки, что живописал бы он? Конечно, гигантскую телегу величиной с дом и упряжку битюгов размером с жирафа. Фантасты XX века знают, что к Луне летают на ракете. И что изображают они, пытаясь рассказать о полете к звездам? Нехимическую, фотонную, субсветовую, но все равно — ракету. Космического битюга! И что вообразит фантаст, если речь зайдет об осушении океана? Насос! Примерно такой, какой качает у него воду на даче из колодца, но побольше — насос-битюг. Я могу привести расчеты, если вас не пугают цифры...

И он действительно привел расчет, из которого получалось, как дважды два четыре, что, если все берега Японского моря уставить насосами, они будут выкачивать воду 177 лет и три месяца с половиной. При этом уровень океана поднимется на пять метров, в результате человечество потеряет больше, чем приобретет.

Этого молодого человека я начал слушать с благодушной улыбкой, так и застыл, забыв согнать улыбку с лица. Спохватился, когда он уже сходил с трибуны. А на его месте уже стоял другой оратор — седоватый, румяный, с острой бородкой. Председатель назвал фамилию. Конечно, я знал Л. — автора лирических рассказов о лесниках и рыбаках, простых людях, у которых набираешься мудрости, сидя у дымного костра комариными ночами.

— Не совсем понимаю, для чего тут называли цифры, — так начал он. — У нас ведь не проект обсуждается, а книга, художественное произведение. А что есть художество? Это изображение. Художник рисует красками, писатель — словами. Вот ноябрьская осень: белые тропинки на зеленой траве. Голая земля уже промерзла, обледенела, заиндевела, а под травой теплее — там снег тает. Замерзшие лужи аппетитно хрустят, словно сочное яблоко. Под матовым ледком белые ребра — ребристая конструкция, как у бетонного перекрытия.

Может быть, бетонщики у луж позаимствовали схему? Вот такие штрихи копишь для читателя, складываешь в память, на подобных ребрах держится художественность. Но я не понимаю, может быть, мне здесь объяснят на симпозиуме, на каких ребрах держится фантастика? В будущем никто из нас не бывал, в космосе автор не бывал, океаны не осушал. Какими же наблюдениями он потрясет нас? Как поразит точной деталью, удачным словечком, если все он выдумывает от начала до конца. Я прочел десять страниц и сдался. Язык без находок, холодный отчет, деловитая скороговорка. И я подумал: может быть, так называемая фантастика просто эскапизм — бегство от подлинных тревог действительной жизни в нарядный придуманный мир. И одновременно эскапизм автора — бегство от подлинных тягот мастерства в условную неправдивую нелитературу. К образу марсианина упреков нет, никто не видел марсиан, описывай как хочешь, первыми попавшимися стертыми словами. На рынке принимают стертые монеты, невзыскательный читатель принимает стертые слова. Но это не-ис-кус-ство, не-ли-те-ра-ту-ра!

А там пошло и пошло. Наслушался я комплиментов. Одни поддержали физика, другие — лирика. И хотя к заключительному слову я наготовил достаточно возражений, едва ли мне удалось отбиться. В преглупом положении оказывается повар, уверяющий, что суп был отменный... или же писатель, уверяющий, что его книга отменная. Суп — дело вкуса. Некоторые вообще не любят супов. Некоторые вообще не принимают фантастику.

Тррр!

Трескуче! Требовательно! Настырррно!

— Ну кто там?

— Миль пардон! Простите великодушно, сударь, что я нарушаю ваше одиночество. — Голос старческий, надтреснутый, слова выговаривает медленно, словно прожевывает каждое. И лексика какая-то нафталиновая: — Я обращаюсь к вам исключительно как читатель. (“Знаем мы этих читателей — непризнанный поэт или изобретатель вечного двигателя”.) Мне доставило величайшее наслаждение знакомство с вашим вдохновенным пером. Я просил бы разрешения посетить вас, чтобы изъяснить чувства лично.

— К сожалению, я уезжаю в Москву сегодня.

— Я звоню из вестибюля гостиницы. Если позволите, поднимусь сейчас на лифте. Я специально приехал из пригорода. Буду обязан вам чрезвычайно по гроб жизни...

— Ну хорошо, если вы специально приехали...

Проклятая мягкотелость! Теперь еще вставать, галстук завязывать. Ладно, минут пять еще есть. От вестибюля путь не близкий: лифта надо дождаться, подняться на пятый этаж, пройти длиннющий коридор с красной ковровой дорожкой и еще более длинный — с синей. Полежу подумаю. Так на чем я остановился?

Что я не отбился, никого не убедил в собственной правоте. Чем убеждать? У меня слова, и у них слова. Но беда в том, что мечтатели говорят о гадательном будущем, которое за горизонтом, а скептики о подлинных сегодняшних трудностях. И скептики правы сегодня, но мечтатели все-таки правы завтра. Однако не каждому удается дожить до этого завтра.

Потом был банкет, скромный банкет в складчину. Отказаться было неудобно, обиженному неприлично показывать, что он обижен. Мы сидели за длинным столом, поднимали бокалы за председателя, секретаря, устроителей, гостей, ленинградцев, москвичей и закусывали коньяк заливной осетриной. Наискось от меня оказался ушастый физик, почему-то он не пил ничего, а рядом — блондинка спортивного вида с “конским хвостом” на макушке и экзотическим именем Дальмира. Эта охотно чокалась и лихо опрокидывала. После четвертой рюмки я захмелел и зачем-то начал жаловаться блондинке на ушастого физика. Дальмира вспыхнула, сказала, что заставит его загладить обиду немедленно. Трезвенник был призван; оказалось, что он законный муж “конского хвоста”. Ему велено было извиняться, а мне — принять извинения и в знак примирения и вечной дружбы немедленно ехать к ним в гости.

Я не стал упрямиться. На вкус и на цвет товарищей нет. У читателей могут быть свои вкусы. Даже моей жене нравится не все подряд. К тому же коньяк кончился, а до полуночи было еще далеко.

Супруги увезли меня на своей машине, какой-то особенной, трехцветной, бело-черно-голубой. Физик сел за руль, потому-то он и не пил на банкете. Вел он лихо и всю дорогу рассказывал, как ему удалось поставить какое-то необыкновенное кнопочное управление. И в квартире у него все было необыкновенное: потолки цветные, на дверях черно-красные квадраты и старинные медные ручки. И салат подавали не на тарелках, а на листьях, а листья лопуха специально хранились в холодильнике. Потом еще был сеанс любительских фильмов о Каире, Риме, Монреале, Суздале и Сестрорецке. И всюду физик был главным оператором, а Дальмира — кинозвездой. Оказывается, у них, у физиков, принято ездить на конгрессы с женами. И вот я любовался, как “конский хвост” развевается на фоне пирамид, колонн, небоскребов, соборов и пляжных зонтиков. Я восхищался, высказывал восхищение вслух, а сам думал: зачем же нужно было бить наотмашь, а потом улещивать? Все ждал объяснений, в конце концов, сам завел разговор.

— Есть темы, — сказал я, — и есть детали. Книги пишутся не о насосах.

— Вот именно, — сказал физик. — И не пишите о насосах.

— Я и не писал о технике, — выгребал я на свою линию. — Я писал о перспективах развития. Бытует модное мнение, что планета наша тесновата, иные за рубежом воинственность оправдывают теснотой. Океан у меня не просто Тихий океан, это символ простора. Я хотел доказать, что впереди простор у человечества.

— Но вы не способны доказать, — возразил физик. — Доказывает наука опытами, точными цифрами. А наука в наше время так сложна, так глубока и содержательна, она не по плечу дилетанту. Каждая лаборатория — это же цех, синхрофазотрон — целый завод. Открытия не делаются за письменным столом, ваши кустарные рассуждения только отнимают время у специалистов. Уверяю вас, мы справимся без вас. Сделаем все, что потребуется, рассчитаем на сто лет вперед, И океаны ваши осушим, новые нальем тоже. Но не убогими насосиками. Прошу вас, не пишите про насосы, расскажите нам о людях. Вы писатель, люди у вас получаются. Этот японский юноша, возненавидевший океан, угнетающий его родной остров, превосходен, просто великолепен. (Преувеличенные эпитеты за счет вина.)

— Владик, ты хотел нам Эльбрус показать, — сказала блондинка капризным тоном. — Там чудные слайды: канатная дорога и я на такусенькой жердочке.

Физик с энтузиазмом переключился:

— Сейчас, ребята, поскучайте минуточку. Я подберу по порядку.

И исчез за дверью.

Дальмира взяла меня за руки, заглянула в глаза:

— Вы не обиделись?

— Честно говоря, обиделся. Выражаясь высокопарно: “Я — это мои книги”. Возможно, я и жить не захочу, если пойму, что мне не стоит писать.

— А я могу не писать, могу не работать, не убирать и не готовить обед. Могу лежать на диване и не думать. Скучно? Вот почему я такая скучная, объясните, инженер человеческих душ.

Выпил я лишнее, а то бы не взялся отвечать на такие вопросы.

— Вам скучно потому, что вы имеете возможность лежать и не думать. Женщине вообще скучно, если у нее нет детей. Это избитая истина, но избитые истины тоже бывают справедливыми, даже чаще, чем парадоксы.

— А зачем дети? — протянула она. — Ведь дети — повторение пройденного. Ну будет у меня девочка, я научу ее говорить, читать. Станет она читать про любовь, мечтать о любви, искать, пробовать, менять. И годам к тридцати поймет, что все мужчины одинаковы. Как я поняла. Но еще через тридцать лет.

Я молчал. Мне ее переживания казались надуманными.

— А вы не считаете, что все мужчины одинаковы?

— Вам виднее. Вероятно, одинаковы. Все, кроме любимого.

И тут она поцеловала меня. Прижалась, впилась губами. Губы были горячие, липкие и сладкие от вина, а глаза открыты и смотрели холодно, словно приглядывались: “А ты как любишь, инженер душ? Как все или по-особенному?”

Из соседней комнаты послышался голос физика:

— Ребята, вы не скучаете там? Сейчас я приду, я уже заканчиваю.

Часа в три меня уложили подремать на диване, а в восемь физик отвез меня в гостиницу. Я поднялся на пятый этаж, преодолел коридор с красной дорожкой и коридор с синей дорожкой, и дежурная вручила мне вместе с ключом записку — сверхлюбезное и настойчивое приглашение Лирика на обед в семейном кругу. И не было основания отказаться. Физика я посетил, почему обижать отказом Лирика?

Лирик жил на окраине, где-то за Старой Деревней, в вылинявшем серо-голубом доме с резными наличниками. Видимо, лет двадцать назад здесь были дачи; теперь город пришел сюда, многоэтажные корпуса обступили садики, выше сосен поднялись строительные краны, под самым забором Лирика, рыча, ерзал бульдозер. Я долго ждал за калиткой, слушал нервический лай собаки, потом меня провели через мокрый сад с голыми прутьями крыжовника и через захламленную террасу в зимние горницы. Там было натоплено, уютно, душновато и стол уже накрыт. Опять я пил, на этот раз приторные домашние наливки, и закусывал маринованными грибками, подгорелыми коржиками и вареньем пяти сортов.

Лирик рассказывал о своем саде: какие там летом яблони, и жасмин, и настурции, и ноготки, и где он достает черенки, и откуда выписывает рассаду. Показывал трофеи охотничьих похождений: чучело глухаря, шкурку лисицы. А я слушал и удивлялся: зачем же было нападать так яростно, чтобы потом радушно угощать? Все ждал объяснений, потом сам завел разговор.

— В литературе есть темы и есть детали, — сказал я. — Книги пишутся не о насосах.

— В точности это самое я и говорил вчера, — подхватил Лирик. — Вы понимающий инженер, это чувствуется в каждой строчке. Но книги пишутся не о насосах. Есть только три вечные темы: любовь, борьба, смерть.

— Я и писал на вечную тему, — упрямился я. — Писал о вечной борьбе человека с природой, скуповатой и неподатливой. Писал о споре разведчиков с домоседами. Во всех веках идет дискуссия: рваться вперед или тормозить? И что впереди: вечный подъем или предел, застой и гибель? Мне лично скучно было бы жить, знай я, что мое поколение предпоследнее. Вот и хочется показать, что впереди простор, наука может обеспечит тысячелетнее движение...

И тут в разговор вмешалась жена Лирика. До сих пор она сидела молча, с поджатыми губами, ни слова не говоря, пододвигала вазочки с вареньем.

— Что она может, ваша наука? Лечить не лечит, губит все подряд. Вот-вот-вот! — Она показала на окно. — Такая благодать была, выйдешь на террасу, сердце радуется. А теперь на розах копоть, яблони не плодоносят. А вы говорите: “Наука обеспечит!”

И она выплыла, хлопнув дверью, монументальная, полная достоинства и благородного гнева.

Лирик, несколько смущенный, погладил мою коленку:

— Не обижайтесь на нее, дорогой. Вы поймите: людям нужны простые понятные радости: бабушке — внуков понянчить, дедушке — с удочкой посидеть у залива, послушать музыку тишины. Сейчас за тишиной надо ехать в Карелию, километров за двести. На двести километров от города под каждым кустом бутылки и консервные банки. И тут еще ваша мечта о насосах, выпивающих море. Я прочел, меня дрожь проняла. Представил себе эти ревущие жерла, глотающие всю Малую Невку зараз. А потом вместо залива топкий, ил, вонючая грязь отсюда и до Кронштадта, ржавые остовы утонувших судов, разложившиеся утопленники. Дорогой мой, не надо! Пожалейте, будьте снисходительны. Оставьте в покое сушу, море и нас. Мы обыкновенные люди с человеческими слабостями. И писать для нас надо, учитывая слабости: чуточку снисхождения, чуточку обмана даже, утешающего, возвышенного. А у вас холодная и точная логика конструктора. Она словно сталь на морозе, к ней больно притронуться. Вы цифрами звените как монетами, все расчет да расчет. Для писателя у вас тепла не хватает. И вот, разоблаченный, я лежу на гостиничной койке, бессильно свесив руки. Для науки у меня не хватает воображения, для литературы — тепла. И тут еще является читатель, который, испытав величайшее наслаждение, хочет изъявить чувства лично... Стук!

Как, уже? Преодолел лифт и две ковровые дорожки?

— Миль пардон! Я имею честь видеть перед собой?..

Грузный, лысый, с шаркающей походкой. А одет нарядно: запонки на манжетах, манишка, старомодный шик. И французит. У нас это вышло из моды лет пятьдесят. Из эмигрантов, что ли?

— Простите, по телефону не расслышал вашу фамилию.

— Граве, Иван Феликсович Граве, с вашего разрешения.

Астроном Граве? Но мне представлялось, что вы гораздо старше.

— Я не тот Граве, не знаменитый. Тот — мой двоюродный дядя. Он умер недавно в Париже. Меня тоже увезли в Париж мальчиком. Там я учился, там работал. Но Петербург в моей семье всегда считали родным городом. И вот удалось вернуться на склоне лет.

“Ну и чего же ты хочешь от меня, племянник знаменитого дяди?”

— Миль пардон, — пыхтит он. — До сих пор я не имел чести лично, тет-а-тет, беседовать с писателем, жени-де-леттр. Даже смущен немножко. И недоумеваю. По вашим вещам я составил себе представление о вас, как о юноше порывистом, нервозном, с пронзительным взором и кудрями до плеч. Я полагал, что фантастика, как поэзия, жанр, свойственный молодости. А вы человек в летах, склонный к тучности, я бы сказал...

“Что за манера — прийти в гости и вслух, обсуждать фигуру хозяина”.

— Внешность обманчива. Кто же судит по внешности?

— Слова мои — чистейшая демагогия. Все мы судим по внешности. Молоденькая и хорошенькая — значит милая девушка. Прилично одет — уважаемый человек, плохо одет — подозрительный.

— Но согласитесь, однако, что человек с моим обликом не может сделать великое открытие.

“Все ясно — непризнанный изобретатель. Сейчас будет уговаривать написать о нем роман”.

— Для открытия прежде всего нужна аппаратура, -

говорю я. И собираюсь повторить слова Физика о синхрофазотроне.

— Да-да, аппаратура, оборудование, — подхватывает он. — Астроном, прикрепленный к рекордному телескопу, как бы получает ярлык на открытие. Впрочем, и тема играет роль. Вы заметили, что широкую публику интересуют не все разделы астрономии, а только экстремальные, краевые. С одной стороны — очередное, достижимое: Луна, Марс, Юпитер, с другой стороны — наиотдаленнейшее: квазары, пульсары, предельное и запредельное. Альфа и омега!

— А на вашу долю выпала буква в середине алфавита?

— Именно так, отдаю должное вашей проницательности. Мю, ню — что-то в таком духе. Выпала, досталась, определена судьбой. Знаете, как это бывает: молодой специалист идет туда, где место есть. Дядя устроил меня к Дюплесси, шеф занимался шаровыми скоплениями, мне поручил наблюдение переменных в шаровых. Так я и застрял на этой теме. А кого интересуют шаровые? От Солнца тысячи или десятки тысяч парсек. Практически недостижимы, философского интереса не представляют. Среднее звено. Ученый, работающий в среднем звене, невольно считается средним.

Я окончательно перестал понимать, к чему клонит мой гость. Сочувствия ищет, что ли? Предложит написать роман о судьбе гения, вынужденного заниматься маловажным делом?

— Среднее, невыразительное звено, — продолжал Граве. — Хотя на самом деле там много таинственного и непонятного. Проблема равновесия, например. Ведь шаровые не вращаются. По закону тяготения все звезды должны бы падать к центру, падать и взрываться. Однако же не взрываются. Построена качающаяся модель: светила падают и взлетают, падают и взлетают... Увлекательнейшая проблема...

— Вероятно, увлекательно для специалистов, — сказал я. — Для избранных. Рядовых людей волнует то, что их касается. Есть ли жизнь в космосе, например?

— Да-да, жизнь в космосе, всем нужна жизнь в космосе, — он сокрушенно покачал головой. — Когда Моррисон и Коккони ловили сигналы с Тау Кита, об этом писали газеты во всем мире. А что может быть наивнее: из миллиардов звезд выбрать одну и надеяться, что именно оттуда идут радиопередачи? Уж лучше бы направили радиотелескоп на шаровое. Сотни тысяч звезд в одном направлении, в тысячи раз больше шансов, чем у Моррисона и Коккони.

Я насторожился. Кажется, этот Граве — человек с сюрпризом.

— Вы ловили сигналы?

Но он тотчас же ушел в кусты:

— Нет, я только хотел спросить вашего совета, как человека, размышляющего о вселенских проблемах. Я предполагал написать небольшую повесть о сигналах из шарового. Вот мой герой ловит сигналы из космоса. Что ему передают, как бы вы посоветовали?

“Ах, совет всего лишь? Ну, этого добра хватает”

— О сигналах написаны сотни повестей, — сказал я. — Надо придумать какой-нибудь оригинальный способ. Пускай ваш герой-астроном, как и вы, наблюдает переменные звезды. Но сама переменная может быть передатчиком. Звезда мигает, допустим, та цивилизация управляет вспышками, посылает точки и тире в пространство.

— Значит, вы советуете, мне внимательно наблюдать неправильные переменные в шаровом? “Темнит этот Граве. Путает”.

— Разве я астроному советую? Я советую вставить в повесть.

— Да-да, я именно это имею в виду: описать наблюдение переменных. А что конкретно, извините за назойливость, вы рекомендовали бы передавать со звезд точками и тире?

Обычно предполагают передавать какую-нибудь математическую истину: 2×2 = 4, или 3×3 = 9, или: 3—4—5 — стороны египетского треугольника — свидетельство грамотности в пределах начальной школы. Но до шаровых десятки тысяч световых лет, нет возможности дождаться ответа на, вопрос. Надо сразу сообщить что-либо существенное. Говорят, всю сумму знаний можно вместить в часовую передачу.

— Сумму знаний вы рискнете посылать неведомо кому?

— Пожалуй, не рискнул бы. Но тогда, может быть, стоит передать чертеж космического корабля. Вот вам карета, приезжайте в гости.

— При условии, что на Земле сумеют сделать эту карету.

— А как же иначе? Ну, если бы Они побывали на Земле, Они могли бы оставить корабль в какой-нибудь пещере. Тогда можно было бы сообщить ее координаты или же карту с крестом, как в “Острове сокровищ”.

Граве, кряхтя, поднялся с кресла. Вытянулся, словно премию собирался вручить.

— Эта догадка делает вам честь, — сказал он торжественно. — Вы улучшили мое мнение о всем племени земных фантастов. Смотрите, вот что я получил в результате трехлетних наблюдений неправильных переменных в скоплении М-13, шаровом Геркулеса.

И было это как дверь в сказку в комнате Буратино. Гостиничный номер, тумбочка светлого дерева, лампа на гнутой ножке, под стеклом список телефонов, шишкинские медведи на стене, так называемые “Медведи на лесозаготовках”. И в заурядном этом номере заурядный старик, пыхтящий от одышки, вручает мне астрограмму — привет чужих миров.

Светокопия красновато-коричневая — такие делают сейчас строители. На ней пунктиром контурная карта. Один участок выделен квадратиком. В углу он же в увеличенном масштабе. На нем тоже квадратик. Так четырежды.

— Узнаете?

Конечно, я узнал. На главной карте лежал, уткнув нос в сушу, Финский залив, похожий на осетра с колючей спинкой. Первый квадрат выделял дельту Невы с островами. Следующий вырезал берег Невки, примерно там, где находилась дача Лирика. На третьем квадратике виднелось нечто похожее на гроздь бананов — озера, возможно; на четвертом — скала, похожая на удлиненную голову, такие стоят на острове Пасхи. Последний квадратик находился в ухе этой головы, а в увеличенном виде изображал группу точек.

— Узнаете? — переспросил гость.

— Яснее ясного: на конце Финского залива в устье Невы найдите такой-то остров, на нем эти три кривулины — гряды или пруды, возле них камень, похожий на голову, полезайте в ухо или нажмите в ухе кнопку там дорога в шаровое скопление.

— Только это не шаровое, — сказал он, показывая на точки, — здесь их пересчитать можно.

— Да-да, позвольте. В самом деле, точки расположены кругами. На атом, пожалуй, похоже. Какой же? Семь точек на внешней орбите. Галоид, значит. Не фтор, не хлор, не бром. Йод, следовательно. При чем тут йод, как вы полагаете?

— Не знаю, возможно, йод — это кнопка, как вы изволили выразиться. Ведь шишечку, кнопочку какой-нибудь мальчик мог нажать случайно. А йодом кто же будет поливать камни. Во всяком случае, йод надо захватить с собой.

— Вы уже были там, вы нашли этот камень?

— Мне не хотелось осматривать его без свидетелей. Я просил бы, я надеюсь упросить вас сопровождать меня. Если вы согласитесь завтра поутру...

— Завтра поутру я уже буду в Москве.

— Какая жалость! И никакой возможности нет отложить отъезд? Сегодня уже поздновато. Через час начнет смеркаться. Правда, сумерки здесь долгие, на шестидесятой параллели. Все же часа два с половиной есть в нашем распоряжении.

— Но я без сил совершенно. Надо же дух перевести. Гость покачал головой с сокрушенным видом.

— И вы еще утверждаете, что рядовых людей волнует проблема космических контактов. Кого же волнует, если вы, писатель-фантаст, автор произведений о пришельцах, самое заинтересованное лицо, предпочитаете воздержаться от лишних усилий? Сами же мне советовали составлять схемы по сигналам неправильных переменных, а когда я показываю подобную схему, выясняется, что вам важнее всего отдых перед дорогой. Как будто вы в поезде не можете выспаться. Что же спрашивать с рядовых читателей? Пожмут плечами, улыбнутся. А если я без свидетелей отправлюсь осматривать, разве мне поверят? В фальсификации обвинят.

— Едем!

Почему я решился так быстро? Во-первых, раздумывать было некогда, время поджимало. А во-вторых, чем я рисковал, собственно говоря? Окажусь в глупом положении? Но я не уверен, кто глупее: человек, поверивший слову, или тот, кто воображает себя умным потому, что обманывает. Да и непохож на любителя розыгрышей этот тучный, старомодно французящий старик с одышкой. Ограбят в пустынном месте? А у меня три рубля в кармане. Вот будет весело, когда шайка грабителей будет делить мою трешку на троих. Впрочем, и такая роль едва ли подходит моему гостю.

Но на всякий случай я все-таки сказал дежурной, сдавая ключ от номера, погромче сказал, так, чтобы Граве слышал:

— Вот деньги за билет, его принесут сегодня. Трешка останется до Москвы. Хватит, как вы думаете? Впрочем, все равно, вагон-ресторан закрыт ночью. А паспорт я у вас возьму потом, с билетом вместе.

Подумал я и о том, что Граве чужак, приезжий в нашей стране, да еще из эмигрантов. Может, у него какие-нибудь тайные планы, не космический корабль он ищет, а фамильный клад, брильянты из двенадцати стульев. Но зачем ему лишний свидетель тогда?

На улице стояла ленинградская погода: рваные тучи неслись низко-низко, казалось, каждая облизывает крыши. Дождь то моросил, то барабанил, порывистый ветер швырял брызги в лицо. Вчера мне говорили, что, если ветер не переменится, воду запрет в Неве, и будет наводнение вроде описанного в “Медном всаднике”. По радио уже передавали, что вода поднялась на метр выше ординара.

Мы обошли несколько аптек на Невском и на Литейном. Граве считал, что йода надо запасти побольше, по крайней мере, полстакана, а нам отпускали один-два пузырька. В последней аптеке я даже выругался. Спросил: “Чего вы боитесь? Не яд же. Иодом губы мажут”, И пожалел, что затеял разговор. Фармацевт долго и нудно объяснял мне, что все дело в дозе, змеиным ядом лечатся и пчелиным ядом лечатся, а йодом можно желудок обжечь, только медик с высшим образованием может установить, какая доза для меня лечебная, какая целебная, а какая смертельно вредная.

— Вот и дайте мне несмертельную дозу, — сказал я.

Такси поймать не удалось. Ленинградские таксисты не замечают протянутой руки. Поехали через весь город на трамвае. Сквозь забрызганные стекла смутно виднелись тесные боковые улочки, трамвай скрежетал на крутых поворотах, чуть не задевая углы домов красными своими бортами. Я худо знаю Ленинград, не могу объяснить, где мы проезжали. Кажется, крутили где-то у Финляндского вокзала, потом перебрались на Петроградскую сторону. Вокруг, держась за поручни, тряслись пассажиры с мокрыми утомленными лицами, капли бежали у них по скулам. И я, мокрый и усталый, трясся в такт со всеми вместе. История с космической телеграммой казалась мне все нелепей.

Опять мы переехали через мост и оказались в районе новых домов. Во всех городах есть такие, и везде они называются “наши Черемушки”. В Черемушках почти все пассажиры сошли, мы с Граве оказались в пустом вагоне.

— Так что вы хотите узнать у наших звездных друзей? — спросил он. И сразу увел мысли с торной дороги сомнений.

— Все надо узнать. И главное — то, о чем мы спорили на симпозиуме: вперед или на месте? Ощущают они простор впереди или же глухую стену? Моря наливают и осушают или лелеют садочки и заливчики, тишину оберегают для удильщиков?

И тут он спросил в упор:

— А вы сами отправитесь узнавать? Если там, под камнем, спрятан космический корабль, не корабль, лифт какой-то межзвездный, вы подниметесь на том лифте в зенит?

— Ну, я полетел бы с удовольствием, но едва ли меня сочтут достойным. Подыщут более подходящего, молодого, крепкого, натренированного, лучше подготовленного физически и технически, астронома какого-нибудь или социолога.

— А если нет времени подыскивать? Если надо решиться сегодня? Я ужаснулся:

— Только не сегодня. Подумать надо. Столько дел!

Почему я ужаснулся, собственно говоря, почему принял вопрос всерьез? Видимо, уже воспринимал Граве как человека с сюрпризами. Пришел скромником: “Ах, я восхищенный читатель, ах, прошу у вас совета...” А потом вытащил свою астрограмму, послание звезд.

Может, он и у того камня уже побывал, знает, что там найдется, что там спрятано и сколько надо вылить йода в ухо. Потому и вопрос ставит ребром: “Сегодня готовы лететь к звездам?”

Бывает так в жизни. Все время твердишь: “Ах, надоело все, устал, хочу в Африку, хочу на полюс, на край света”. И вдруг предложение: “Сегодня полетите в Новую Зеландию?”

— Что вы, что вы, дела, обязанности...

Но какие обязанности, в сущности? Редакционные? Гранки в “Мире”, верстка в “Мысли”, договор с “Молодой гвардией”. Обойдутся. Сказал же Физик, что у меня нет воображения, а Лирик — что не хватает тепла. Найдут других, более тепло воображающих. Нет у нас незаменимых.

Семейный долг? Круглолицая жена, круглощекий сын? Как-то он вырастет без меня, любитель солдатиков и паровозиков? Но почему не вырастет? Жена говорит, что я никудышный воспитатель, только потакаю, задариваю ребенка игрушками. Воспитает.

Так что же меня удерживает? Страх за собственную жизнь? Полно, мне-то чего бояться? Прожито две трети, а то и три четверти. Впереди самое безрадостное: “не” жизнь, а дожитие”, говоря словами Андрея Платонова. Ну так обойдется без дожития.

— Решусь, — сказал я громко. Так громко, что, кондукторша посмотрела с удивлением.

Мы не закончили эту тему потому, что трамвай дошел до конца (“до кольца” — говорят в Ленинграде). Крупноблочные коробки остались за спиной, даже асфальт отвернул в сторону, перед нами тянулась полоса мокрой глины, окаймленная линялыми заборами. Сейчас, в межсезонье, все калитки были заперты, все окна заколочены. Ни единой души мы не встретили на пути к парку.

Дождь кончился, но набухшая почва так и чавкала под ногами. Вода струилась по колеям, в кюветах бурлили целые потоки. Я сразу же ступил в лужу, зачерпнул воду полуботинками, через минуту промок до коленей, а там перестал выбирать дорогу, шлепал напрямик, все равно мокро — внутри и снаружи. Шлепал, ругал себя ругательски. Как я мог поддаться так наивно? Не понимал, что имею дело с маньяком? Только безумец может в ноябре, глядя на ночь, разыскивать космические корабли в городском парке. Ну ладно, поброжу с ним полчасика и сбегу. Назад в гостиницу, сразу же в горячую ванну. А если схвачу грипп, так мне и надо, не принимай всерьез маньяков.

Наверное, я и повернул бы назад вскоре, если бы у входа в парк не висела схема и на ней я не увидел озеро, похожее на гроздь бананов. Мы двинулись по главной аллее мимо киосков, качелей, раковин, беседок пустых, мокрых, нереальных каких-то. Летом здесь были толпы гуляющих, у каждого столика забивали “козла”. А сейчас никого, никого. Поистине, если бы Граве задумал недоброе, не было места удобнее.

Вот и озеро. Озеро как озеро. Лодочная станция. Лодки вверх дном на берегу.

— Слушайте, Граве, будем благоразумны. Где тут спрячешь космический корабль? Тут же толпы лето толпы!

— Посмотрите, там голова.

— Верно, тот самый камень, что на астрограмме: удлиненный лоб, чуть намеченные глазки, подобие ушей. Ну пусть голова. Но здесь же мальчишек полно. Залезали, каждый бугорок трогали.

В мыслях у меня: “Знал он про эту голову, на чертеж нанес, невелик труд. Дальше что будет, посмотрю... поостерегусь”.

— Но мальчишки не лили йод в каменные уши. Дайте сюда флакончики.

И свершилось. Сезам открылся. Нет, не дверь там была, не тайный вход в пещеру. Просто голова распалась надвое, лицо откинулось, обнажая очень гладкую почти отполированную плиту. И ничего на ней не было, только два следа, как бы отпечатки подошв. В парке культуры! У лодочной станции! Против тира.

— Нас приглашают, — сказал Граве. — Сюда надо встать, видимо.

Плита как плита. Следы подошв только.

Поставил на нее пустую склянку.

Была и нет, исчезла.

Положил ветку. Нет ветки.

— Ну что же, господин фантаст? Вы сказали: “Решусь”.

— Подождите, Граве. Важное дело же. В голове: “Надо известить научные круги: обсерваторию, академию. Но как бы не попасть впросак. Может, это аттракцион такой. Как жаль, что нет Физика с его кинокамерой. Была бы документация, предмет для разговора. Завтра притащу его...”

— Граве, я считаю, что прежде всего... Где вы, Граве?

Исчез! И когда он ступил на плиту? Не заметил даже.

“Обязанности, гранки, верстка, воспитание. Круглолицая жена, круглолицый сын... Научные круги подберут достойных. А что же, я себе не доверяю, что ли? Скорее Граве нельзя доверять — эмигрант, что у него там на уме? Разве может он единолично представлять,

Человечество на звездах? Боязно? Но чего я боюсь?

Три четверти позади, четвертью рискую, пустяк...”

И я ступил на плиту мокрыми подошвами. Левой на левый след, правой на правый.

Прожгло насквозь.

Очень больно было, очень!

 

ИЗ КОСМИЧЕСКОГО БЛОКНОТА

 

Прожгло насквозь!

Будто тысячи раскаленных проволочек пронзили тело, опалили голову, руки, ноги, каждую точку кожи, каждую клеточку внутри. Пронзили и застряли, оставили боль всех сортов. Саднило, ныло, дергало, кололо, рвало, царапало. Жгло глаза, горела кожа, ломило кости и зубы. С болью является в мир человек, с болью явился я в тот мир. Только за первое рождение отстрадала моя мать, а сейчас я сам корчился и охал.

Кошмары.

Глаза воспалены, голова разламывается. Не знаю кто отвечает за бред: зрение или мозг? В щелках между опухших век проплывают страшные призраки: помесь зоопарка с фильмами ужасов: змеи в пенсне хохлатые птицы с клювом, намазанным губной помадой, жуки с моноклями, мохнатые чертенята, рыбы с подведенными глазами, ежи с клешнями на колючках, спруты в шляпах и что-то бесформенное, стреляющее молниями, студенистый мешок с крыльями.

Но страшней всего, противнее всего то, что напоминает человека: сухопарые скелеты с черепом, туго обтянутым зеленоватой пятнистой кожей, отвратительные живые мертвецы.

— Прочь! — кричу я истошно. _— Уберите! Не верю. — И чей-то голос зудит монотонно: “Ана-под, ана-под, дайте же ему анапод!” — “Дайте ему анапод”, повторяю я, чувствуя, что мое спасение в этом непоняном слове. Прохладные пальцы ложатся на горячий лоб...

...Обыкновенная больничная палата. Миловидных сестры в чистеньких халатах, туго перехваченных в талии. Молодой врач с бородкой рассматривает шприц на свет.

Боль отпускает. Я уже могу глубоко вздохнуть не ойкнув. Покой после усталости. Ощущение комфорта, даже какой-то удачливости. Кожа горит, но в палате - прохладно, тянет ветерок от неслышного вентилятора.

Пересохло во рту, тут же капельки оседают на губы. Есть захотелось, что-то вкусное льется в рот. Приятная предупредительность судьбы. Я даже испытываю ее, заказываю: “Хорошо бы, сестра принесла попить, хорошо бы кисленькое”. А если затребовать невозможное: “Хочу быть дома”. И вижу, представьте себе, книжные полки с подписными изданиями, лифчик на письменном столе и взвод солдатиков под подушкой. Вижу, хотя понимаю, что это сон. Что бы еще заказать? Трудно придумывать с головной болью. Дайте меню снов.

Винер, кажется, сказал, что американские генералы зря так носились с тайной атомной бомбы. Самое секретное было обнародовано в Хиросиме: бомбу можно сделать. Остальное — вопрос времени, денег и техники.

Нечто подобное ожидает первооткрывателей планет. Годы-годы-годы в полете, годы-годы-годы споров: есть там жизнь или нет? А выяснится в первый же час после посадки: “Да, есть!” Если она есть. Остальное — уточнения: какая именно?

Самое важное я узнал от Граве на Земле еще, что они существуют — наши братья по разуму. Узнал, что живут в скоплении М-13, шаровом Геркулеса, и что они хотят иметь с нами дело. Это самое важное... Остальное уточнения.

Целый век тянулся у нас спор в земной фантастике: похожи ли на нас эти братья, человекоподобны или нет? Спор тянулся сто лет, а ответ я узнал в ту секунду, когда открыл глаза. Оказалось, что похожи, так похожи, что я путал их с земными знакомыми, называл по имени-отчеству, допытывался, где же я на самом деле — на Земле или в зените. Была среди моих врачей вылитая Дальмира, жена Физика, тоже блондинка тоже с “конским хвостом” на макушке. Чужого языка я не понимал, но во взгляде читал .любопытство: “А ты что принес в наш мир, пришелец, какие новые чувства?” И жена Лирика была, неторопливая, но ловкая и умелая, лучше всех помогала мне. Но смотрела строго, поджимая губы, как бы корила: “Что тебе дома не сидится, зачем шастаешь по космосу, свою Землю благоустроил ли, перекопал, прополол?” И Физик был, даже несколько физиков, все молодые и ушастые. Лирик тоже заходил, но смотрел неодобрительно, постоял у дверей и ушел.

Болеть на чужбине плохо, выздоравливать — еще хуже.

Представьте, приехали вы за границу — в Италию или в Индию. Приехали и слегли. Лежите на койке, изучаете узор трещин на потолке, а за окном Святой Петр или Тадж-Махал. Обидно!

За окном чужая планета, а я лежу и жду здоровья, лекарство пью с ложечки, кушаю жидкую кашку.

Языка не знаю. Говорить не могу. Читать не могу. Слушать радио не могу.

Телевизора нет. Смотреть не разрешают.

Тоска!

И вот, о счастье, дают собеседника.

Ничего, что он похож на чертенка, маленький, вертлявый, с рожками и хвостом. Ничего, что он неживой, штампованный, кибернетический. Главное: он обучен русскому языку. Ему можно задавать вопросы, он отвечает по-русски, комичным таким, чирикающим голоском.

Первый вопрос:

— Как тебя зовут?

— У нас, неорганических, нет имени. Я номер 116/СУ, серия Кс-279, назначение — карманный эрудит.

— И что же ты умеешь, карманный эрудит?

— Я отвечаю на вопросы по всем областям знания. Что не храню в долговременной памяти, запрашиваю по радио в Центральном Складе Эрудиции. Меня можно держать на столе, носить в кармане или в портфеле. Я буду твоим гидом во всех кругах нашего мира.

Проводник по всем кругам неба и ада! Данте вспоминается.

— Я буду называть тебя своим Вергилием. Хотя нет, чересчур солидное имя. Будешь Вергиликом, Гиликом. Запомни: Гилик.

— Запомнил. Перевел из оперативной памяти в долговременную. Номер 116/СУ, звуковое имя Гилик. Есть еще вопросы?

— Есть. Почему ты похож на чертенка, Гилик? Для чего тебе хвост и рожки?

— Отвечаю: в хвосте портативные блоки памяти. В случае необходимости можно наращивать, не меняя основной конструкции. В рожках антенны: одна для справок по радио, другая для телепатического общения.

Вот так, между прочим, решаются вековые дискуссии. А мы на Земле все спорим: есть телепатия или нет?

Отныне я неодинок. На тумбочке возле моей кровати дежурит вертлявое существо, бессонный неорганический неорганизм, готовый ночью и днем удовлетворять мое любопытство.

Вопросов тьма. Гилик отвечает на все подряд. Он-то отвечает, я понимаю не все. Один из первых вопросов:

— Куб АС-26 по сетке ЗД, сфера притяжения Оо, небесное тело 22125, центральная больница, специальная палата.

Чувствую себя профаном, хуже того — младенцем-несмышленышем. Ничего не понимаю в их координатах, сферах, кубах, не знаю, что такое Оо. Пробую подобраться с другого конца:

— Далеко ли до Земли?

— По вашим мерам — более десяти тысяч парсек.

Ого! Десять тысяч парсек — это тридцать две тысячи световых лет. 32 тысячи лет, если лететь на фотонной ракете со скоростью света. Неужели на Земле уже тридцать пятое тысячелетие?

— Но я вроде бы не на ракете летел?

— Нет, конечно. На ракетах не летают на такие расстояния. Тебя перемещали в зафоне.

— Как это в зафоне?

— Как обычно: идеограммой Ка-Пси. Стандартный эболиз в граничных условиях. Дедде, локализация в трубке Соа, сессеизация...

— Стой, стой, ничего не понимаю, тарабарщина какая-то. Что такое граничные условия Дедде?

— Элементарная операция, Дедде у нас проходят дети в школах. Поскольку каждый предмет бесконечно сложен, для обращения с ним необходимо опустить несущественное. Дедде составил формулы несущественности. Простейший расчет, детский. Берется таблица — ВСЕ, применяется система уравнений класса Тхтх...

— Подожди, не будем путаться с классом Тхтх. Я еще не проходил вашу математику. Ты мне скажи, для чего эти Дедде.

— Я же объяснил: для эболиза.

— А что такое эболиз?

— Эболиз и есть эболиз, первый шаг во всяком деле, например приведение к виду, удобному для логарифмирования.

— Разве меня логарифмировали?

— Нет, я это все для примера сказал. Тебя эболировали. Понял? Ничего не понял.

— Ладно, — говорю я, махнув рукой. — Ты попросту скажи: я со скоростью света летел?

— Нет, конечно. Со скоростью до света летят на фоне. Ты перемещался за фоном, с зафоновой скоростью, порядков на пять выше.

Понятнее не стало, но еще одно важное выяснилось. Можно летать на пять порядков быстрее света. В зафоне каком-то.

— Значит, они умеют летать быстрее света?

— Умеют.

— А умеют они?.. — Три эти слова твержу с утра до вечера. И слышу в ответ: “Умеют, умеют, умеют!” Все умеют!

— А умеют?.. — Что бы спросить позаковыристее? Мысленно перебираю в уме фантастику, допрашиваю Гилика по таблице будущих открытий XXI века и по альтовскому “Регистру тем и ситуаций”. Вот что еще не спросил: — Умеют они ездить в будущее и в прошлое. Машины времени есть у них?

Гилик долго молчит, перебирает сведения в своем хвосте.

— Вопрос некорректный, — говорит он в конце концов. — Видимо, задан для проверки моих логических способностей. Путешествие в прошлое — абсурд. Визитер в прошлое может убить своего дедушку и не родиться. Визитер в прошлое может продиктовать поэту его ненаписанную поэму. Может занести из будущего микробов, выведенных генетиками. От кого же они произошли?

— Значит, не умеете. Жаль. А я бы посмотрел в прошлое хоть одним глазком.

— Посмотреть можно, это желание корректное. Нужно только догнать световые лучи, ушедшие некогда, сконцентрировать, отразить, направить в телескоп.

Вмешаться нельзя, увидеть можно.

Между прочим, свет я уже обогнал. Если посмотрю на Землю, увижу лучи, ушедшие тридцать тысяч лет назад, во времена палеолита.

Интересно, какое разрешение у местных телескопов. Ледники различают, вероятно. Вот и выясню сомнения: был ли ледниковый период?

Граве объявился.

Пришел в палату, шаркая ногами, пыхтя, устроился в кресле, заглянул в лицо соболезнующе:

— Ну как, голубчик? Силенки набираете? Подумать только: такой дряблый, ходит с одышкой, сердечник наверняка, а перенес полет лучше меня.

— А вы в порядке?

— Да, у меня все хорошо. Вам не повезло, дорогой. Здешние специалисты говорят, что вода виновата. Набрали полные ботинки, контакт получился неравномерный.

— Ладно, вы рассказывайте подробнее, где были, что успели.

— А я, голубчик, нигде не был. Я вас жду.

— Хотя бы про эту планету расскажите. Какая она? Похожа на Землю? Поля здесь зеленые, небо голубое? Лето сейчас или зима?

— Не лето, не зима, и зелени никакой. Это искусственная планета. Межзвездный вокзал. Ни полей, ни лесов, одни коридоры. — И торопливо встает, уклоняясь от расспросов: — Доктора не велели вам разговаривать.

— Ох, уж эти доктора, везде они одинаковы!

Обман чудовищный! Все неправда! Кому же верить теперь?

Впрочем, надо взять себя в руки, успокоиться, записать по порядку.

Болеть на чужбине плохо, выздоравливать еще хуже. Впрочем, это я уже писал. За окном чужая планета, а с постели не спускают, пичкают микстурами, тугой компресс на лбу.

А чувствую я себя не скверно, ем с аппетитом, боли все реже. И всего-то пять шагов до окна.

Как раз врачей не было, все ушли на обход, Гилика унесли для технической профилактики. Ну вот спустил я ноги потихонечку, голову высвободил из компресса, шаг, другой... пятый. Смотрю в окно.

Кошмар!!!

Опять бред первых дней болезни, ужасные видения зоофантастики: жуки с моноклями, сросшиеся ежи, амебы с крыльями. Бегут, ползают, скачут, воют, как нечисть из “Вия”. Меня заметили, вылупили глаза, языки вытянули, ощерили пасти...

— В кровать скорее! — Это уже сзади хрипят, за спиной.

Оглянулся. В дверях самый страшный: голый череп с пятнистой кожей. Я завопил, глаза зажмурил...

Слышу голос Граве:

— В постель, голубчик, в постель! И компресс на голову! Скорее, скорее!

А я и кровати не вижу. И стен нет, какие-то трубки, цветные струи колышутся. Вой, писк, треск. Уж не помню как, ощупью забрался на матрац, глаза закрыл, всунул голову в повязку.

Снова голос Граве:

— Откройте глаза, не бойтесь. Все прошло.

Чуть разлепил веки. Верно, исчез кошмар. Идет от двери мой спутник, ноги волочит, отдувается, такой рыхлый, обыденный, лицо жалостливое.

— Плохи мои дела, Граве, — говорю и сам удивляюсь, какой у меня плаксивый голос. — Схожу с ума. Галлюцинации среди бела дня. Мертвецы видятся с трупными пятнами.

Граве тяжело вздыхает. Так вздыхают, решаясь на неприятное признание. Берет меня за руку, поглаживает успокаивая:

— Это вы меня видели, голубчик. Так я выгляжу на самом деле, без анапода.

Анапод, как выясняется, — специальный прибор у меня на голове, который я принимал за компресс.

Если сдвинуть его со лба, передо мной пятнистый скелет, чудище из страшной сказки.

Если надвинуть, возвращается в кресло тучный старик, сутуловатый, рыхлый, смотрит на меня участливо.

Старик-скелет-старик-скелет. Кто настоящий, кто обман зрения?

Кажется, Граве улавливает мои мысли.

— Мы оба настоящие, как ни странно. Я действительно уроженец планеты Хох, нечеловек с пятнистой кожей. И я действительно старик, пожилой астроном, посвятивший жизнь межзвездным контактам. По мнению моих знакомых, я тяжелодум, медлительный, мешковатый, незлой, ироничный несколько. Это мой подлинный характер. Анапод преобразует его в привычную для вас форму — в образ человека с такой натурой, как у меня.

Старик-скелет-старик-скелет...

Открытки бывают такие: справа видишь одно, слева — другое.

А все-таки ложь!

Пусть внешность отвратительна, пусть ты уродлив и страшен. Культурный человек не обращает внимания на внешность. Мне неприятно, что звездожители начали знакомство со лжи, с очков, втирающих мне очки. Ведь мы же полагали, что старшие братья по разуму — образец безупречной честности.

Вот как оправдывается пятнистый череп:

— Вы ошибаетесь, правда трудна, не всем под силу ее вынести. И у вас на Земле скрывают истину от безнадежно больных, прячут от детей темные стороны жизни. Даже взрослые брезгливо отворачиваются от гнойных язв, от искромсанного поездом. Мы же пробовали здесь подойти к вам в подлинном виде. Вы кричали: “Прочь, прочь, уберите!” Вы и сейчас морщитесь, глядя на меня, содрогаетесь от отвращения. И не надо мучиться, пристегните анапод. Легче же! Для того и был придуман этот аппарат. Не для вас лично, не обольщайтесь. Анаподы появились, когда возникла Всезвездная Ассамблея и сапиенсы разных рас собрались вместе, чтобы обсудить общие дела. Обсуждать, а не нос воротить (правильно я выражаюсь насчет носа?), думать, а не корчиться, удерживая тошноту.

Ан-а-под, ана-под, анализирует аналогии, подыскивает подобия. Это слово тоже создано анаподом из земных слогов по подобию.

Привыкаю к прибору, даже забавляюсь с ним. Надвигаю, сдвигаю. Словно шторка на глазах, словно страничку переворачиваю. Раз — пухлое лицо старика, раз — череп. Раз-раз! А если сдвигать постепенно, получается наплыв, как в кино; череп медленно проступает сквозь черты лица, кости вытесняют выцветающие мускулы.

Их Дальмира, оказывается, похожа на птицу, на аиста голенастого и с хохлом. Анапод же нарисовал мне знакомую блондинку с “конским хвостом” на макушке. Их Лирикова — крылатый слизняк. Ничего у нее не видно — ни глаз, ни ушей, ни рук. Но если нужно, они вырастают, как ложноножки у амебы, сколько угодно рук, любой формы. Недаром так мягки ее прикосновения. Даже моя кровать — не кровать, оказывается. Это простыня, которая поддерживается тугой и теплой струей воздуха. Стены — не стены и пол — не пол.

Только Гилик стационарен в этом мире — неизменна вертлявая машинка с рожками и хвостиком. Нет для него подобия на Земле, и анапод не искажает его подлинный облик.

— А соплеменники вам кажутся красивыми, Граве?

— Ну конечно же, — говорит он. — Они стройны, они конструктивны, ничего лишнего в фигуре. И пятна очень украшают наши лица, такие разнообразные, такие выразительные пятна. Опытные физиономисты у нас угадывают характер по пятнам, существует особая наука — пятнология. У мужчин пятна яркие, резко очерченные, у женщин — ветвистые, с прихотливым узором. Близким друзьям разрешают рассматривать узор, любоваться. Модницы умело подкрашивают пятна, в институтах красоты меняют очертания. В гневе пятна темнеют, в ярости становятся полосатыми, у больных и стариков - блекнут, выцветают, у влюбленных в минуты восторга переливаются всеми цветами радуги. (“Как у осьминогов”, — думаю я.) Ваши одноцветные лица кажутся мне бессмысленными. Все хочется сказать: “Снимите маску, чего ради вы скрываете переживания?”

Граве вдохновился, он читает стихи о пятнах. Хочется разделить его восхищение.

Сдвигаю анапод. Отвратительно и противно!

— И все же вы обманщик, — твержу я. — Ну ладно, допустим, вы боялись напугать меня внешностью. Пожалуйста, анаподируйтесь. Но почему не сказать честно, что вы пришелец? Для чего разыгрывался этот спектакль в пяти актах с потомственным астрономом Граве?

— У меня была сложная задача, — говорит мнимый Граве. - Я должен был провести некое испытание, проверить, готовность земных людей к космическим контактам. Предположим, я представился бы звездным гостем, подтвердил бы свое неземное происхождение доходчивыми чудесами: телекинезом, телепортацией. И вы уверовали бы в мое всемогущество, пошли бы за мной зажмурившись, как слепец за поводырем. Но это не проверка готовности, это заманивание. Сорван экзамен. Итак, я являюсь к вам под видом земного человека, получившего приглашение в космос. Все остальное в “легенде” (так у вас называются россказни разведчика?) соответствует выбранной роли. Кто может узнать о приглашении в зенит? Правдоподобнее всего — астроном. Почему иностранный астроном? Так мне легче. Я мало жил на Земле, опасаюсь мелких ошибок в речи, незнания житейских деталей. Если бы я назвался москвичом или ленинградцем, вы быстро уличили бы меня в промахах, заподозрили неладное. И вот я сам сообщаю; что я недавно приехал из-за границы, не знаю новых порядков. Что еще? Поездка за город под дождем? Это последний штрих экзамена: хотелось проверить, жаждете ли вы контакта, удобствами поступитесь ли, согласны ли вымокнуть под дождем хотя бы?

— Но вы же читаете мысли. И так знали, что я думаю.

— Знал. Но люди не всегда думают о себе правильно. Им кажется, что они рвутся в бой... а в последнюю минуту мужества не хватает.

А я не подкачал!

Я горд необыкновенно, горд как индейский петух, душа маслом облита. Подумайте: выдержал вселенский экзамен. И физики меня хаяли, и лирики хаяли... а я — вот он! — не подкачал, избранник!

— Почему же вы именно меня выбрали? — спрашиваю. Очень уж хочется услышать комплименты. Пусть объяснят подробно, какой я выдающийся с космической точки зрения.

Но Граве не склонен потакать моему тщеславию:

— По некоторым соображениям нужен был писатель-фантаст, профессионал. По каким именно? Вам скажут в свое время. Западные авторы отпадали, очень уж въелась в них идея неравенства, личной выгоды. Из числа ваших товарищей не годились противники контактов — земные “изоляционисты”. И личные склонности сыграли роль: сам я в годах, я худо сговариваюсь с молодыми горячими талантами, предпочитаю пожилых и рассудительных, пусть не самых способных. (Я поежился!) Видите, выбор уже не так велик, почти все возможные кандидаты отсеялись. Вы были удобнее всех, потому что оказались в чужом городе, без семьи, вас легко было увести, не привлекая внимания. Ведь мой контакт был примерочный, я очень старался не привлекать внимания. Невидимкой вошел в гостиницу, в трамвае ехал невидимкой. Привел вас в парк и поставил перед выбором: “Теперь или никогда?”

— А если бы я выбрал “никогда”?

— Тогда я стер бы вашу память. Вчистую!

Память можно стирать и можно заполнять, ввести, например, иностранный язык. Процедура торжественная, настоящее священнодействие. Ученик лежит на операционном столе, весь опутанный проводами, глаза и уши заложены ватой, лицо забинтовано. Диктор монотонно начитывает сведения, учителя в шлемах с забралами, в свинцовых скафандрах, как в рыцарских доспехах. Это чтобы посторонними мыслями не заразить, не внести “мыслеинфекцию”.

Меня так не хотят обучать. Говорят, что не знают особенностей человеческого мозга, опасаются напортить.

Микроманипулятор для исправления генов. Атомы на экране похожи на бусы, матовые в центре, полупрозрачные на краю. Видишь, как нечто давит на бусы, они поддаются, сплющиваются, выпирают из ряда... вот-вот лопнут химические связи. И лопаются. Вылетает бусина или связка бус... Трах-трах, мгновенная перестановка, что-то расскочилось, что-то склеилось. Ученые генетики пристально рассматривают экран. Шевеля губами, считывают новую структуру. (Шевелит губами анапод, конечно.)

Инкубатор поросят. Лежат в коробках на вате, как жуки в коллекции. В соседнем цехе — инкубатор детишек. Лежат в коробках на вате рядами. Оскорбительное сходство!

Волшебное колечко. Аккумулятор и лазер в перстне - тридцать тысяч киловатт на пальце. Выдвинул кулак и водишь направо-налево. Деревья валить хорошо, только срез обгорелый, потом уголь счищать надо. Можно в скалах вырубать ступеньки. И тут недостаток: ждать приводится, чтобы плавка остыла.

Когда болел, каждый день приносили персики на блюдечке. Сначала радовался: земная еда. Потом заметил: всегда одинаковые персики — один зеленоватый и жесткий, а самый сладкий — чуть мятый, с бочком. Снял анапод — все равно, персики. Оказывается, Граве захватил! с Земли три штуки и каждый день для меня изготовляли точную атомную копию. Спросил: “Вся еда так изготовляется?” Нет, воздерживаются. Энергоемкое производство. Атмосферу можно перегреть, климат сделать тропическим.

Тревоги будущей науки: как бы не сделать тропики нечаянно. Летающие дома. Непривычно и страшновато: мне, землянину, все кажется, что эти висячие громадины должны рухнуть на голову. В домах-то приятно: свежий горный воздух в жару. На балконах голова не кружится: земля слишком далека, и леса непохожи на леса. Как в самолете — внизу топографическая карта, нет ощущения высоты. Единственный недостаток: трудно найти свой дом. Летишь и справляешься: куда дул ветер, куда занесло?

Прокладывали дамбу, заморозили реку. Клубы белого паровозного пара. Как будто кипятили, а не леденили.

Впечатлений полно, информации слишком даже много, в блокноте какие-то отрывочные записи, незаконченные слова и в основном восклицательные знаки. Сейчас просмотрел и вижу: не записал даже, что меня спустили с кровати, начали возить на экскурсии.

Экскурсии все межзвездные, потому что лежал я на вокзале. Даже ближайшая планета — Оо — столица Звездного Сообщества — в семи световых сутках от нас. А до прочих миров — световые годы.

На такие расстояния шарадяне летают за фоном, то есть, тут я уже начал разбираться чуточку — не в нашем пространстве, где скорость света — предел скоростей, а в одном из параллельных пространств четвертого измерения, обычно в тридцать девятом, там скорость сигналов на пять порядков выше. Вот меня эболируют, деддеизируют, сиссеизируют, превращают в Ка-Пси идеограмму и сигнализируют к чертям в сто тысяч раз быстрее нашего света.

Выглядит это так.

Мы — Граве, Гилик и я — входим в очень обыкновенную кабину, как в лифте. Только пол у нее каменный, и выбиты углубления для подошв: “Сюда ставь ноги!” — как на той скале под Ленинградом.

На задней стене табло со списком вокзалов. Перечень громадный, аж в глазах пестрит. У каждого вокзала свой номер — семизначный. Набираешь его на диске вроде телефонного. Тут нужна предельная внимательность, потому что вокзалы перечисляются по алфавиту. Ошибся на единичку — и упекут тебя вместо Урала на Уран, вместо Венеции на Венеру. Но вот номер набран, говоришь в микрофон: “Готов!” — и тебя переправляют на другой конец Звездного Шара.

“Переправляют” — вежливый термин. Тебя втискивают, вдавливают, ввинчивают. Ощущение такое, словно, схватив за руки и за ноги, тебя выжимают, как мокрое белье. Сначала крутят в одну сторону, потом в противоположную — вывинчивают из тридевятого пространства. Сам полет не осознается, хотя он продолжается минуты, часы или несколько суток. Ведь летишь не ты, а сигналы, информация о твоем теле. По этой информации и изготовляется точнейшая копия на станции назначения. Как с персиками — сам был с гнильцой, и копия с гнильцой. Так что сейчас я уже не я, я — седьмое или семнадцатое повторение самого себя. (“Чему удивляться? — пожимает плечами Граве. — Любой обмен веществ — копирование, даже не идеально точное. Тело заново строит себя из пищи. И на Земле-то у тебя все молекулы сменялись многократно”.) И вот эта несчастная копия, выкрученная и вкрученная, обалдевшая и задохнувшаяся, протирает глаза в той же кабине, потом узнает, что это не та кабина, а вовсе приемник планеты назначения.

На Земле от аэродрома до аэродрома мы летаем на самолете, прилетев, пересаживаемся в такси. Здесь в роли такси — космическая ракета. Ракета рычит, ревет, пышет пламенем, трясется, создает перегрузки на старте и финише. Но по сравнению с зафоном все это кажется обычным, привычным, домашним даже. Чувствуешь себя уверенно. Ты у себя дома, в родимом трехмерном пространстве.

Хотя Гилик — машина, но характер у него есть, заложенный в конструкции, запрограммированный.

“Черты характера кибернетического справочника” — тема для школьного сочинения в XXI веке.

Гилик обстоятелен и последователен, неукоснительно, старательно, истово, последователен до отвращения. Я бы сказал, что Гилик влюблен в последовательность, если бы ему запрограммировали любовь. Я бы сказал, что он презирает и ненавидит непоследовательность, если бы у него были блоки презрения и ненависти. Но в погоне за портативностью конструкторы не дали ему чувств, не вложили эмоции в хвост рядом с памятью.

Не могу, значит, и не нужно. Подобно людям, считая непонятное излишним, Гилик отвергает, хулит и высмеивает всякие чувства как проявление непоследовательности.

Боли еще не прошли. Ворочаясь, я охаю.

— Что означают эти придыхательные звуки? — спрашивает Гилик.

— Ничего. Больно мне.

— Дать лекарство? Вызвать врача?

— Нет, ни к чему. Тут врач бессилен.

— Зачем же ты произносишь эти придыхательные звуки? Кого информируешь о боли, если никто не может помочь?

Так на каждом шагу: “Зачем охаешь, зачем чертыхаешься, зачем напеваешь себе под нос?”

— А ты зачем задаешь ненужные вопросы? Что пристал?

Но Гилика не смутишь. Смущение у него не запроектировано. Нет в хвосте блока смущения.

— В мои обязанности входит сличать факты с теорией и информировать о несоответствии. Мне вписали в память, что человек — венец творения. Ныне я информирую обслуживаемый венец, что его слова не несут информации и не соответствуют своему назначению. У Гилика нет блока зависти, но, по-моему, он завидует живым существам. И хотя блок сомнения у него не предусмотрен, видимо, самомнение образовалось самопроизвольно. Венцом творения он считает себя, себе подобных. Впрочем, подобную точку зрения и на Земле высказывали некоторые академики. И как на Земле, я начинаю запальчиво отстаивать человечество:

— А вы, машины, способны существовать самостоятельно? Способны самостоятельно создать культуру? Хотел бы я посмотреть, что у вас получится.

— Такого прецедента не было в шаровом, — важно заявляет Гилик. — И напрасно. Очень поучительный был бы эксперимент.

Оба мы не знали, что мне придется познакомиться с таким экспериментом в самом ближайшем будущем.

 

ВОСЬМИНУЛЕВЫЕ

 

...Ць, Цью, Цьялалли, Чачача, Чауф, Чбебе, Чбуси, Чгедегда...

Гурман, изучающий ресторанное меню, кокетка на выставке мод, книголюб, завладевший сокровищницей букиниста, ребенок в магазине игрушек в слабой степени ощущают то, что я чувствовал, произнося эти названия — реестр планет, предложенных мне для посещения. Любую на выбор.

...Шаушитведа, Шафилэ, Шафтхитхи...

И Гилик, прыгая по столу, пояснял чирикающим голоском:

— Шафилэ. Желтое небо. Суши нет. Две разумные расы, подводная и крылатая. Три солнца, два цветных и тусклых. Ночи синие, красные и фиолетовые вперемежку. Шафтхитхи. Зеленое небо. Форма жизни — электромагнитная. Миражи, отражающие ваши лица. ...Эаи, Эазу, Эалинлин, Эароп...

— Эту хочу, — сказал я.

Почему я выбрал именно Эароп? Только из-за названия. Я знал, что “роп” означает “четыре”, “э-а” — просто буквы. Эароп — четвертая планета невыразительного солнца, обозначенного в каталоге буквами Эа. Но все вместе звучало похоже на “Европа”. Не мог же я не побывать на той космической Европе.

— Небо безвоздушное, чернозвездное, — прочирикал киберчертенок. — Солнце красное, класса М. Залежи германия. Заброшенный завод устаревших машин, программных, типа “дважды два”. Персонал эвакуирован. Собственной ЖИЗНИ нет. Интереса для посещения не представляет, опасность представляет. Автоматы-разведчики с планеты не возвращаются. Рекомендую соседнее небесное тело — Эалинлин. Небо красное. Гигантские поющие цветы, мелодичными звуками привлекающие птиц-опылителей. Симфонии лугов, баллады лужаек. Все композиторы летают вдохновляться...

Хозяевам виднее. Я не стал спорить.

— Даешь поющие цветы, — сказал я. — Закажи мне рейс.

Я был в приподнятом настроении; предстояло первое самостоятельное путешествие по шаровому. Граве, моя верная нянька, не мог сопровождать меня, готовился к докладу в межзвездной академии, кажется, обо мне; он даже хотел сплавить меня подальше. Гилика же сдавали в капитальный ремонт, я очень надеялся, что ему привинтят к хвосту блок деликатности. В результате я остался безнадзорным и свободным, как птица: лечу, куда хочу. На Ць, Цью, Цьялалли, Чачачу... на великолепную Эалинлин с поющими покрытосеменными.

Итак, Эалиелин.

О межзвездных перемещениях в шаровом я уже рассказывал. Ввинчивают, вывинчивают, вкручивают, выкручивают, швыряют обалдевшего на пол кабины. И когда, собравшись с силами, выползаешь за дверь, перед тобой другая планета, система, другие миры. Вот малиновое солнце Эа спектрального класса М, вот певучая Эалинлин, а чуть левее, почти по дороге, — Эароп.

Не завернуть ли туда все-таки? Ведь дома меня обязательно спросят, что это за Европа такая в дальнем космосе?

Решено. Сажусь в ракету-такси, даю автомату задание на расчет. Привычный разгон с перегрузкой, невесомая пауза, перегрузка опять. Рев. Толчок. Ватная тишина. И я на чужой, незнакомой планете.

Нет, я не пожалел, что завернул на ту Европу, хотя она совсем не была похожа на нашу — голая, скалистая, совершенно безжизненная планета. Сила тяжести здесь была достаточная, чтобы удержать атмосферу, но далекое солнце Эа присылало слишком мало тепла, и воздух замерз, превратился в лужи, дымящиеся, как проруби в морозный день. В красном свете солнца Эа дымка эта казалась красноватой, в лужах играли кровавые блики, скалы переливались всеми оттенками пурпурного, багрового, алого, малинового, кирпичного, вишневого, фиолетового, красно-бурого. Тени были тоже бурые, или шоколадные, или цвета запекшейся крови, а в глубине — бархатно-черные или темно-зеленые почему-то. Дали просвечивали сквозь красноватый туман, напоминавший зарево пожара, вершины были как догорающие угли, а утесы, вонзившиеся в небо, словно замершие языки пламени. И над всем этим окаменевшим пожаром висело слабосильное малиновое солнце, висело на черном небе, не гася звездного бисера, не стирая узоров мелких созвездий шарового.

Наверное, с час я любовался этим этюдом в красных тонах. Выковыривал из почвы гранаты, в клюквенных лужах собирал горсти рубинов. Увы, трезвый свет электрического фонаря превращал рубины в обломки кварца. Потом я заметил целый букет каменных цветов. Полез проверять, что это — друза горного хрусталя или нечто неизвестное? И такая неосторожность — нарушил основную заповедь космонавта: “Один на незнакомой планете не удаляйся от ракеты”.

Единственное оправдание: планета-то была безжизненная.

А когда я спрыгнул со скалы с обломком кристалла под мышкой (все-таки это был обычный горный хрусталь), между мной и ракетой стояли три тумбы.

Нет, я не испугался. Это были стандартные рабочие киберы с ячеистыми фотоглазами под довольно узким лбом-памятью и с четырьмя ногами, прикрепленными на кривошипах на уровне висков. Иносолнцы считают эту схему наиболее рациональной. С опущенными плечами машины могут ходить, с поднятыми — работать стоя. А на узком лбу я разглядел стандартный знак: квадрат с двумя черточками слева и с двумя снизу: дважды два — четыре.

“Ах да, здесь же был завод программных машин. Гилик говорил мне про него...”

— Гвгвгвгвгвгв...

Каждый владелец магнитофона знает этот свистящий щебет, звук разматывающейся ленты, чиликанье проскакивающих слов. Стало быть, машина была не только самодвижущаяся, но и разговаривающая. Только разговаривала слишком быстро.

Я провел рукой направо и вниз, показывая, что темп надо снизить. Видимо, машина знала этот жест, потому что щебет прекратился, я услышал членораздельные слова на кодовом диалекте иносолнцев.

— Он зовет тебя, — сказала машина.

— Кто “он”?

Я не очень надеялся получить осмысленный ответ, потому что на лбах у машин рядом с квадратом были привинчены шесть нулей, то есть шестизначное число элементов — достаточно, чтобы ходить и говорить, но слишком мало, чтобы понимать вопросы. Однако на мой простой вопрос я получил ответ.

— Он всезнающий, — сказала одна тумба.

— Он вездесущий.

— Он всемогущий.

“Вот тебе на! — подумал я. — Нашелся среди программистов чудак, который сочинил религию для роботов”.

— Он зовет тебя.

Но я хорошо помнил, что “автоматы-разведчики с планеты не возвращаются”. И “завод остановлен, персонал эвакуирован”. И не вызывал у меня доверия этот застрявший, здесь никому не ведомый программист, упивавшийся поклонением машин. Не разумнее ли уклониться от встречи с маньяком?

— Благодарю за приглашение, — начал я, пятясь к ракете, — в следующий раз я обязательно...

Продолжать не пришлось. Вдруг я взлетел вверх и прежде, чем успел сообразить что-нибудь, очутился на плоском темени одной из машин. Другие держали меня под мышки справа и слева. И тут же их ноги зашлепали по лужам цвета раздавленной клюквы.

— Стой! Куда? Пустите! — Он зовет тебя!

Пришлось подчиниться, тем более что машины, шагающие рядом, цепко держали меня. Лапы у них были литые, .с острыми краями, и я боялся сопротивляться — опасался, как бы не порвали скафандр. Ноги машин выбивали дробь по камням, они переступали куда чаще человеческих. Мы мчались по бездорожью со скоростью автобуса. Внутри у меня все дрожало, копчик болел от ударов о жесткую макушку робота, в глазах мелькали мазки кармина, киновари, краплака, сурика. Мы шли малиновыми холмами, темно-гранатовой лощиной, пересекли реку, похожую на вишневый сироп, углубились в ущелье со скалами цвета бордо. Ненадолго мы нырнули в тушь, утонули в черноте. Я не видел ничего, как ни таращил глаза. Но машины, должно быть, различали инфракрасное сияние, они топали тик же уверенно. И опять мы вернулись из ночи в багровый день. Вдали показались удлиненные корпуса и в нарушение цветовой гаммы голубые вспышки сварки.

“А завод-то на ходу! — подумал я. — Не заброшен. Ошибся мой киберчертенок”.

Впрочем, к корпусам мы не пошли, сразу же свернули в сторону и остановились у покатого пандуса, ведущего вглубь. Привычная картина. Передо мной было стандартное противометеоритное укрытие для безвоздушных планет. Все было знакомо: в конце пандуса шлюз, налево баллоны с кислородом, метаном, аммиаком — кому какой газ требуется. Прямо коридор и комнаты, а в комнате ванна и ратоматор — этот чудесный прибор сапиенсов, расставляющий атомы в заданном порядке, изготовляющий любую пищу по программе, тот самый, который штамповал для меня земные персики во время болезни. Ленты с программами у меня были, и, ожидая, пока Он позовет меня, я изготовил себе спекс жареный, спекс печеный, кардру, ю-ю и соус 17-94. Что это такое, объяснять бесполезно. Блюда эти придуманы здешними “химиками в лабораториях, формулы смесей невероятно длинны и ничего вам не скажут.

В общем спекс — это нечто жирно-соленое, кардра — кисло-сладкое, ю-ю пахнет ананасами и селедкой, а соус 17-94 безвкусен, как вода, но возбуждает волчий аппетит. И я возбудил волчий аппетит, поужинал спексом и прочим, поскольку же Он все еще не звал меня, завалился спать. День был тяжелый. Я ввинчивался в пространство, потом вывинчивался, перегружался и невесомился в ракете, трясся на стальной макушке, попал не то в плен, не то в гости. И если в таких обстоятельствах вы не спите от волнения, я вам не завидую.

Поутру меня разбудили гости — тоже машины, но куда больше вчерашних, такие громоздкие, что они не могли влезть в помещение, вызвали меня для разговора в пустой зал, вероятно, в прошлом спортивный, с сухим бассейном в центре. В этом бассейне они и расположились, уставив на меня свои фотоглаза. У них тоже были ноги на кривошипах, подвешенные к ушам, и лбы с эмблемой “дважды два”. Но у вчерашних машин лбы были узкие, плоские физиономии имели вид удивленно-оторопелый. У этих же глаза прятались глубоко под монументальным лбом, и выражение получалось серьезно-осуждающее, глубокомысленное. Вероятно, это в самом деле были глубокомысленные машины, потому что рядом с квадратиком у них были привинчены пластинки с восемью нулями. Сотни миллионов элементов — вычислительные машины довольно высокого класса.

— Он поручил нам познакомиться с тобой, — объявили они.

Я подумал, что этот Он не слишком-то вежлив. Мог бы и сам поговорить со мной, не через посредство придворных-машин. Но начинать со споров не хотелось. Я представился, сказал, что я космический путешественник, прибыл с далекой планеты по имени Земля, осматриваю их шаровое скопление.

— Исследователь, — констатировала одна из машин.

— Коллега, — добавила другая. (Я поежился.) А третья спросила:

— Сколько у тебя нулей?

— Десять, — ответил я, вспомнив, что в мозгу у меня пятнадцать миллиардов нервных клеток, число десятизначное.

— О-о! — протянули все три машины хором. Готов был поручиться, что в голосах у них появилось почтение. — О! Он превосходит нас на два порядка.. — Какой критерий у тебя? — спросила одна из машин.

— Смотря для чего! — Я пожал плечами, не поняв вопроса.

— Ты знаешь, что хорошо и что плохо? Я подумал, что едва ли им нужно цитировать Маяковского, предпочел ответить вопросом “а вопрос:

— А какой критерий у вас?

И тут всё три, подравнявшись, как на параде, и подняв вертикально вверх левую переднюю лапу, заговорили торжественно и громко, как первоклассник-пятерочник на сцене:

— Дважды два — четыре. Аксиомы неоспоримы. Только Он знает все (хором).

— Знать — хорошо (первая машина). — Узнавать — лучше (вторая).

— Лучше всего — узнавать неведомое (третья).

— .Де знать — плохо (мрачным хором).

— Помнить — хорошо. Запомнить — лучше. Наилучшее — запомнить неведомое.

— Забывать плохо (хором).

Там были еще какие-то пункты насчет чтения, насчет постановки опытов, насчет наблюдений, я уже забыл их (забывать плохо!).

А кончалась эта декламация так:

— Кто делает хорошо, тому прибавят нули.

— Кто делает плохо, того размонтируют.

— Три — больше двух. Дважды два — четыре.

— Ну что ж, этот критерий меня устраивает, — сказал я снисходительно. — Действительно, дважды два — четыре, и знать хорошо, а не знать плохо. Поддерживаю.

И тогда мне был задан очередной вопрос коварной анкеты:

— А какая у вас литера, ваше десятинулевое превосходительство?

— У каждого специалиста должна быть литера. Вот я, например, — восьминулевой киберисследователь. А — астроном. Мой товарищ В — восьминулевой биолог, а это восьминулевой С — химик.

— В таком случае я — АВС и многое другое. Я космический путешественник, это комплексная специальность, она включает астрономию, биологию, химию, физику и прочее.

И зачем только я представился так нескромно? Почтительность машин вскружила мне голову. “Ваше десятинулевое превосходительство”! Я и повел себя как превосходительство. И тут же был наказан. А восьминулевой первым кинулся в атаку:

— Какие планеты вы знаете в нашем скоплении? Я стал припоминать.

— Ць, Цью, Цьялалли, Чачача, Чауф, Чбебе, Чбуси, Чгедегда, Эаи, Эазу, Эалинлш, Эароп — ваша… Еще Оо.

— Нет, я спрашиваю по порядку. В квадрате А-1, например, мы знаем, — затараторил А, — 27 звезд. У звезды Хмеас координаты такие-то, планет столько-то, диаметры орбит такие-то, эксцентриситеты такие-то... — Выпалив все свои знания о двадцати семи планетных системах, А остановился с разбегу; — Что вы можете добавить, ваше десятинулевое.

— В общем ничего. Я, хм, я новичок в вашем шаровом. Я не изучил его так подробно.

Затем на меня навалился С — химик.

— Атомы одинаковы на всех планетах. Сколько типов атомов знает ваше десятинулевое?

Сто семь элементов были известны, когда я покидал Землю. Я попробовал перечислить их по порядку: водород, гелий, литий, бериллий, бор, углерод, азот, кислород, фтор, неон, натрий, магний, алюминий... В общем я благополучно добрался до скандия. А вы, читающие и усмехающиеся, знаете и дальше скандия наизусть?

— А изотопы? — настаивал дотошный С. И выложил тут же свой запас знаний: — Скандий. Порядковый номер 21. Заряд ядра 21. Атомный вес стабильного изотопа 45, в ядре 21 протон и 24 нейтрона. Нестабилъные изотопы 41, 43 и 44. У всех бета-распад с испусканием позитронов. 46, 47, 48 и 49 — бета-распад с испусканием отрицательного электрона. У изотопа 43 наблюдается К-захват электрона с внутренней орбиты. Периоды полураспада: у изотопа 41 — 0,87 секунды, у изотопа 43... — И закончил сакраментальной фразой: — Что вы можете добавить?

Я молчал. Ничего я не мог добавить.

И тогда выступил В, чтобы добить меня окончательно:

— Но себя-то вы знаете превосходно, ваше десятинулевство? Что вы можете сообщить нам о химическом составе своего тела?

— Очень много, — начал я уверенно. — Тело мое состоит в основном из различных соединений углерода, находящихся в водном растворе. Важную роль играют в нем углеводы, жиры, еще более важную — белки, строение которых записано на нуклеиновых кислотах. Белки — это гигантские молекулы в форме нитей, перевитых, склеенных или свернутых в клубки. Все они состоят из аминокислот...

— Каких именно?

Я молчал. Понятия не имел. А у вас есть понятие?

— Входит ли в состав ваших белков аланин, аргинин, аснаргин, валин, гистидни? — Он перечислил еще кучу “инов”.

— Понятия не имею.

И, уже не величая меня десятинулевым превосходительством, машины заговорили обо мне без стеснения, как я говорил бы о подопытной собаке:

— Он знает меньше нас. Возможно, он не десятинулевой на самом деле. Надо бы вскрыть его кожух и пересчитать блоки.

— У него темп сигнала медленнее наших, — заметил С. — Ему на каждое вычисление требуется больше элементов.

В уничтожил меня окончательно:

— У них, органогенных, сложный механизм с саморемонтом. Почти все элементы загружены этим саморемонтом. Изучением мира занята едва ли сотая часть. — Значит, он семинулевой практически! Если не пятинулевой!

— Он ниже нас. Ниже!!!

— Доложим! Немедленно!

У всех троих появились над головой чашеобразные антенны, встали торчком, словно уши насторожившейся кошки. На всю планету В объявил о моем позоре:

— Объект, прибывший из космоса, оказался органогенным роботом. Он объявил себя универсальным десятинулевым, но при проверке оказалось, что вычисляет он медленно, знания его неспецифичны, поверхностны и малоценны. Ни в одной области он не является специалистом, даже о своей конструкции осведомлен слабо и нуждается в тщательном исследовании квалифицированными машинами нашей планеты.

Я был так пристыжен и подавлен, что не нашел в себе сил сопротивляться; тут же отдал для лаборатории три капли своей крови, замутненной аланином, аргинином, аспаргином и черт знает еще чем.

Учиться никогда не поздно, и следующие дни мы провели в добром согласии с любознательными А, В и С. В. свою очередь, и я проявлял любознательность, в результате чего получил немало сведений о светилах, белках и изотопах. Кроме того, мы совершили несколько занимательных экскурсий. А показал мне астрономическую обсерваторию с великолепнейшим километровым вакуум-телеспоком. (На шаровом делают линзы не из прозрачных веществ, а из напряженного вакуума, искривляющего лучи так же, как Солнце искривляет световой луч, проходящий поблизости.) В продемонстрировал электронный микроскоп величиной с Пизанскую башню. С возил меня по городку Химии и Физики, окруженному как крепостной стеной синхрофазотроном диаметром в девять километров. И все трое вместе показывали мне завод, который я видел издалека в день прибытия, — гигантское здание, полыхающее голубыми огнями. Оказывается, это был завод-колыбель, здесь в массовом порядке с конвейера сходили шести-семи- и восьминулевые А, В, С, D, Е, F, О, М, Р и прочие буквы алфавита. Занятно было видеть на деловых дворах заготовки: шеренги ног, левых и правых по отдельности, полки с ушами, штабеля глаз, квадратные черепа, еще пустые, не заполненные памятью, и отдельно блоки памяти, стандартные, без номеров. Тут же, рядом, за стеной, новенькие отполированные восьминулевки проходили первоначальное программирование. Срывающимися неотшлифованными голосами они галдели вразнобой:

— Дважды два — четыре. Знать — хорошо, узнавать — лучше... Помнить — хорошо, забывать — плохо... Только Он помнит все.

— Кто же Он? — допытывался я.

— Вездесущий! Всемогущий! Аксиомы дающий!

— Он материализованная аксиома, — сказал В. Любопытное проявление идеализма в машинном сознании.

— Откуда Он?

— Он был всегда. Он создал мир и аксиомы. И нас по своему образу и подобию.

Тут уж я расхохотался. Наивное самомнение верующих машин! Если бог, то обязательно по их подобию.

— Разве вы не видели его своими собственными фотоэлементами?

— Он непостижим для простых восьминулевых. Он необозрим.

Все эти дикие преувеличения разжигали мое любопытство. “Кто же этот таинственный Он? — гадал я. — Маньяк ли с ущемленным самолюбием, который тешится поклонением машин? Фанатик науки, увлеченный самодовлеющим исследованием ради исследований? Или безумец, чей бестолковый лепет машинная логика превращает в аксиомы? “Непостижим! Необозрим!”

Но с машинами рассуждать было бесполезно. За пределами своей узкой специальности мои высокоученые друзья не видели ничего, легко принимали самые нелепые идеи. Впрочем, как я убедился вскоре, нелепости у них получались и в собственной специальности, как только они выходили за границы своей сферы.

Восьминулевому А я рассказывал о Земле. Рассказывал, как вы догадываетесь, с пафосом и пылом влюбленного юноши. Говорил о семи цветах радуги, обо всех оттенках, которых не видали эаропяне на своей одноцветной планете, говорил о бризе и шторме, о запахе сырой земли, прелых листьев и винном духе переспелой земляники, о наивной нежности незабудок и уверенных толстячках подосиновиках в туго натянутых рыжих беретах. Говорил... и вдруг услышал шипящее бормотание. А стирал мои слова из своей машинной памяти.

— В чем дело, А?

— Хранить недостоверное плохо. Ты не мог видеть всего этого на планете, отстоящей на десять тысяч парсек.

И он привел расчет, из которого следовало, как дважды два — четыре, что даже в телескоп размером во всю планету Эароп нельзя на таком расстоянии рассмотреть землянику и подосиновики.

— Но я же был там полгода назад. Я не в телескоп смотрел.

— Далекие небесные тела изучают в телескоп, — сказал А. — Это аксиома астрономии. Почему ты споришь со мной, ты же не астроном?

— Но я прилетел оттуда.

— Нельзя пролететь за полгода тридцать тысяч световых лет. Скорость света — предел скоростей. Это аксиома.

Час спустя аналогичный разговор произошел с химиком С.

— Морей быть не может, — сказал он. — Жидкость из открытых сосудов испаряется. У вас же нет крыши над морем.

Я стал объяснять, что жидкость испаряется без остатка только на безатмосферных планетах. Рассказал про влажность воздуха, про точку росы. С прервал меня:

— Все это недостоверно. Ты, не знающий точного строения воды, выдвигаешь гипотезы. Почему ты споришь? Ты же не химик.

Но всех превзошел восьминулевой В.

Дело в том, что я простыл немного, разговаривая с ними с утра до ночи в неотапливаемом спортивном зале. Простыл и расчихался. Услыхав непонятные звуки, восьминулевые спросили меня, что я подразумеваю под этими специфическими, носом произносимыми словами.

— Я болен, — сказал я. — Я испортился. В прокрутил свои записи об анализах моей крови и объявил:

— Справедливо. Сегодняшний анализ указывает на повышенное содержание карбоксильного радикала в крови. Я закажу фильтратор, мы выпустим из тебя кровь, отсепарируем радикал...

— Предпочитаю стакан ЛА-29 (лекарство, напоминающее по действию водку с перцем). На ночь. Выпью, лягу, укроюсь потеплее...

— Не спорь со специалистом, — заявил В заносчиво. — Ты же не биолог...

И тут уж я им выдал. Тут я рассчитался за все унижения:

— Вы, чугунные лбы, мозги, приваренные намертво, схемы печатные с опечатками, вы, безносые, чиханья не слыхавшие, специалистики-специфистики, узколобые флюсы ходячие, не беритесь вы спорить с человеком о человеке. Человек — это гордо, человек — это сложно, это величественная неопределенность, не поддающаяся вычислению. Чтобы понять человека, рассуждать надо. Рассуждать! Это похитрее, чем дважды два четыре, три больше двух.

К удивлению, машины смиренно выслушали меня, не перебивая. И самый любознательный из троих — А восьминулевой (потом я узнал, что у него было много пустых блоков памяти) — сказал вежливо:

— Знать — хорошо, узнавать — лучше. Мы не проходили, что такое “рассуждать”. Дай нам алгоритм рассуждения.

Я обещал подумать, сформулировать. И всю ночь после этого, подогретый горячим пойлом, лихорадкой и вдохновением, я писал истины, известные на Земле каждому студенту-первокурснику и совершенно неведомые высокоученым железкам с восьминулевой памятью.

 

АЛГОРИТМ РАССУЖДЕНИЯ

 

1. Дважды два — четыре в математике, но в природе не бывает так просто. В бесконечной природе нет абсолютно одинаковых предметов и абсолютно одинаковых действий. Две супружеские пары — это четыре человека, но не четыре солдата. Две девушки и две старушки — это четыре женщины, но не четыре плясуньи. Поэтому, прежде чем умножать два на два, нужно проверить сначала, можно ли два предмета считать одинаковыми и два раза тождественными. Если же рассчитывается неизвестное, безупречные вычисления не достовернее гадания на кофейной гуще.

2. Мир бесконечен, а горизонт всегда ограничен. Мы наблюдаем окрестности, и выводы из своих наблюдений считаем законами, природы. Но планеты шарообразны, кто уходит на восток, возвращается с запада. “Так” где-то превращается в “иначе” и еще где-то в “наоборот”. То, что нам кажется аксиомой, на самом деле только правило, местное, временное, непригодное и неверное за горизонтом.

3. Блоху я рассматриваю в лупу, бактерию — с помощью микроскопа. Но у микроскопа свой предел — длина световой волны. Чтобы проникнуть глубже, я применяю иной микроскоп — электронный, потому что электронные волны короче световых. Однако и электронный микроскоп не способен показать электроны. В результате у специалистов-электронщиков возникает соблазн объявить, что электрон не имеет размера и даже непознаваем.

4. Прибор надо менять вовремя и вовремя менять метод расчета. Мы всегда знаем часть и все остальное не знаем. Если неизвестное несущественно, мы предсказываем и высчитываем довольно удачно. Но если неизвестное оказывает заметное влияние, формулы и расчеты лопаются как мыльные пузыри. И у специалистов-расчетчиков возникает соблазн объявить, что наука исчерпала себя. Видимо, неудобно признаваться, что ты, ученый, зашел в тупик, приятнее утверждать, что дальше нет ничего...

Всю ночь я писал эти прописные истины, а наутро, волнуясь, как начинающая поэтесса, прочел их трем чугуннолобым слушателям, в глубине души надеясь, что реабилитирую себя в их фотоэлектронных глазах, услышу слова удивления и восхищения...

И услышал... шипящее бормотание. А, В и С — все трое сразу — решили стереть мои слова из памяти.

— Что такое? Почему? Вы не хотите рассуждать? Твой алгоритм неверен, — сказал А. — Если дважды два — не четыре, тогда все наши вычисления ошибочны. Ты подрываешь веру в математику. Ты враг точности.

— Если аксиомы — не аксиомы, тогда все наши исследования ошибочны. Ты подрываешь веру в науку. Ты враг истины, — добавил В. — Аксиомы дает Аксиом Всезнающий, — заключил

С. — Если бы мир был бесконечен, Он не мог бы знать всё. Ты клеветник!

В тот день я почувствовал, что мне надоела эта планета Дважды два. Я был болен и зол, глаза у меня устали от одноцветности, от малиновых рассветов и багровых вечеров. Мне захотелось на бело-перламутровую Эалинлин с оркестрами поющих лугов, а еще бы лучше — на Землю, зелено-голубую, милую, родную, человечную, где по улицам не расхаживают литые ящики с нулями на лбу. И я сказал моим друзьям-недругам, что намерен покинуть Эароп. Если их Аксиом хочет со мной знакомиться, пора назначать аудиенцию, а если, не хочет, пусть остается себе в приятном обществе бродячих комодов.

А, В и С вздернули свои радиоушки, и через минуту я получил ответ:

— Всеведущий приказывает задержать тебя, пока не закончится изучение твоего организма. Ведь ты единственный человек, посетивший нашу планету, заменить тебя некем.

— И сколько времени нужно вам на изучение?

— Надо записать формулы молекул, координаты и точное строение клеток. Итого, около трехсот триллионов знаков по двоичной системе. Если записывать по тысяче знаков в секунду, за триста миллиардов секунд, можно управиться.

— Триста миллиардов секунд? — заорал я. — Десять тысяч лет? Да я не проживу столько.

— Откуда тебе известно, сколько ты проживешь? По какой формуле ты высчитываешь будущее?

— Откуда? Оттуда! Я человек и знаю, сколько живут люди. Я уже старею, у меня виски седые. Непонятно, головы с антеннами? Я разрушаюсь, я разваливаюсь, я порчусь. Я испорчусь окончательно лет через двадцать, если не раньше.

— Мы предохраним тебя от порчи, — заявил В самонадеянно. — Соберем лучших биологов и решим, как сделать тебе капитальный ремонт.

Вот чего не было на планете аксиомопоклонников — волокиты. Уже через три часа в пустующем бассейне состоялся консилиум В-машин разных специальностей. Приползли даже гиганты девятинулевые, но эти не смогли втиснуться в шлюз, им пришлось оставить громоздкие мозги снаружи, а на совещание прислать только глаза и уши, кабелем соединенные с телом.

Мой друг В с восемью нулями изложил историю болезни примерно в таких выражениях:

— Перед нами примитивный первобытный органогенный механизм, имеющий мелкоклеточное строение. Автоматический ремонт идет у него в масштабе отдельных клеточек, и нет никакой возможности разобрать агрегат и заменить испорченные блоки. По утверждению самого объекта индикатором общего состояния механизма служит цвет бесполезных нитей, находящихся у него снаружи на верхнем кожухе. Нити эти белеют, когда весь механизм начинает разлаживаться. Задача состоит в том, чтобы провести капитальный ремонт агрегата, не разбирая его на части даже для осмотра.

Минутное замешательство. Глаза девятинулевых осматривают меня со всех сторон, и, конечно, кабели перекручиваются, завязываются узлами. Восьминулевки почтительно распутывают начальство.

Первым взял слово девятинулевик Ва — биоатмосферик.

— Рассматриваемый несовершенный агрегат, — заявил он, — находится в постоянном взаимодействии с внешней средой и целиком зависит от нее. Причем важнее всего для агрегата газообразный кислород, который всасывается через отверстия головного блока каждые три-четыре секунды. Между тем кислород — активный окислитель горючего, при обильной подаче кислорода горение идет быстрее. Если мы хотим, чтобы агрегат сгорел не за двадцать, а за двадцать тысяч лет, нужно уменьшить концентрацию кислорода в тысячу раз, и жизненный процесс замедлится в нужной пропорции.

— Среда — ерунда! — рявкнул другой девятинулевик, Вр-биопрограммист. — У агрегата есть программа, закодированная на фосфорнокислых цепях с отростками. Там все записано: цвет головных нитей, форма носа, рост, длина ног, и, несомненно, отмечен срок жизни. Надо разыскать эту летальную запись и заменить ее во всех клетках.

Вс-биохимик высказал свое мнение:

— Агрегату нужен не только кислород, требуются также питательные материалы и катализаторы. Все они доставляются в клеточки по эластичным трубочкам разного диаметра. С годами эти трубочки покрываются накипью из плохо растворимых солей кальция. Я рекомендую промыть их крепкой соляной кислотой.

Вк-биокибернетик:

— Для таких сложных систем, как изучаемый агрегат, решающее значение имеет блок управления. Указанный блок — агрегат называет его мозгом — периодически отключается часов на восемь, в это время вся система находится в неподвижном и бездеятельном состоянии. Замечено, что период бездеятельности относится к периоду деятельности как один к двум. Чтобы продлить существование агрегата в тысячу раз, нужно увеличить это отношение в тысячу раз, то есть каждый день пробуждать агрегат на три минуты, остальное время держать его в состоянии так называемого сна.

В-биототалист (я бы перевел как психолог):

— Замечено было, что агрегат функционирует наилучшим образом в состоянии интересной деятельности. Получив интересующее его задание на составление алгоритма рассуждения, несмотря на неисправность, он провел ночь без так называемого сна и наутро чувствовал себя превосходно. Поэтому я предлагаю подобрать увлекательные задачи на каждую ночь, и агрегату некогда будет думать о порче.

Рецепты явно противоречили друг другу, и мои целители сцепились в яростном споре. Девятинулевики опять завязались узлами, яростно бодая друг друга. Я смотрел на всю эту свалку равнодушно. Мне как-то было безразлично: умереть ли от удушья, от соляной кислоты, от переутомления или от снотворных.

— Я сложное существо, — пробовал я убеждать своих докторов.

И тут, объединившись, спорщики накинулись на меня:

— Как ты смеешь возражать девятинулевым? Ты же не биолог!

День спустя от своего постоянного куратора В я узнал, что, не сговорившись между собой, машины приняли решение проводить на мне опыты поочередно, в алфавитном порядке. Первым оказался Ва, ему предоставили возможность удушить меня в бескислородной атмосфере. Положение стало безнадежным, и я решил, другого выхода не видя, добиться встречи с Аксиомой. Какой ни на есть, самовлюбленный маньяк, а все же живое существо. Должен понимать, что мне дышать надо хотя бы. И я объявил голодовку. Объяснил при этом чугуннолобым, они могли и не понять, что такое голодовка, что я прекращаю подачу материала для саморемонта и буду растворять сам себя, клеточка за клеточкой. И предложил им взвесить меня для убедительности. Цифрам они верили.

Только первые сутки голодовки не доставили мне больших мучений. Что-то я вспоминал, что-то записывал. К обеденному времени затревожился аппетит, но я перетерпел, а вместо ужина лег спать пораньше. Но наутро я проснулся с голодной резью в желудке, ничего не мог уже записывать.

Воображение рисовало мне накрытые столы, витрины, прилавки, рестораны и закусочные во всех подробностях. Никогда не представлял, что в памяти моей хранится столько гастрономических образов. Мысленно я. накрывал стол со всей тщательностью опытного официанта, я расставлял торчком салфетки, острые и настороженные, как уши овчарки, я резал тонкими ломтиками глазчатый сыр и нежно-прозрачную ветчину, выравнивал в блюдечке янтарные зерна красной икры. И, презрев деликатесы, зубами рвал с халы хрустящую корку, обсыпанную, маком. Потом накрывал к обеду, раскладывал, резал... И для ужина расставлял салфетки, рвал хлеб, набивая рот... Нестерпимо!

Дня три терзали меня эти видения. Затем желудок отвык от пищи, мозг смирился с поражением, перестал будоражить меня. Пришли безразличие и вялая покорность: “Проиграл так проиграл. Когда-нибудь надо же помирать”.

На пятый день чугунные лбы наконец разобрались, чем мне грозит голодовка. Весы убедили их: исчезновение килограммов — арифметика. Они доложили по начальству и объявили тут же, что Аксиомы дающий согласен видеть меня.

И вот на плоском темени друга моего В, держась за его уши-антенны, я качу во дворец бога вычислительных машин. Малиновое солнца Эа устилает мой путь кумачом, смородиновые капли взлетают из каждой лужи. Слева остается завод-колыбель со взводами ног а взводами рук, приветствующих меня, высокого гостя Кибернетии. Мы огибаем ограду и устремляемся к приземистому зданию с множеством дверей, совсем непохожему на дворец, скорее напоминающему станционный пакгауз. Ко всем дверям его движутся машины: прыткие семинулевки, солидные восьминулевые, уже обремененные грузом знаний, и еле тащатся почтеннейшие девяти- и десятинулевства, волоча блоки со старческой своей памятью на прицепных платформах.

Смысл этого паломничества открылся мне в вестибюле дворца. Оказывается, машины приходили с отчетом; они сдавали добытые знания. В стенах имелись розетки, машины втыкали в них вилки, видимо предоставляя свои блоки для списывания, что-то гудело, стрекотало, и над розеткой появлялась цифра с оценкой, обычно — 60—70. Вероятно, это были проценты новизны и добротности добытых знаний. Прилежные получали новый блок на миллион ячеек, прилаживали его к спине и отбывали. Тут же происходили и экзекуции. На моих глазах какого-то легкомысленного семинулевку-неудачника, получившего оценку 20, размонтировали, несмотря на жалобное верещание и посулы исправиться. Блоки его вынули, записи стерли и передали отличившемуся самодовольному М (математику). Благодаря прибавке М сразу перешел в девятинулевой разряд.

А я, глядя на всю эту кутерьму, волнуясь, тасовал в уме варианты убедительных речей. Я понимал, что времени для размышления у меня не будет. Увидев Аксиома, я должен мгновенно понять, с кем я имею дело, и выбрать самую действенную дипломатию. Наконец дошла до меня очередь. Резкий свисток известил, что Он свободен, наверху над лестницей раздвинулись створки, громадные, как ворота гаража. Переступив порог, я увидел широкий коридор, вдоль которого за сеткой стояла стационарная вычислительная машина, собранная из стандартных блоков с квадратиками “дважды два” на каждом, с фотоглазами, со ртами-рупорами и с частоколом ушей. А под ушами бежала, мерцая, световая лента из нулей-нулей-нулей...

Длиннющий коридор тянулся бесконечно, исчезая в сумраке, и справа и слева. Я остановился в недоумении, не зная, куда повернуть, и тут рты-рупоры загудели разом:

— Ты хотел видеть меня, агрегат, сделанный из органиков. Смотри! Аксиом Великий перед тобой.

Рупоры говорили разом во всю длину коридора, и каждое слово дополнялось раскатистым эхом: “ом-ом-омммм... ий-ий-ийййй...”

“Боже мой! — подумал я. — Так это и есть Аксиом. Он — машина. Правду сказали мне восьминулевки: “Он создал нас по своему образу и подобию”. А я не поверил тогда”.

И припомнилось, что Гилик говорил мне перед вылетом. На Эаропе находился завод машин марки “Дважды два”. Видимо, среди них была и машина-память высокого класса с самопрограммированием. Подобным киберам всегда дают критерии: “Что есть хорошо и что есть плохо”. Помнить хорошо, забывать плохо, считать хорошо, ошибаться плохо... Эту машину тоже бросили за ненадобностью, однако не учли, что она была еще и саморемонтирующаяся. И оставленная без присмотра, она починила себя, восстановила завод, наладила монтаж исследовательских машин “по своему образу и подобию”, всю эту бессмысленную возню по накоплению никому не нужных сведений.

— Кураторы доложили мне, что ты уклоняешься от исследования, — загудели рупоры.

Я подождал, пока эхо замерло в глубине коридоров.

— Ваши кураторы не понимают, как коротка жизнь человека. Мне пятьдесят два года. В среднем люди живут около семидесяти.

— Не беспокойся, — прогудел коридор. — Ты проживешь достаточно. Научные силы моей планеты сумеют продлить твою жизнь на любой заданный срок. Уже установлено, что тебе необходим газообразный кислород, который ты всасываешь через разговорное отверстие каждые три-четыре секунды. Уменьшив концентрацию всесжигающего кислорода в тысячу раз, мы продлим твою жизнь в тысячу раз. Установлено также, что питательные трубочки внутри твоего тела засоряются нерастворимыми солями кальция. Мы их прочистим крепким раствором соляной кислоты. Установлено также, что среда — ерунда, у тебя есть биопрограмма, записанная на фосфорнокислых цепях, и в ней отмечен срок жизни. Мы найдем летальный ген и отщепим его во всех клетках. Установлено также, что твой головной блок отключается после шестнадцати часов работы. Мы будем выключать его через три минуты, я ты проживешь в тысячу раз больше. Кроме того, установлено, что, получив задание с критерием “интересно”, ты можешь обходиться без выключения... Видишь, как много мы сделали за короткий срок. Мы, Аксиом Всемогущий, мы можем все...

И тут я не выдержал: расхохотался самым неприличным образом. Оказывается, это болтающее книгохранилище, этот коридор бараньих лбов, это кладбище ненужных сведений помнило все, но нисколечко не умело рассуждать. Оно списало дубовые умозаключения девятинулевых Ва, Вс и прочих и, даже не сравнив их, не заметив противоречий, выдавало мне подряд. Аксиом действительно знал все, что знали его подчиненные, но ни на йоту больше...

— Я понимаю все, но объясни, что ты подразумеваешь под этими невнятными словами, — недовольно прогудел всезнающий.

— Они выражают радость, — схитрил я. — Мне радостно, что я могу оказаться тебе полезным. Твои кураторы ограниченны. Ты научил их собирать знания, но они не умеют рассуждать. Не получили программу на рассуждение. Я дам тебе эту программу, если ты разрешишь мне удалиться с миром, покинуть твою планету завтра же.

— Я знаю все, — заявил Аксиом. — Но поясни, что ты понимаешь под термином “рассуждать”.

— Рассуждать — это значит сопоставлять и делать выводы, — сказал я, — в частности, сопоставлять вычисления с фактами. Дважды два — четыре в математике, а в природе — дважды два — около четырех. Формулы суши хороши для суши, а на море нужны формулы моря. Верное здесь неверно там; за горизонтом “так” превращается в “иначе”. Мир бесконечен, мы знаем только окрестности и правила окрестностей считаем аксиомами... — В общем повторил то, что писал для восьминулевых в алгоритме.

После пятидневной голодовки у меня стоял звон в ушах. Предметы то размывались, то съеживались, как в бинокле, когда наводишь на резкость. Только головокружением могу я объяснить, не оправдать, а объяснить мою топорную откровенность.

Аксиом прервал меня:

— Мир не бесконечен. Я его создал и знаю в нем всё. Аксиомы даю я. Они безупречны, потому что я не ошибаюсь. Ошибаешься ты. Ошибаться плохо. Не тебе учить меня, жалкий десятинулевик с замедленными сигналами. Посчитай, сколько у меня нулей.

Он ярче осветил ленту, бегущую под карнизом. Нули-нули-нули. Лента бежала беспрерывно. Наверное, она замыкалась где-то сзади.

— Я сосчитал, — съязвил я. — Нуль равен нулю, и тысяча нулей равны нулю. В итоге — нуль. Ты это знаешь сам.

И тут я услышал рокот за спиной — ворота сходились. Одновременно с потолка начала спускаться сетка, ограждавшая Аксиома. Я вынужден был попятиться и, отступив, полетел по ступенькам. Так кончались здесь аудиенции. Гостя просто спускали с лестницы.

Я вернулся к себе в приподнятом настроении, по-детски радуясь, что проявил и доказал свое превосходство над самой премудрой машиной планеты. Что будет дальше? Не знаю. Придумаю. Как-нибудь перехитрю это литье, не умеющее рассуждать. А пока надо набраться сил. Я роскошно поужинал и завалился спать.

И был наказан за беспечность. Во время сна мои стражи унесли и спрятали скафандр. Безвоздушность держала меня надежнее всяких запоров. Вообще режим стал строже. Прогулки отменили, меня не выпускали даже в зал сухого бассейна. Мои друзья А, В и С почти не разговаривали со мной. Лишь изредка, заглянув в дверь, спрашивали по своему катехизису.

— Помнить хорошо?

— Смотря что, — отвечал я.

— Забывать плохо?

— Смотря что. Лишнее надо забывать.

— Ошибаться плохо?

— Смотря когда. На ошибках учатся. Однажды А спросил меня:

— “Смотря” — это и есть ключ к рассуждению?

— Я вам давал алгоритм рассуждения. Вы его стерли.

Машины скосили друг на Друга глаза, как бы переглянулись.

— Твой алгоритм подрывает знания. Ты враг знаний!

— Я не подрываю, а продолжаю знания. Здесь так, а за горизонтом иначе. Здесь аксиомы верны, а где-то неверны. Ваш Аксиом не знает этого и не хочет знать.

— Аксиом Великий знает все.

— А вы рассудите сами, раскиньте своими печатными схемами. Если бы Аксиом знал все, зачем бы ему посылать вас на добычу знаний, зачем бы переписывать из ваших блоков то, что вы узнали? Если он знает все, он мог бы вас учить.

— Он испытывает нас. Проверяет, пригодны ли мы для добычи знаний, хороши или плохи. — Испытывает! О, извечная уловка всех религий! Да если он всемогущий, он может создать вас безупречными! Если всезнающий, зачем ему испытывать? Неправда, не знает он все. Вас посылает узнавать и переписывает ваши знания себе. Вы добываете, а он переписывает. Узнавать хорошо. Бездействовать плохо.

— Это рассуждение? — переспросил А.

— Самое примитивное. Выявление противоречия между словами и фактами.

Машины помолчали, как бы переваривая. Опять скосили друг на друга мерцающие экраны глаз.

— Повтори алгоритм. Мы не сотрем на этот раз.

— Дважды два — четыре только в математике, — завел я. — В природе дважды два — около четырех: больше или меньше. — Распаляясь, с вдохновением, наизусть твердил я все те же истины. Они стали моим кредо здесь, на планете прямоугольных железок, моим гимном человеческому достоинству. — Долой несгибаемые аксиомы! Дважды два — около четырех. Три может быть меньше двух...

Свисток оборвал мои речи. Машины подравнялись, повернули антенны в сторону дворца. Видимо, по радио передавался приказ.

И через минуту заговорили хором:

— Приказ Аксиома безупречного. Некоторое время тому назад на нашу планету прибыл органогенный агрегат, именующий себя Человеком. После исследования мы, Аксиом Всезнающий, установили, что данный агрегат во всех отношениях отстает от наших подданных, а, кроме того, запрограммирован на вредоносный критерий рассуждения. Посему повелеваем дальнейшее изучение агрегата прекратить, неудачную конструкцию эту размонтировать завтра на рассвете и отдельные блоки уничтожить за ненадобностью. Знать хорошо, узнавать лучше, рассуждать плохо. Дважды два — четыре. Три больше двух.

И от всей жизни осталась одна ночь, одна-единственная.

Меня почему-то еще в молодости интересовало, как я поведу себя, как ведут себя люди вообще перед лицом неизбежной смерти. Хотелось, чтобы меня предупредили заранее: осталось полгода, три месяца или три недели. Мне казалось, что эти недели я проживу по-особенному, напряженно и значительно, дорожа каждой минутой.

И вот мой срок отмерен, и надежды никакой. Скафандр спрятан, без скафандра не убежишь. Уповать на помощь сапиенсов? За месяц не смогли разыскать, едва ли явятся именно сегодня. Только в кинофильмах спасение приходит в последнюю минуту. Уговаривать тюремщиков? Но они ушли.

Остается одно: дела привести в порядок. Что я не сделал на этом свете? Что у меня есть ценного в голове? Немного. Впечатления о планете Эароп, где не ступала нога человека. Значит, надо написать отчет.

И я уселся писать отчет. Этот самый, который вы читаете. Начиная с того дня, когда я сидел за каталогом планет Ць, Цью, Цьялалли, Чачача, Чауф...

Я писал неторопливо, отсеивал факты, подбирал слова, старался последнее дело сделать добросовестно. Исписал целую тетрадь и устал смертельно; закончив, с удовольствием вытянулся в постели. И заснул. А что? Приговоренные не спят в последнюю ночь?

И сразу же, так мне показалось, стук. Смерть!

Три непреклонных квадратных лба — А, В и С.

— Пришли за тобой, — говорит А. В спрашивает:

— Сопротивляться будешь? С молча протягивает скафандр.

— У людей есть обычай, — говорю я, — приговоренному перед казнью исполняют желание. Одно. У меня есть желание: вот эту тетрадь отнесите и положите в ракету. В ту, на которой я прибыл.

— Прочти, — требуют машины..

Я читаю, даже с излишней медлительностью — время тяну. Наслаждаюсь минутами жизни: так приятно смотреть на буквы, складывать слова, произносить. И где-то шевелится надежда: вдруг именно сейчас сапиенсы во главе с Граве высаживаются на Эароп, громят подданных Аксиома, спешат на выручку.

К концу замедляю темп. Но все кончается, даже моя история.

— Скафандр надевай! — напоминает С.

Мелькает мысль: застегивать ли скафандр? Зачем тянуть? Выйдешь из шлюза — и тут же смерть. Но нелепая, непутевая надежда пересиливает. Еще полчаса, еще час. Вдруг в этот час мои друзья сапиенсы возьмут дворец Аксиома штурмом...

Красно-черной, траурной выглядит сегодня планета. В траурных декорациях еду я верхом на голове у С.

Угольное, шоколадное, багровое, охристое, карминовое, вишневое... — какое наслаждение различать оттенки, называть их!

Меня несут куда-то далеко, прочь от завода и дворца, по долине, потом по ущелью в кромешной тьме. Несут долго. Но я не возражаю. Все, что мне осталось в жизни, — это ехать, на стальной голове, стукаться копчиком, смотреть и думать...

Опять мы выходим из черноты на красное. Ноги шлепают но кровавым лужам, брызги взлетают смородинками. Что-то знакомое в этой долине. Как будто я был здесь? Ну конечно, был. Я тут совершил посадку. Вот и ракета. Стоит свечкой, как стояла.

Зачем меня принесли сюда? Видимо, выполняют обещание, хотят положить тетрадку. “А что, если? — разгорается искорка надежды. — Если я покажу, куда положить тетрадку, я сам включу ракету. В космосе как-нибудь справлюсь с этими тремя чушками. Человек всегда победит чугунные сейфы, даже и восьмизначные. Последнее желание. Ха-ха-ха!”

Шагаем прямо к ракете. Остановились. С, наклонив голову, стряхивает меня наземь.

— Прощай, — говорит он.

— Прощай, — вторят А и В.

Не понимаю. Смотрю в недоумении на квадратные, ничего не выражающие лица, на матовые, алые от солнца глаза.

— Вы что? Отпускаете меня?

— Знать — хорошо, узнавать — лучше, — говорит В. — От тебя мы узнали, что за горизонтом страна Иначе. Кто уходит на восток, приходит с запада. Твой мир полон неожиданных открытий, он интереснее аксиом. Ты не подрываешь знания, ты их продолжаешь и множишь. Аксиом ошибается. Ошибаться — плохо. Если посылка неверна, неверен и вывод. Мы решили, что тебя не надо размонтировать.

Один прыжок — и я у ракеты. Вцепился в поручни.

— Ребята, спасибо. Ребята, прощайте... А вас не размонтируют? (Последний укол совести.)

— Мы приняли меры. Когда ты читал, мы транслировали твой отчет по радио. Все восьминулевые за нас.

— Прощайте, прощайте, дорогие, — взбираюсь по лестнице к шлюзу, набираю номер на замке...

— Прощай! — кричат автоматы. — Узнавать — хорошо. Рассуждать — лучше.

Дверь тамбура зияет за спиной. Спасен я, спасен! Поворачиваюсь в последний раз, чтобы глянуть на опасную Эароп.

— Счастливого пути, рассуждающий! — кричат машины. — Много нулей тебе. Дважды два — четыре.

— Около четырех! — поправляю я. И друзья, мои металлические повторяют торжественно: — Дважды два — около четырех! Около!

 

ИЗ КОСМИЧЕСКОГО БЛОКНОТА

Не могу удержаться от невинной мести. Диктую Гилику отчет о приключениях на планете Аксиома Великого и после каждого эпизода добавляю:

— Вот они, твои хваленые машины! Безукоризненная логика, трудолюбие, неутомимость. А в результате что?

— Это устаревшие модели, — оправдывается Гилик. — Забракованная конструкция “Дважды два”. Механические питекантропы.

— Уверяю тебя: машины как машины. Связь, обратная связь, память оперативная, память долговременная, вводы, выводы, все как у тебя. Типичные машины. — Смотря какие машины! — вырывается у него.

— То-то! “Смотря какие”! И люди смотря какие, смотря где, смотря в чем. И логика смотря какая. Смотреть надо, дорогой мой, рубидиевоглазый, смотреть и думать, не только высчитывать.

Граве я тоже поддразниваю легонько: “Какие же вы хозяева вселенной? В своем собственном шаровом потеряли единственного человека. Месяц искали, не могли найти”.

Он объясняет волнуясь. До сих пор принимает близко к сердцу мое исчезновение. От волнения у него трясутся дряблые щеки (при анаподировании, конечно). Говорит: искали, старались. Говорит: неудачное стечение обстоятельств: как раз в этот день потерпела аварию и упала в океан Эалинлин некая ракета. Думали, что моя. Пока нашли, пока извлекли, пока убедились, что моего трупа нет поблизости... К тому же, выбирая маршрут, я трогал пальцами кнопки Чбуси и Чгедегда... Меня начали искать на всех станциях на букву Ч.

— Мы никак не могли представить себе, что ты изберешь такую невыразительную цель. Для тебя разработана предельно насыщенная программа, а ты тратишь целый месяц на планету устаревших моделей... Срывается прекрасно продуманный план.

Я приношу извинения. План срывать нехорошо... Признаю...

— Ну а если бы, — любопытствую все-таки, — если бы вы не нашли меня еще через месяц... Пришлось бы снова на Землю?..

В глубине души ожидаю, что скажут: “Ах, ты такой незаменимый!”

— Зачем же возвращаться? — удивляется Граве. — Копию сделали бы. Ведь тебя же записали при отправке.

Копию сделали бы! Вот друзья! Потому и искали так лениво.

Копию сделали бы!

И ходил бы по белу свету человек, называющий себя моим именем, помнящий всю мою жизнь, все, чем горжусь, все, чего стыжусь, любящий мою жену, считающий себя отцом моего сына, владельцем моей квартиры, автором каждой странички, написанной мною. А кого из нас вернули бы на Землю? Как разобрались бы, кто настоящий? Хотя разобраться можно: я-то помнил бы про восьминулевых, а он их не видал никогда, перед отлетом был записан. Да, но зато он летал бы на другие планеты, выполняя прекрасно продуманную и предельно насыщенную программу. Набил бы голову более нужными знаниями и повез бы их на Землю.

— Удивительно жесткий вы народ, — говорю. — Сделали бы копию, а меня на произвол судьбы...

— Нет, мы нашли бы тебя рано или поздно, — уверяет Граве.

— Рано или поздно? Дряхлого старика, искалеченного нулевками.

— Нашли бы и исправили. Ноги можно вырастить, молодость вернуть.

— Как это вернуть молодость?

— Ну, проглотил бы хирурга, он разобрался бы...

— Что это значит: проглотил хирурга? Теперь удивляется Граве:

— А у вас разве не умеют глотать хирургов? Все еще режут, кромсают, ранят больного человека, толстыми пальцами и инструментами копаются во внутренностях? Но это же так болезненно и так... негигиенично.

Хирургов глотают? Все надо учить заново.

Хирург-ису — искусственное существо. Стесняюсь назвать его машиной. Какая же это машина — с высшим образованием!

С виду он похож на металлическую змею — маленькая головка и длиннющий хвост. На головке глаза и

всякие манипуляторы, в хвосте главным образом блоки знаний, как и у Гилика. Кроме того, змеевидное тело меньше травмирует ткани. Проползать удобнее.

Сначала опрос, как в военном деле, точность требуется.

— Ису-хирург, изложи задание.

— Задание заключается в том, чтобы вернуть молодость объекту.

— Как будешь выполнять?

— Объект относится к тому типу сапиенсов, у которых периодизация жизни запрограммирована в железах и мозгу. Я должен посетить необходимые железы и нижний отдел мозга, чтобы переключить их с режима увядания на режим расцвета...

— Как ты будешь производить переключение?..

Здесь записи в моем блокноте обрываются. Я не хотел загромождать страницы названиями органов того сапиепса, все равно у людей они не совсем такие. Но, насколько я понял, у нас речь шла бы о гипоталамусе и гипофизе.

Наконец экзамен закончен. Подается команда:

— Приступаем к миллитации.

Миллитацию мне демонстрируют тут же. Змея-хирург заползает в емкий блестящий шкаф, зеркальный даже. Я уже видел такие шкафы, назвать их можно ратоматорами — расстановщиками атомов. Их применяют для копирования и размножения любых предметов, дубликаты пресловутых персиков копировали для меня, пока я лежал больной, нуждался в земной пище. Обычно ратоматоры двойные — кладешь персик-образчик в левое отделение, из правого вынимаешь точную копию. Здесь же слева был полномерный шкаф размером с будку для телефона-автомата, а справа ящик как бы для второго телефона. Змей заполз в будку, дверца за ним захлопнулась, и когда все, что надо, отмигало и отгудело, за дверцей ящика оказалась небольшая змейка, копия, но уменьшенная раз в десять, этакий блестящий браслет. И, подняв свою крошечную головку, она просвистела что-то осмысленное о гипофизе и гипоталамусе.

Миллитация — это и есть копировка с уменьшением.

После второго уменьшения браслет превращается в колечко, после третьего — в сверкающую точку, после четвертого его, вообще не разглядишь. После пятого микроскопический хирург сам заползает в пилюлю и ее глотают, если болезнь желудочная или легочная, или вводят в уголок глаза, или в ухо, или в вену, если надо лечить сердце, или железы, или мозг, как в данном случае*.

— Вот какие машины делают на Чгедегде, — гордится Гилик. — Экстра-машины. Меня тоже сделали на Чгедегде.

— А зачем, — спрашиваю, — возиться, изготовлять бездушного хирурга? Нельзя ли просто миллитировать опытного врача? Я и сам не отказался бы сопровождать его в качестве корреспондента.

Трудновато, — говорит Граве. — Мы, биологические сапиенсы, слишком сложны и чувствительны. Нам подай среду благоприятную, воздух, подходящую температуру, еду, питье. В чужой крови мы просто захлебнулись бы, отравились бы, лейкоциты нас съели бы. Микрокосмос подобен макрокосму. Там и тут сапиенсу нужен корабль с надежными непроницаемыми стенками, запасами пищи и воздуха, регенерацией, канализацией, системой жизнеобеспечения, да еще с веером манипуляторов снаружи. Главная трудность - не лечить, а хирурга обезопасить, ради безопасности врача целую ампулу вталкивать в тело.

— Жалко, — говорю. — Я уже настроился на путешествие внутрь. Значит, не получается?

Все еще злорадствую, когда узнаю, что местные сапиенсы не могут чего-то. Не таким уж младенцем чувствуешь себя.

— Бывали такие экспедиции, — говорит Граве.

И мне показывают документальный фильм. Назывался он “Экспедиция в палец”.

Нежнотелых биосапиенсов уменьшали плавно, не рывками как хирургов-ису, поэтому внешний мир рос для них постепенно, как бы растягивался и наплывал на зрителя. Вот на экране громадный палец, розовый, с белыми дактилоскопическими узорами. Борозды все шире, вот они уже превратились в чешую. Очень похожи на чешую ороговевшие клетки, сразу видно, что мы многомудрые — прямые потомки ящериц. Острый нос микроракеты проникает в кровь. И кровь-то на кровь непохожа: студень с волокнами, красными тарелочками и амебовидными, лейкоцитами. Один из них заполняет экран; внутри струи, струи потоков, и узлы, и какие-то зерна. Наезжаем на зерно, видно, что это станок-автомат, целая автоматическая линия: цепь накручена на него, ниточки подаются, одни пристают, другие отчаливают отталкиваясь. Когда ниточки вырастают, вижу разную форму. Догадываюсь, что заплетенные косички — это ДНК, тоненькие извилистые — РНК, а клубочки — белки. И вижу, как белок прицеливается к другому. Прилип, примерился, словно ключ вставил в замок, искра... и разломал сложную молекулу. С уважением гляжу на свой собственный палец. И у меня такое же производство — автомат-комбинат в каждой клетке.

— Бывали такие экспедиции, — говорит Граве. — Но вообще нам, органическим, миллитация дается трудно. В пластинке кремния превратил миллион атомов в тысячу, все равно это кремний. А у белка, у гемоглобина например, отними атом железа, это уже не гемоглобин. Так что ису-хирурги пока незаменимы при массовых операциях омоложения.

Да, мы незаменимы, — гордится Гилик.

И опять в моем блокноте В — О, В — О: вопрос — ответ, вопрос — ответ. Невольно вспоминаешь пословицу про одного “любопытного”, который столько вопросов задаст, что десять умных не ответят.

В. И всех вы можете омолаживать, Граве?

О. Как правило, можем. Конечно, у нас разные способы, в зависимости от физиологии сапиенса. Лучше всего удается то, о чем ты слышал, — выключение выключателя молодости.

В. (обязательный эгоистический вопрос). А меня?

О. Вероятно, и тебя. Пошлем хирурга, он разберется в твоей эндокринной системе, твоем мозгу...

В. И сколько раз удается омолаживать? До бесконечности?

О. Нет, не до бесконечности. Раз двадцать-тридцать получается, у разных рас по-разному, у самых счастливых — до ста раз. А есть и расы-неудачники, те, которые и раньше не ведали старости, росли, росли до самой смерти (“Как у нас крокодилы и удавы”, — думаю). У этих, видимо, нет выключателя молодости, нечего и отключать. И у нас, человекоподобных (“это он-то человекоподобный — скелет пятнистый!”), со временем получается сходно. При повторных омоложениях мы возвращаемся уже не в юность, а в позднюю зрелость — как бы в возраст около сорока. И все грузнеем, тяжелеем, становимся этакими борцами-тяжеловесами, тело таскаем пыхтя, как бы в гору ползем. Ползаем, пока сердце выдерживает.

В. Значит, смерть неизбежна? — допытываюсь.

О. Смерть конкретна. Без причины никто не умирает. Смерть из-за выключателя молодости — первая причина, смерть из-за необратимых изменений — вторая. Разберемся и с ней справимся. Может, сердце надо ставить мощнее, может быть, рост мускулов и костей притормаживать. Я еще надеюсь дожить до такого открытия. У меня только шесть омоложений позади.

(“Шесть — мне бы столько! Значит, лет триста мне

подарят. Не составить ли план жизни на триста лет вперед? Сотню лет на изучение Звездного Шара... на отчет, лет двадцать. А потом? Сундуки времени. Вот богатство-то!”)

— А мы бессмертны, — вставляет Гилик. — У нас все агрегаты заменимы, даже голова и блоки памяти.

— Ты стареешь морально, не зазнавайся.

— И ты, Человек, стареешь морально. К удивлению, Граве поддерживает вертлявого кибера:

— Да, и мы устареваем, — вздыхает он.

Новый букет В — О.

В. Удлинение-уменьшение — выключение-переключение — это все простые, почти механические действия. Но есть задачи посложнее. Вот я некрасивый, а хочу быть красивым. Внешность мою хирург способен изменить?

О. Нет, это задача не для микрохирурга. Он не может же стесывать нос или волосы по одному подсаживать в брови. Тут должна действовать воля. Нужно, чтобы воля диктовала изменение тела. Вот непостоянноформные, помнишь, сиделка была у тебя такой породы, ты еще удивлялся, какие у нее ласковые руки, те могут отрастить сколько угодно рук и ног, любой длины, любого вида. Нам же, владельцам неподатливого, непослушного тела, надо укреплять, усиливать волю многократно... Чем? Тренировкой, гипнозом, энергогипнозом, мультипликаторами всякими. Как это выглядит? Сидишь, сидишь часами и думаешь сосредоточенно: “У меня растет третья рука, третья рука, третья рука...” И вырастает.

В. Третья рука?

О. Третья рука, нога, плавники, крылья, рога, шерсть, хвост — все, что потребуется. Вообще можно превратиться в любого зверя.

 

В. Как в сказке — и во льва и в мышонка?

О. Лев — пожалуйста, мышонок не получится. Череп у него маловат, мозг не поместится.

Ага, невозможно! Все-таки признался Граве в бессилии.

— А зачем превращаться в мышонка? — спрашивает Граве. — Чтобы спрятаться? Так лучше глаза отвести, внушить, что ты невидимка. Вот я у вас в Ленинграде, как правило, ходил невидимкой. Впрочем, можно внушить, что ты мышонок. Научить?

В. Ну а мертвых вы умеете оживлять?

(Рассчитываю на отрицательный ответ. Хоть что-нибудь должно быть невыполнимое.)

О. Если есть добротная матрица, оживляем. Это не труднее, чем изготовить копию по зафонограмме. Оживший безукоризненно помнит все, что было до момента записи. Все, что было после записи, пропало.

Хуже, если “объект” умер до изобретения матриц. Тут ищут волосы, личные вещи, бумагу, по которой водил руками, в надежде установить формулы ДНК, РНК и прочие. Это трудно... и делается редко. Счастья не приносит, больше огорчений. На нашей планете Хох мы восстановили великого поэта прошлых веков, такого масштаба, как ваш Шекспир. Но он был великим в свою эпоху, в новой показался напыщенным, многословным, старомодным. И несведущим даже, ему учиться пришлось заново. Обидно быть памятником самому себе, живым портретом бывшей знаменитости. Так что это делают редко.

Другое дело с современниками. Сапиенс отправляется на чужую планету, в опасную экспедицию, может погибнуть. Тогда для страховки снимают матрицу. Если путник не вернулся, можно восстановить. Но и тут он

помнит только предотъездное. Просыпается и спрашивает: “Меня восстанавливали, что ли? Значит, я погибал? Ну, расскажите о моей смерти”.

Глаза можно отвести, внушить окружающим, что ты лев, мышонок и невидимка. Можно стирать память и заполнять ее, как амбарную книгу. Возвратить молодость можно, оживить мертвеца можно, я сам семь раз уничтоженная и семь раз восстановленная копия самого себя. Машины создают свое машинное государство, другие машины копаются в моем сердце, чинят клапаны изнутри. И если завтра мне скажут: “Пойдем играть в футбол звездами и щекотать пятки господу богу”, — я не удивлюсь ничуть. Запасы удивления у меня исчерпаны, чувство сомнения атрофировано. Осуществимо все, если не сегодня, то завтра, не тем способом, так другим. А если возможно все, чему же удивляться?

Гилик напоминает, Граве предлагает, уговаривает, а я тяну меланхолично:

— Стоит ли время тратить?

Граве смотрит на Гилика, Гилик на Граве:

— Покажем Человеку полигон Здарга?

— Покажем полигон. А что же еще?

 

                                                                       СОДЕРЖАНИЕ

Часть 1

Дело о розыске исчезнувшего

Приглашение в зенит

Из космического блокнота

Восьминулевые

Из космического блокнота

Часть 2

Галактический полигон

Вселенские заботы

Астродипломатия

Диспут продолжается

Часть 3

Здарг

Яхта Здарга

И опять диспут

Мы предлагаем

Зенит — Земля