ВСЕЛЕНЕЦ

Ваша оценка: Нет Средняя: 5 (1 голос)

ВСЕЛЕНЕЦ

 

1. ИДЕЯ

 

Этот замысел из поздних. Он пришел в голову совсем недавно, когда я уже дописывал “Книгу замыслов”. На замыслах было сосредоточено внимание, я сразу же ухватился за новую идею, записал первые очертания, первые соображения, первые возражения и могу, пожалуй, проследить ход собственной мысли. Ведь это же тоже интересно — проследить, как складывается мысль.

Итак, 12 февраля поутру, лежа на полу, я занимался гимнастикой. Когда я был молодым, я утренней зарядкой пренебрегал, и так был здоров. Сейчас же не пропускаю ни одного дня, но, увы, упражнения не помогают ни на диване, ни на полу. Это брат мой, истовый поклонник йоги, настаивал на том, чтобы я делал упражнения на полу, по его мнению, пол повышает эффективность оздоровления на сорок процентов, так как через пол из матушки-земли на пятый этаж проникают в мою спину отрицательные заряды. Я слушаюсь, хотя результата не чувствую.

Правда, брат мой, как истый йог, кроме того умеет еще и не думать. Умеет не думать не только лежа на полу, но также и на прогулке, в троллейбусе, в очереди, в любой обстановке отключается, сосредоточенно дышит и глубокомысленно не думает. Вот это у меня не получается. Дышать-то я дышу, с самого детства дышу, каждую минуту раз пятнадцать, но при этом мысли у меня все-таки бродят, никак их не утихомирю. В результате зарядка растягивается на полчаса. Вдруг я обнаруживаю, что в голове что-то занятное, вскакиваю, чтобы записать, не забыть. А на чем же я остановился? Ногами махал или руками?

Вот и в то утро, лежа на полу (на коврике) и поднимая ноги поочередно, я не сумел обуздать мозг и думал о коэффициенте цефализации. Термин этот обозначает отношение веса мозга к весу тела животного, человека, в частности, процент нервной ткани в организме, иначе говоря. Само собой разумеется, высокий коэффициент — признак высокого развития, правда, у дельфинов он выше, чем у человека, а также, но мнению некоторых биологов, — признак долголетия, в чем я решительно сомневаюсь, по-моему, у срока жизни другие причины, но об этом будет еще сказано в другом замысле. Итак, сомневаясь, я перебирал мысленно виды, нет ли высокой цефализации у низших животных. И подумал (подтягивая коленки к подбородку), что, в сущности, самый высокий коэффициент у вирусов. Вирус на редкость экономно устроенное существо. Это гены, чистые гены, завернутые в белковую оболочку, живой шприц, набитый наследственным веществом. Вирус впрыскивает свои гены в клетку, они проникают в ядро и заставляют клетку работать на себя, плодить сонмища паразитов. Клетка питается, клетка обороняется, клетка копит энергию и тратит ее на монтаж молекул, клетка живет, но только ради вируса. Это молекулярный паразит заставляет ее работать на себя. Клетка — живое тело, а вирус — мозг без тела. Без тела! Естественно, процент цефализации у него очень велик. Больше, чем у человека, и больше, чем у дельфина.

Вообще в мире низших животных великое множество чудес, которые нам, млекопитающим, кажутся нелепыми и невозможными. Трепанги в минуту опасности выбрасывают внутренности хищнику: “На, подавись!” Морская звезда через рот выворачивает желудок, чтобы переварить устрицу, которую проглотить не в состоянии. Осьминог щупальцем преподносит подруге свои сперматозоиды в пакете, словно букет с цветами. Паучихи после свадьбы съедают на закуску молодого мужа. И вот еще один фокус: наследственность без тела, наследственность в чистом виде.

Но почему природа сработала такое только на самом низшем, на клеточном уровне? Почему не изобрела паразитов, которые, проникая в тело крупных животных, заставляли бы их действовать на пользу своего вида?

И если природа не изобрела такого на Земле, может быть, в космосе где-нибудь зародилось подобное? Ведь писали же мне йоги — не мой брат, настоящие йоги, индийские, была у меня в свое время переписка насчет долголетия с доктором трансцендентальных наук Бхактиведанта. И тот доктор прислал мне свою брошюру, где утверждалось, что умелые йоги могут летать на чужие планеты и там приобретают тело, пригодное для жизни на той планете. Никаких скафандров!

Чего же лучше? Прибыл на планету, поселился в теле местного животного.

На Земле природа не изобрела такого. Но космос безграничен.

Вот и тема.

Прибыли к нам пришельцы, этакие разумные вирусы. Никакие не нужны им “тарелки”, скафандры, маски. Вселились в человека, ходят по Земле, рассматривают.

Вселились! Вселенцы — из Вселенной и вселились. Подходящее название придумалось.

Стоит написать?

В мыслях все это было короче, я же не объяснял сам себе то, что читателю непонятно. Мелькнуло: “Коэффициент цефализации. У кого всех больше? Да у вируса, пожалуй. Выходит, что он самый умный. Почему же нет разумного вируса? У нас нет, а во Вселенной? Прекраснейший способ для звездоплавания. Пожалуй, идея!”

 

2. ВДОХНОВЕНИЕ

 

“Идея!” — сказал я себе. И шлюз приоткрылся в мозгу. Хлынули картинки и сценки. Отрывочные. Пока не увязанные, друг на друга набегающие, как волна на волну, ниспадающая на стекающую.

Чужое сознание в мозгу человека! Голова с двумя сознаниями? Вспомнилось: сознание раздваивается у психически больных. Был случай: в больном жили как бы двое. Один ничего не знал о другом, о двойственности узнал от посторонних. Потом двое писали друг другу письма и даже не очень одинаковым почерком, оставляли поручения, напоминали, наставляли.

Представилось: ночью встаю, сажусь за свой письменный стол, покрытый исцарапанным плексигласом, локти кладу на теплое органическое стекло, и моими руками он — вселенец — пишет мне... научился уже писать по-русски...

Свою комнату вижу мысленно, свой стол, себя представляю за своим столом. Почему себя? Потому что в отношениях с пришельцем любой герой прежде всего человек, потом уже мужчина, женщина, старик, ребенок. Позже я подумаю о конкретном герое, вылеплю его. Но сейчас я рассуждаю об отношениях чужака с человеком... и проще всего мне думать о себе, как о рядовом представителе человечества.

Но каким образом вселенские вирусы могли попасть в мою рядовую голову? Обыкновенный москвич, пожилой, неспортивный, несмотря на получасовую зарядку. Таких к космосу и близко не подпускают.

К космосу не подпустят, конечно. А к космонавтам? Космонавты традиционно бывают в нашем клубе после полета, делятся впечатлениями. Однажды я сам сидел в президиуме, рядом... не буду хвалиться, называть фамилии слишком уж известные.

Значит, можно описать знакомую клубную сцену, продолговатый стол, покрытый красной скатертью, справа от меня трибуна, там выступает с поздравлениями видный журналист с одутловатым лицом, постоянный космический корреспондент. Я во втором ряду рядом с космонавтом, тем самым. Он самый знаменитый и потому опоздал (“на части рвут”). Мне, случайному соседу, он показывает реликвию, камушек, подобранный... Где подобранный? На Луне, на Венере? Нет, лучше всего на комете. Редкая посетительница, не из числа заурядных... Я благоговейно щупаю частицу кометы, нюхаю, к уху подношу, даже лизнуть согласен. Легкий укол! Заражение произошло!

Ночью кошмары. Видится зал заседаний, скамьи амфитеатром, на них какие-то пузыри безголовые, пузатые, как синьор Помидор из “Веселых картинок”. Невнятные слова. Указка скользит по звездному небу...

Сейчас стараюсь честно описать то, что тогда в голову пришло. Схематичная картина была, черно-белая. С трудом удерживаюсь, чтобы не дорисовать ее и не раскрасить.

Наутро свирепая головная боль. Весь череп налит болью, при каждом движении боль переливается с одной стороны на другую. А во лбу, в одной точке сверлит, сверлит, сверлит. Это незваный гость располагается в чужом доме, врастает, вплетает свои синапсы в мои клетки. Но пока я не знаю ничего. Опустив занавески, лежу с закрытыми глазами. И пирамидон не помогает, и анальгин не помогает, сколько ни глотай.

Боль отпускает дня через два, следует очередное мученье. Не высыпаюсь. Как только ложусь, отключаюсь от дневных забот, закрываю глаза, он — незваный — начинает распоряжаться. Он поднимает мое тело, водит по квартире, заставляет перебирать вещи, для меня обыденные, для него любопытные, рассматривает книги, перелистывает самые мне ненужные, вслух читать требует, это он учится читать по-русски, язык изучает. На улицу выводит меня под утро. Улицы ему любопытны, дома, витрины. Днем что-то заметил, теперь тащит меня, хочет рассмотреть подробности.

Я этого ничего не понимаю, свои ночные похождения воспринимаю как сны, капризы, мне самому непонятные, как нервное напряжение или же как духоту в комнате. Весь в поту, невозможно улечься удобно. Спишь, но “сны” изматывают.

И от соседей узнаю, что брожу по ночам, мычу что-то несвязное, на вопросы не отвечаю. Лунатиком стал? Доктор прописывает снотворное. Глушу себя тройной дозой.

И сплю. И мозг не работает. И вселенец в мозгу мечется, не может меня поднять, воспользоваться моими глазами, моими ногами для осмотра нашей планеты.

Вот тогда-то он и вступает со мной в переписку. Он диктует моим рукам, я диктую своим.

Начинаются переговоры. Я объясняю, что я разумное существо (более или менее разумное с точки зрения житейской), что, как личность, я имею право на независимость, вполне самостоятельное поведение, даже на уединение. Мало ли что мне понадобится, вздумается делать без свидетелей. Может быть, мне захочется речь репетировать, выражение лица отрабатывать, для этого гримасничать потребуется перед зеркалом. Может быть, мне захочется в ванне понежиться, мозоли соскребать с подошвы. Зачем мне свидетели, рассматривающие мои пятки? Или... мало ли что бывает... целоваться буду. И надо будет помнить при этом, что тут же присутствует посторонний наблюдатель, который потом будет допытываться: “А зачем ты прикладывал губы к ее губам и еще причмокивал? А почему она покраснела и глаза опустила? А почему ты разволновался и залепетал что-то невразумительное? Объясни”.

Не хочу я никакого мозгового сожительства. Пусть убирается в свой космос, пусть выселяется вселенец непрошеный!

Он же старается меня прельстить, уверяет, что в умственном внутричерепном сожительстве нет ничего плохого, даже определенные преимущества. Вдвоем веселее, всегда есть возможность пообщаться, посоветоваться, поспорить, развлечь друг друга, помочь, предупредить об опасности, на мир смотреть общими глазами, двумя умами обсуждать. Обмен вселенским опытом, взаимообогащение. Они — вселенские вирусы — обследовали столько планет, в стольких телах пожили, столько накопили приключений. Тысяча и одна ночь! А если уж я такой неуживчивый, могу же я проявить вежливость, поделиться с гостем, уступить ему свое тело на три часа в день, на два часа... ну на один час хотя бы. А он мне за это...

Но я требую полного немедленного и безоговорочного выселения.

Он пытается бороться со мной. Психологическое истязание. Все время раздвоенность желаний: хочется спать и хочется встать. Надо работать, невозможно усидеть. Велю родным связывать меня, велю запирать и не слушаться, если я буду в дверь колотить, требовать, чтобы меня выпустили.

Где я возьму материал для описания раздвоенности? Ну это проще всего. Ведь все же мы во внутреннем борении. “Надо” против “хочется”, “хочется” против “надо”! Требования тела, требования привычек, требования интересов, требования моды и приличий... и при всем при том, будь добр, в восемь утра снимай табель в проходной.

Он меня терзает, я стою насмерть... И, в конце концов, начинаю думать о смерти, об альтруистическом самоубийстве. Ведь, по-видимому, я один такой зараженный вирусом. Убью себя и пресеку эпидемию вселенчества.

Он слышит мысли или догадывается. Он идет на уступки. Просит три дня сроку, чтобы подыскать себе другое тело. Я опишу красочные перипетии этого переселения. Вдруг лохматый жизнерадостный и простодушный пес по имени Чоп (Чомбе — полное имя), встав на задние лапы, начинает когтями скрести страницы “Занимательной физики”. Вдруг годовалый сынишка (лучше внук), мощно сотрясающий свою кроватку, раскрывает ротик и непослушным языком “мня-мня” пытается объяснить, что я неправильно понимаю, что такое черные и белые дыры. И я, всполошившись, кричу, пугая молодую маму: “Оставь младенца в покое, ребенок должен нормально развиваться!”

— Но у этого малолетка нет еще никакого сознания, у него пустой мозг, незанятая жилплощадь, — доказывает вирус.

— Уходи, уходи сейчас же!

В конце концов, я добиваюсь своего. Вселенец сообщает, что он покидает Землю окончательно. Где-то в созвездии Трапеции его товарищи нашли другую планету с совершенно пустоголовыми (то есть “пустомозгими”) существами, там вселение ничему не повредит. Он прощается, благодарит за гостеприимство, если можно назвать гостеприимством мое поведение, обещает никогда-никогда-никогда не трогать Земли и землян.

— Счастливого пути, удачи тебе, сговорчивый вирус! Даже жалко. Даже грустновато расставаться. Тесно было в одном черепе, а ушел — утрачено что-то.

Словно после развода. Была жена — ссорились, покинула — пустота осталась.

Хочется сказать: “Но ты пиши все-таки, присылай открытки из космоса, сообщи, как там устроился”.

И с трудом удерживаюсь, чтобы не добавить:

— В гости приходи время от времени. Для тебя всегда найдется уголок в черепе. Не чужой уже.

 

3. УВЯЗЫВАЮ

 

Все это промелькнуло в первое утро. Казалось: все готово, хоть сейчас садись и строчи.

Однако я давно уже знаю: это иллюзия готовности. Как только начинаешь писать, тут же выпирают огрехи: какие-то неувязки, противоречия, провалы. Ничего не поделаешь, таково свойство психики. Когда грезишь, рисуется интересное, приятное, ясное, выигрышное. Как только начинаешь излагать на бумаге, лезет то, о чем и не думал. На бумаге, как и в практической жизни, должно быть все полностью, не только приятное.

Начинаю увязывать. Это уже процесс основательный, медлительный.

Прежде всего — правила игры. Я — автор — имею право предложить любую фантазию, самую бредовую, если она требуется для моей темы, моей идеи. Но, использовавши свое право, “сбрендив” бредовое, я обязан в дальнейшем придерживаться этого бреда, а не другого. Правила игры читателю предложил я, но вынужден эти правила не преступать. Если в моих фантастических шахматах король ходит конем, а конь, как король, — на одну клетку, так они и должны ходить от пролога до эпилога... а иначе “чур — не игра”. И если фея в волшебной сказке обещает выполнить три желания, это любимые желания, но только три, а не тридцать три, не семь и не семьдесят семь. Три желания — это правила игры. Если не три, игра уже другая.

Сказочная фея не всемогуща, у нее хватает заряда на три желания. Даже черти не всемогущи, все мы отлично помним, как их легко обманывали на хуторе близ Диканьки.

Что же касается фантастики научной, в ней могущество ограничено еще и логикой науки, поэтому правила игры еще жестче. Ведь вирус мой — явно материальное существо, у него конкретные размеры и конкретные ограниченные возможности. И я обязан себе уяснить эти возможности прежде, чем читателю их объяснять.

Вселившись в мозг, этот нахальный паразит использует материальные возможности мозга, командует его клетками, питается кровью хозяина, растет за его счет. Стало быть, по химическому составу он близок к хозяину, во всяком случае, состоит из таких же атомов. Будучи ограничен в размерах (не больше микроба), вселенец ограничен и в содержании, в количестве наследственной информации, принесенной с собой.

Конечно, информацией он набит туго, так же как и земные вирусы. Записано в нем немало. Компактность генетической информации давно уже потрясает и ученых и учеников. Ведь в одной-единственной зародышевой клетке животного записана вся программа построения организма и почти вся (а у низших животных вся целиком) программа поведения, так называемая наследственная память. Многие фантасты, а также и некоторые ученые полагают, что в той же клетке отпечатаны молекулярной азбукой не только инструкции поведения, но и наследственные воспоминания, события жизни прапра и прапрапрапра... прапрапредков. (Читайте, например, “Межзвездный скиталец” Джека Лондона.) Но я лично, извините за нескромность, сомневаюсь, что зрительные мемуары поколений могут уместиться на генах. Соображение простейшее: если несколько биографий можно было бы целиком записать в одной клетке, к чему же сооружать мозг, где этих клеток около 15 миллиардов. Ну не все они отданы разуму, большая часть ведает физиологией, а из числа разума не все отведены памяти. Но все равно, для знаний, воспоминаний и личного житейского опыта человеку требуются сотни миллионов нервных клеток, а не одна. На одну всю биографию не запишешь.

По-видимому, в моем новоизобретенном вирусе может быть программа развития и действия для подавления и освоения чужого мозга... но готового сознания и высшего космического образования в нем нет. А откуда же берется это образование? Как он узнает вообще, что он не человек, а пришелец?

Допустим, в программе его развития предусмотрено построение этакого телепатического приемника-передатчика, даже, может быть, и радиопередатчика для связи с родной планетой или с кораблем-кометой. Первым долгом, укоренившись в чужой голове, он выращивает этакий биологический телеприемник, миниатюрную шишечку где-нибудь за ухом... и к нему идут картинки звездной жизни, которые он размещает в моих нервных клетках, свободных или даже занятых, беспардонно вышвыривая мои воспоминания, словно новый жилец, получивший ордер на квартиру уехавшего неведомо куда. Не спорю, в голове у меня много макулатуры, но я предпочел бы сам наводить порядок. Может быть, мне дороги некоторые мои ошибки и заблуждения.

Конечно, все подряд пришелец не станет выбрасывать, не решится ломать подряд. Ведь я нужен ему как гид и как извозчик. От беспамятного гида пользы мало.

Далее. Заставляя хозяина ходить, смотреть, читать, вселенец рассматривает мир его глазами, его ушами слушает. Стало быть, должен подключиться к органам чувств человека. Проще всего: вдоль его нервов проложить свою проводку подслушивания. Смотреть будет его глазами, трактовать по-своему. Два разума и два глаза. Видят одно и то же, оценивают по-разному, записывают каждый в разных местах мозга.

И, наконец, еще и третья задача стоит перед вселенцем — подчинить себе хозяина, подавить его волю.

Подавить-то проще всего. Это умеет делать даже современная медицина. И делала на Западе самым варварским способом — там вырезали или выжигали лобные доли мозга у слишком буйных или непослушных, неподатливых. Получали покорные безвольные полуавтоматы. Но я не дам такой мощи вселенцу. Пусть он спорит с героем, пусть герой борется, сопротивляется, отстаивает свое я, побеждает внешнее влияние иногда, а иногда и уступает. Здесь для фантастического сюжета я смогу использовать житейский материал. Кто же из нас не испытал внутренней борьбы между долгом и желанием, между своими желаниями и чужим влиянием? И для литературы эта внутренняя борьба интересна.

А если бы вселенец побеждал безусловно, тогда и сюжет был бы иной — не психологический, а медицинский: другие герои, врачи, очевидно, боролись бы за выздоровление обезличенного героя.

В общем, вроде бы все увязалось: и физиология вселенца, а психология хозяина мозга. Я даже спросил себя, почему же природа не изобрела разумные вирусы? Такое экономное существо!

Может быть, не успела?

Тут надо подумать об истории паразитов.

Вирус — паразит. Паразиты, естественно, появляются позже, чем кормильцы. Сначала добытчики, а потом уж нахлебники. Сначала должна была сформироваться жизнеспособная клетка, сложная, самостоятельная, поглощающая пищу, перерабатывающая, изготовляющая свои органеллы, запасающая и расходующая энергию, размножающаяся, а потом уже к ней мог пристроиться паразит-вирус, который садится ей на шею (то есть в клеточное ядро), заставляет себя кормить и размножать.

Сначала клетка, потом паразит клетки.

А клетки-паразиты (микробы) могли появиться только после того, как сформировались многоклеточные животные и растения.

А многоклеточные паразиты (глисты, например, а также, вши, блохи, комары) после того, как сформировались крупные животные-кормильцы...

Кстати, у червей и комаров нет уже стопроцентного паразитизма. Кормятся они за чужой счет, но все-таки размножаются сами, не заставляют, подобно вирусам, изготовлять свое потомство.

Почему же природа не изобрела на Земле разумные вирусы?

Не успела? Все-таки и разум существует не так давно.

Впрочем, не обязательно же залезать в мозг, чтобы распоряжаться чужим телом. Как мы знаем, на белом свете встречаются очень даже “разумные” паразиты, так называемые “далеко не дураки”. В череп они не втискиваются, но пудрить мозги умеют. ...А не столь разумные гнут горб, чтобы прокормить их, одеть понаряднее. Все необходимое получают человекообразные паразиты, правда, подобно глистам и комарам, размножаются они самостоятельно.

Видимо, разумный вирус не прижился бы на Земле. У него нет никакого преимущества перед человекообразными. Но вот для расселения по космосу он явно был бы полезен. Перефразируя Вольтера, можно было бы сказать: “Если бы этого вируса не было, надо было бы его изобрести”.

И уж, во всяком случае, следовало выдумать в фантастике, которая так много усилий и бумаги потратила, описывая межпланетные переселения.

Как хорошо: “...прилетаешь на чужую планету, приобретаешь тело, пригодное для жизни на той планете”.

И тут я запнулся.

И застрял.

Надолго, на несколько лет.

 

4. БЫЛО УЖЕ!

 

Застрял я потому, что начал припоминать что-то похожее в фантастике.

Прежде всего я подумал о “Жуке в муравейнике” братьев Стругацких. Там непонятные грозные и опасные Странники оставляют зародышевые клетки, из которых вырастают люди, неотличимые от земных, но запрограммированные на какую-то невнятную диверсию. Авторам и их осторожным героям с трудом удается избавиться от этих звездных диверсантов. Не совсем такое, но близкое. У Стругацких нет проникновения в мозг, но вселение на Землю осуществляют зародыши.

Несколько раньше вышла в свет повесть Снегова “Посол без верительных грамот”. Здесь вселенцы не подсылали зародыши, а воздействовали на гены людей. И рождались люди как люди по внешности, но подчиненные инопланетянам, их задания выполняющие.

А у Александра Мирера — вселение в мозг без оговорок. Его пришельцы, чтобы завоевать Землю, невидимо проникают в человеческие мозги, целиком подчиняют себе, так что видишь знакомых людей, а на самом деле это инопланетяне. К счастью, и у этих оборотней было свое ограничение: взрослых они подчиняли безоговорочно, но дети до 16-летнего возраста были им неподвластны. Так что с помощью этих несовершеннолетних, еще не развращенных кинофильмами, удалось справиться с вторжением.

Тут уже прямое сходство... и вселенцы и вселение. А потом стала припоминаться еще и классика. Я имею в виду “Орля” — рассказ Мопассана. Орля — невидимое существо, правда, не космического происхождения, а бразильского. Оно сильнее и мудрее человека, вообще грозит вытеснить людей. Орля целиком подавляет рассказчика, против воли своей он подчиняется диктату... все-таки взбунтовавшись, пытается сжечь угнетателя в своем доме...

Биографы видели в этом рассказе признаки надвигавшейся психической болезни, которая через несколько лет свела Мопассана в могилу.

Однако чем больше вспоминал я примеров, сходных и не очень сходных, тем больше убеждался, что тема моя все-таки заслуживает написания. В литературе такое правило: если подражаешь одному кому-то, это почти плагиат, а если десяткам и сотням, значит, вышел на вечную тему. В данном случае волнующая тема независимости своей воли, стойкости воли, борьба с чужой волей. И если тема волнует, не исчерпана она Мопассаном и Мирером, имею право и я писать при условии... при условии... при условии, что могу сказать новое и свое.

Есть у меня свое?

Есть, пожалуй.

И заключается оно в одном слове: “Жалко!”

 

5. ЖАЛКО!

 

“Даже жалко, — написал я на 89-й странице. — Даже грустно расставаться. Тесно было в одном черепе вдвоем, а когда гость ушел — потеряно что-то.

Словно после развода. Была жена — ссорились, покинула — в сердце пустота.

И хочется сказать, не жене, — вирусу: “Но ты пиши все-таки, присылай открытки из космоса, сообщи, как там устроился. И в гости приходи время от времени. Для тебя всегда найдется уголок в черепе. Не чужой”.

Жалко! — это и есть мое в знакомой теме. Умудренный возрастом, я знаю, что в нашем трехмерном мире односторонности не бывает. У всякого лица есть изнанка, а у всякой изнанки — лицевая сторона. Любые отходы для кого-то сырье, даже навоз и тот — ценное удобрение. Нагревание проводов — потеря тока, растрата энергии, на нагревании проводов работают электроплитки. Непрошеный мозг в мозгу — великое бедствие; всегда ли бедствие гостит в мозгу? Какое-то добавление к собственной жизни, вторая жизнь, свои впечатления, но и не только свои.

Так пускай же мой космический пришелец убирается прочь из моей головы... но не окончательно! Пусть оставит там свой биологический телеприемчик, выращенный из ткани моего мозга! Пусть посылает мне время от времени открытки, кадры из своих странствий, так чтобы, стоя в метро на монотонном пути из центра в Медведково или же сидя в еще более монотонной очереди за медицинской справкой о том, что я совершенно здоров, мог бы я развлекаться, разглядывая горы и скалы или заросли неведомой планеты или кометы, очередного автобуса вселенца.

Стало быть, часть вторая в повести о вселенцах будет называться “Чужими глазами”. И хорошо бы вселенцам попалась планета с занимательными тайнами, с человекоподобным населением. Но ведь на самом-то деле Галактика так безлюдна. Обидно будет, если гость моего мозга будет годами демонстрировать все одни и те же звезды на небосводе, а потом, когда мы с ним дождемся наконец прибытия на планету, покажет бурый туман и скалы, скалы в буром тумане.

Не лучше ли мне отправить его в путешествие по нашей Земле, такой разнообразной и многокрасочной?

В сущности, именно это и продиктовано логикой игры.

Вселенец попал на нашу планету случайно, как спора, летящая по ветру. Наверное, такие споры вселенцы раскидали по всей Галактике, большая часть их и не проснется никогда. Но он удачливый, оказался на жилой планете, должен ее исследовать всесторонне, побывать в мозгах не только людей, но и зверей.

Это еще один сюжет. Представим себе, что вселенец забрался не в мозг человека, а в мозг животного... кошки, например. Разговаривать-то ему с кошкой не придется, она все равно слов не поймет, но жизнь кошачью он проследит, кошачий взгляд на мир представит себе. Право же, любопытный вариант. Меня всегда интересовало, куда это отправляется с дачи мой кот, какие у него были за забором приключения, почему он облизывается, и кто разодрал ему ухо. “Мир глазами кота” — разве не настоящая глава?

И почему только глазами кота? Глазами слона. Глазами тигра. Глазами орла. Глазами дельфина — самого модного из зоологических героев.

Впрочем, о приключениях человека в теле дельфина я уже писал.

Глазами осьминога. Глазами тюленя. Глазами муравья...

Стоп! Тут я увлекся, перехлестнул. Глаза у муравья никудышные, несколько фасеток. Уж лучше бы глаза стрекозы. Но главное — вирус-то мой в голову забирался, мозг для своих нужд перестраивал, а у муравья какой мозг? Четверть булавочной головки, там и перестраивать не из чего.

Да и незачем, пожалуй. Если даже муравей и понимает что-нибудь, а вероятнее-то, не понимает ничего, только ногами перебирает, челюстями-жвалами щелкает, все, что он видит, у него воспринимается по-своему: не нога, а некий ствол, на него карабкаться надо. На неподвижный карабкаться, подвижный кусать, кислотой опрыскивать. Подвижное — неподвижное, большое — малое, вот и все восприятие.

Вероятно, нам достаточно было бы глаза муравья прикрепить к своему мозгу, следить, куда идет, что видит.

А для этого нет нужды внедрять в мозг хитрый вирус, нужно только на лоб муравью наклеить миниатюрный мини-мини-передатчик.

Проблема чисто техническая: телевизионная станция размером с полмиллиметра. Муравьиная антенна в качестве антенны.

На лоб муравью, на лоб червяку, карасю, змее, орлу, волку, слону, дельфину, шимпанзе...

Пусть они странствуют, ползут, плывут, летят, бегают по своим делам, а мой герой, посиживая в кресле перед экраном, будет сопровождать муравья, слона и дельфина, регистрировать их приключения.

Целая серия приключений: приключения муравья, приключения слона, приключения микроба в организме... если техника позволит.

Напрашивается и детективный вариант: враги налепили телепередатчик на лоб мухе, на лоб канарейке, на лоб любимой кошке генерала. Кошечка мурлыкает, ничего не подозревая, а передатчик-то работает. Пойди разгадай, как просачиваются секретные сведения.

Приключения Мурлыки — международного шпиона!

Передатчик можно налепить и на неживой предмет, следить за его перемещениями. Тогда получатся у меня “Приключения пиджака”, или “Похождения ботинка”, или же “Судьба книги”, лучше библиотечной, она по рукам ходит. А еще разнообразнее “Страсти рубля”. Вот уж у кого приключений вдоволь: столько раз его обменивают и разменивают, пропивают и заначивают, прячут, ругаются из-за него. Кочует и кочует он, вечный бродяга, из рук в руки, из кармана в карман, в разных кошельках прописывается на временное жительство.

Впрочем, замечаю я, что несколько отклонился от темы. Телепередатчики на вещах уже не вселенцы, а пассажиры бесплатные, зайцы своего рода. Вселенцы сживались со своим носителем, командовали или же спорили, а зайцы только едут непрошеными пассажирами, не с хозяином мозга, а возле него. Ну что ж, и это интересно по-своему. Серия: “Приключения вещей”.

И тема ветвится. Растет и растет список глав для будущей повести... уже не повести, романа. Часть I — “Непрошеный гость”. Часть II — “Чужими глазами”. Часть III — “Верхом на вещах”: “В чужом кармане”, “На чужой одежде”. Часть IV — “В чужих головах”.

Ведь вселенец не удержится, не только в мой мозг залезет... о чужих мыслях расскажет.

 

6. СОМНЕНИЕ

И тут возникает сомнение. Не техническое, этическое.

Допустимо ли?

Прилично ли без спроса лезть в чужую голову, не постучавшись? И даже постучавшись?

Моя голова — моя крепость. Замок из кости, не слоновой.

Мне доводилось уже разбираться с этой проблемой, когда я писал в свое время повесть об аппарате для чтения мыслей.

Вроде заманчивое изобретение, но невежливое, бесцеремонное, просто сказать. Любопытство тешит, но польза есть ли в нем?

Оказалось, что есть. Нет лица без изнанки, нет изнанки без лица. Три специальности нашел я, где аппарат был бы явно полезен.

Следователям — при допросе уголовных преступников.

Школьным учителям, особенно в младших классах. Вот объясняют они, втолковывают, но никак не доходит. Почему? Что не понимают малыши, что у них в голове не увязывается?

Ну и врачам-психиатрам, конечно, чтобы разобраться в путанице, царящей в головах больных, или полубольных, неврастеников, истериков, или воображающих себя больными. Вот на Западе принято, даже модно расстилать перед психоаналитиками свое грязное белье, грязные мысли то есть, поручать им угадывать, где пациент измарался впервые.

Но то врачи. Перед врачами все раздеваются догола. А кого попало не впустишь в свою голову... как и в комнату до уборки. При всеобщем чтении мыслей слишком много было бы обид.

Ведь мыслим-то мы начерно, грубее, чем говорим, топорно мыслим, грязно мыслим иногда, потом сами себя редактируем, можно ли сказать вслух и так ли мы хотели сказать. И тут нечего казниться, себя обвинять в неискренности. Ведь и я не пошлю в редакцию исчерканный черновик, постараюсь подобрать точные слова, выразительные слова, не первые попавшиеся, поищу, поправлю, перепишу начисто. Так и в житейском разговоре: порядок надо навести сначала. Прежде чем пустить гостей в комнату, убирают хлам; если не убрали — извиняются. Прежде чем пустить гостей в голову, убрать надо, порядок навести. Ту повесть я и назвал “Опрятность ума”.

А, кроме того, и не всякого пустишь в свою комнату... и в свою голову тоже. Кто знает, какие у него намерения, что он ищет в твоей искренности?

Пускай сначала свою голову покажет.

Но у меня — автора — исключительные права. Я сам создаю литературных героев, знаю их подноготную. И я гарантирую, что в чужой голове буду вести себя деликатно. С детства меня приучали отворачиваться, если вижу что-нибудь неприличное, не ухмыляться, не указывать пальцем на грязь, не вышучивать, не балабонить на всех перекрестках. Увидел лишнее, промолчи.

Никак не мог понять Азимова, который в одном из своих поздних романов посвятил целых две главы уборным планеты Аврора.

В конце концов, все мы ходим в уборную и не один раз в день. Это не самое интересное в жизни. А вот в голове у каждого есть интересное.

Утвердим часть IV — “В чужой голове”, но только для деликатного посетителя.

Глава за главой, глава за главой, и столько можно придумать еще. С некоторым ужасом смотрю я на распухающее оглавление. Неужели теперь я обречен всю жизнь до самого конца писать и писать приключения вселенца, приключения с продолжением и продолжение продолжения? Обречен мысленно перевоплощаться в муравьев и слонов, в пиджаки и рубли в карманах, в уголовных преступников, в психически больных, в неразумных детишек и описывать, описывать, описывать, что творится у них в головах.

Когда же это я успею все?

Вот потому я и обращаюсь к читателям, не в первый раз обращаюсь: подсобите мне, включайтесь, вообразите то, что пришло мне в голову...

И то, что не пришло.

Ветвистая оказалась тема. Сама диктует новые разделы. Вот еще один! Как же я упустил его раньше? Ведь интересный, самый интересный, возможно.

Какая программа была заложена в гены того вируса? Программа построения приемника из тканей моего мозга. Он и выстроил его и первым долгом получил воспоминания своего прежнего Я, потом программу исследований на новой планете.

Но этот приемник он же оставил в моем мозгу. В других мозгах строил заново.

Я получил все воспоминания звездожителя, а также возможность слушать их передачи о своей планете (или комете, или звезде, или газовом облаке). Могу слушать, могу им вопросы задавать.

Отныне я межзвездный справочник.

Человек-приемник.

Человек-радиостанция.

Связной двух миров.

Тема?

 

продолжение

[СОДЕРЖАНИЕ]