ДЕЛО КОМАНДОРА

Ваша оценка: Нет Средняя: 3.5 (6 votes)

ПРОСЬБА ОБВИНЯЕМОГО

“Ну что ж, пусть войдет,— подумал Кантов.— Пусть входит. Все равно... Только странно это звучит — следователь-защитник. А, все равно...”

Нет традиционно-пристального взгляда. Нет многозначительности в твердо сжатых губах. Нет того, нет этого... Нет, нет, нет...

Следователь-защитник согнулся, иначе проткнет головой потолок. Высота комнаты — около четырех метров.

“Он из этих,— думает Кантов и чувствует, как в нем просыпается ярость.— Я никогда не требовал по отношению к себе особого такта. Но в этом случае они бы могли догадаться...”

Густой голос, четкое произношение:

— У вас есть ко мне вопросы?

— Просьба,— говорит Кантов.— У меня есть просьба.

— Я уже понял. Хорошо. Вам назначат другого защитника. Но я мог бы ответить на ваши вопросы.

— Что успели выяснить в моем деле?

Секунда молчания.

“Ничего хорошего,— думает Кантов.— У этого существа реакции мгновенны. Он бы ответил сразу”.

— Первый случай отмечен двадцать седьмого апреля у человека, с которым за двенадцать часов до того беседовал ваш штурман. Он уловил сомнение Кантона и вынужден был рассеять его:

— Установлено точно.

Кантов вспомнил экраны в мелких пятнышках, голубые капельки, повисшие на крестиках делений. Одна камера очищения, другая, третья... Энергетический душ, ионный, кониционовая ванна, магнитный фильтр... А за стенами космического корабля — зеленые травы, пахнущие травой, и леса, шумящие по-лесному... Но он не выпускал своих ребят, он гнал их из одной камеры в другую... А теперь этот говорит... Какого черта?!

Гневный взгляд Кантона был устремлен на дверь, за которой исчезал гигант.

“Обиделся? Тем лучше. Привык тут решать за людей их дела...”

Раздражение не давало Кантову расположить факты в цепочки, а затем свести их воедино и посмотреть, что получится. Он выключил кондиционеры, ударом ноги отшвырнул кресло, готовое услужливо изогнуться, чтобы принять форму его тела. Щелкнул четыре раза подряд регулятором видеофона, спроектировал изображение на стену.

— Вызываю Совет..

Невозмутимое лицо дежурного.

“Привычно невозмутимое”,— думает Кантов. Как он ни сдерживает себя, его голос звучи” резче, чем ему бы хотелось:

— Прошу Совет назначить мне другого защитника. Человека.

Как видно, дежурный ожидал услышать именно это и спокойно возразил:

— Он тоже человек.

— Он называется... человеком,— четко произнес Кантов, придавая своим словам иронический оттенок. Дежурный неожиданно рассердился:

— Да, человек рождается, а не синтезируется в лаборатории. Если вас устраивает такое принципиальное различие — пожалуйста. (Он произнес “принципиальное* таким же тоном, как Кантов — слово “называется”.) Но если вы скажете, что это машина, хотя в ней есть и белковые части, то я отвечу, что она понимает и чувствует не меньше нас с вами. К тому же одно немаловажное обстоятельство — полная объективность...

“Нет, он не злится,— понял Кантов.— Он делает вид, что зол, считая, что так меня легче убедить”.

— Вы напрасно обиделись на Совет,— продолжал дежурный.— Дело о карантинном недосмотре ведут восемь следователей-защитников. Шесть из них занимаются врачами карантинного пункта, один — врачом ракеты и один — вами. Причем, по моему мнению, лучшего следователя не найти.

“Пусть это существо понимает и чувствует, как мы. Но разве ради него я летел в космос? Ради него сотни раз рисковал жизнью? Ради него потерял свое время, а вместе с ним родных, друзей, современников? Да, современников — только теперь я по-настоящему понял смысл этого слова. И ты хочешь, чтобы после всего того меня судил он?”

— Вернемся к моей просьбе.

На один лишь миг на лице дежурного мелькнула растерянность.

— Я доложу о вашей просьбе Совету.

НЕОПРОВЕРЖИМЫЕ ФАКТЫ

— Меня зовут Павел Петрович.

Кантов крепко пожал прохладную сухощавую руку и впервые за много дней почувствовал себя уверенней.

Новый следователь-защитник сразу же понравился ему. Худой и длинный, как жердь, энергичная, подпрыгивающая походка, быстрые, резкие движения. Такой, уж если взялся за дело, времени зря терять не станет.

— Садитесь,— предложил Кантов.

Он хотел подвинуть кресло, но не успел. Едва подумал об этом, как оно само выкатилось из стенной ниши и, расправившись, остановилось перед Павлом Петровичем.

“Провалились бы вы, услужливые вещи!” — мысленно ругнулся Кантов. Иногда в комнате карантинного отеля он чувствовал себя каким-то безруким.

Павел Петрович опустился в кресло, закинул ногу за ногу.

— Познакомился с вашим послужным списком,— сказал он и стрельнул взглядом в Кантова.— Убедился, что вы человек опытный.

Кантов не мог определить, какое значение вкладывает защитник в слово “опытный”.

— Однако факты неопровержимы. Ваш штурман умер от асфиксии-Т через полторы недели после того, как вышел из корабля. Спустя двенадцать часов у врача, который его осматривал, появились признаки той же болезни. Именно так началась эпидемия.

Он умолк на несколько минут, ожидая, не захочет ли Кантов возразить. Вздохнул, усаживаясь по-иному, переменил ногу, и кресло послушно изменило форму.

— Ракета пробыла в приемной камере спутника восемь дней. Три лишних дня — по вашей просьбе. Почему?

Павел Петрович смотрел куда-то в угол. Может быть, он не хотел увидеть на лице Кантова замешательство.

— Мы решили еще раз пройти цикл очищения,— ответил Кантов.

— Вас что-то беспокоило?

— Нет.

— Значит, это была интуиция?

— Всего лишь перестраховка.

Могло ли случиться, что штурман не окончил цикла?

— Нет, не думаю...

“Штурман мог выйти из камеры раньше, чем зажглась контрольная лампочка,— думает Кантов.— Но ведь потом была еще одна проверка...”

Павел Петрович вынул из кармана магнитофон, подбросил его пару раз, потом двумя пальцами помял мочку уха — его руки никак не могли угомониться.

“Он прошел такой страшный путь в космосе! — думал Павел Петрович.— И вот результат: большинство добытой им информации устарело, а сам он обвиняется в тяжелом преступлении. Хотелось бы поверить в его невиновность, но как иначе объяснить начало эпидемии?” Сказал:

— Сегодня, между прочим, большой футбол...

— Обязательно посмотрю,—поддержал игру Кантов, улыбнулся: — Давненько не видел ничего подобного.

И до этой улыбке защитник понял, каково ему на самом деле. “Я вам верю”,— хотел сказать Павел Петрович, но не смог солгать.

Выскочил из кресла, как из кабины, по старинному обычаю крепко пожаал руку подзащитному.

— Не беспокойтесь. Сделаю все, что смогу.

Через несколько секунд эскалатор вынес его к подъезду отеля.

Павел Петрович огляделся по сторонам и вынул карманный видеофон. “Как там Надя?” — с тревогой думал он.

У его жены утром появился мокрый клокочущий кашель. Так обычно начиналась асфиксия-Т. Кончалась она в 98 случаях из ста смертью.

ОТЕЦ И СЫН

— Здравствуй, Отец!

— Рад тебя видеть, Петр. Что-нибудь случилось?

— Почему должно было случиться? Быстрый любопытный взгляд исподлобья.

— Уже научился хитрить?

Морщины у глаз на сухой коже, как трещины на холсте. Иногда кажется, что за тобой следят глаза портрета. Думает: “Ему всего лишь два года, а уже... Впрочем, если учесть все, что записано в памяти, то ему тысяча или десять тысяч лет...”

— Отец, я был у командора Кантова...

Думает: “И все же странные существа эти люди. Вот у Отца нет ни рентгеновского, ни гамма-видения, ни телепатоусилителей, а он словно читает мое состояние. Иногда кажется, что дело тут не в одном лишь опыте...”

— Знаю. Он отказался от твоей помощи.

— Да, Отец. Он хочет, чтобы его защищал человек, рожденный природой.

— Ты обиделся?

— Нет. Но его дело очень сложно.

— Ты обиделся?

— В его деле нужна полная объективность.

“Почему он лжет?” Раздражение, накопившееся за несколько дней, искало выхода.

— Ты обиделся?

“И все же даже Отец не может понять... Впрочем, он не виноват в этом”. Вслух:

— Обидели его. Отец. Я чувствую его боль.

— Но он не хочет, чтобы ты вмешивался в его дело.

Раздражение все еще росло.

— Это не только его дело.

— Что ты хочешь?

“Неужели он опять избежит прямого ответа?”

— Отец, разреши мне побывать в очаге эпидемии.

“Может быть, где-то в блоках ассоциаций возникли неожиданные контакты? Слишком уж много эмоциональности”.

— Зачем?

— Доказательство невиновности командора Кантова надо искать там. Петр заметил, как задрожали губы Отца, сдерживая слова, о которых потом надо было жалеть. “Он очень раздражителен сегодня”. Петр легким усилием воли включил органы гамма-видения. Он внимательно рассматривал Отца, но одновременно думал и о Кантове и о загадочном возбудителе болезни:

“Вот у гипофиза Отца появляется фиолетовое мерцание. Это ненормально. А причина? Воспалена ткань вокруг нервных волокон, ведущих к гипофизу? Надо исследовать, нет ли других нарушений”.

“Командора нельзя винить в том, что он отказал мне. Он сын своего времени. Но если бы я не помог ему, если бы обиделся, моя вина стала бы безмерной. Я ведь могу смотреть со стороны и знаю, как это выглядит...”

“Микробиологи сообщили: возбудитель похож на обычного стафилококка, но у него имеются жгутики. Жгутики — возможность самостоятельного передвижения. У обычных кокков ее нет. Не это ли причина бурного течения болезни?”

— Если ты не прекратишь вмешиваться в его дела, это превратится в унижение для тебя,— испытующе сказал Отец.

“Это ничего не значит для меня. Для них это означает очень много, а для меня — ничего. Не стоит и думать об этом. Гораздо важнее — фиолетовое мерцание у гипофиза. Когда Отец злится, оно вспыхивает ярче...”

“Кантову было очень трудно и обидно. И все же он держался здорово. Как видно, гордость тоже каким-то образом входит в высшую целесообразность. Это интересная мысль. И если она подтвердит ся, то и мне нужно выработать такое чувство”.

“Возможно, какой-нибудь штамм кокков мутировал. Надо выяснить близкие формы. Тогда можно будет определить исходный штамм. Но для этого мне лучше всего са мому побывать там”.

Он решился напомнить:

— Я жду ответа. Отец.

Вспышки гвева не получилось. Человек устало проговорил:

— Ну что ж...

КОНСУЛЬТАЦИЯ ПРОФЕССОРА САУКАЛЬНИСА

— Где найти профессора Саукальниса?

— Там! — Рука стремительно вытянулась, указывая направление. А сам человек даже не поднял головы, углубившись в расчеты.

Но Павел Петрович не уходил. У него болели ноги и шумело в голове. “Этот Центр похож на сумасшедший дом,— думал он.— Тысячи больных с одной идеей фикс”.

— Пока не объясните, как разыскать профессора Саукальвиса, не уйду,— непоколебимо заявил он.

Человек озадаченно воззрился на него, с трудом отвлекаясь от своего дела и соображая, чего хочет этот нахал. Но вот его глаза слегка прояснились, и ов проговорил:

— Подымитесь на следующий этаж, вторая комната справа. Павел Петрович толкнул дверь — она не открывалась. Он позвонил и услышал голос автомата:

— Профессор Саукальнис вылетел в Танганьику на биостанцию номер семь. Вернется через два дня. Что передать?

Павел Петрович промолчал. Миновав эскалатор, он сел в скоростной лифт. Только оказавшись на улице, передохнул, вызвал по видеофону станцию.

Через несколько минут его накрыла стремительная тень, закружилась — и вот уже круглый, похожий на батисферу гравилет втянул трубы и гостеприимно раскрыл дверь. Павел Петрович опустился в кресло, почувствовал, как в подушки за спиной поступает воздух. Кресло качнулось, приняв форму, удобную для пассажира. Это значит, что анализаторы уже успели послать в вычислительное устройство данные о весе, росте, фигуре пассажира. В щитке, закрывающем пульт, появилось окошко, из него, как грибок, выросла трубка диктофона. Она закачалась перед лицом Павла Петровича и остановилась.

Следователь подтвердил курс, назвал скорость. Автомат переспросил:

Извините, какая скорость?

— Предельная.

— Прошу выпить аэдин и пристегнуться дополнительными ремнями. От аэдина Павел Петрович отказался, а дополнительные ремни пришлось пристегнуть.

Дверь захлопнулась, и тотчас на центральном экране появилось светлое пятно. Оно пульсировало, выпустило луч, метнувшийся на боковой экран. Павел Петрович почувствовал, как холодной каменной тяжестью наливается тело, как холод подступает к горлу. “Не в первый и не в последний раз”,— подумал он и потерял сознание. А когда очнулся, перед его глазами танцевали желтые и красные круги.

— Заказ выполнен,— сказал автомат.— Полет вы перенесли на восемь и двадцать один по шкале Венцеля. Пожалуйста, взгляните на экран слева и примите таблетки.

Пластмассовая трубка потянулась к его рту и, как только он разжал губы, угостила его таблетками. Желтые и красные круги исчезли, и сквозь открывающуюся дверь Павел Петрович увидел прямоугольник ландшафта с высоченными травами и низкорослыми пальмами. Неподалеку от места посадки возвышался десятиметровый ствол банана с тяжелыми гроздьями плодов, и не верилось, что это растение не дерево и даже не кустарник, а всего-навсего многолетняя трава. Небо было густым и ленивым.

“Синий сверху и зеленый снизу”,— вспомнил Павел Петрович стихи Багрицкого и вышел из гравилета. Он убедился, что аппарат точно выполнил заказ и доставил его к самой биостанции, расположенной неподалеку от Дар-эс-Салама, на берегу океана.

Навстречу Павлу Петровичу уже спешил негр в оранжевом шлеме.

— Я следователь Совета, мне нужен профессор Саукальнис,— сказал Павел Петрович.

— Пойдемте, я провожу вас.

Профессора они нашли на берегу океана. Он готовился отплывать на катере.

— Не могли бы подождать часок? — попросил он Павла Петровича.— Ведь чтобы ответить на ваши вопросы, мне придется потратить больше времени.

— Не могу,— ответил следователь.— Меня ждет человек. Каждую минуту он — обвиняемый.

Профессор махнул кому-то рукой, показывая, что придется подождать с выходом в океан.

— Давайте сядем в тени,— предложил он Павлу Петровичу. Несколько минут профессор молчал, что-то обдумывая. Переспросил:

— Итак, хотите знать, абсолютно ли надежен биологический карантин ракеты типа “В-911”?.. Я хорошо помню этот тип конструкции. Ведь для вашего подзащитного, насколько я понимаю, лучше было б, чтобы я ответил “нет”. А мне придется ответить “да”. Если все условия карантина соблюдены, инфекция не выйдет за вторую обшивку ракеты. В ее конструкции было много недостатков, но в этом отношении...

— Благодарю вас, профессор, до свидания,— сказал Павел Петрович, вставая с песка, и, отряхиваясь, пошел к гравилету.

Через несколько минут он оказался за сотни километров от Африки.

ТРАГЕДИЯ НА “ПЛАНЕТЕ МИКРОБОВ”

Этот человек, геолог и химик, был очень похож на Кантова. Очевидно, годы полета наложили на них один и тот же отпечаток. Так супруги за долгую совместную жизнь становятся постепенно похожими друг на друга.

Спустя минуту после знакомства Павел Петрович уже проанализировал, чем они похожи. Фигура — слегка согнутые и опущенные вниз плечи, бугристые, непомерно развитые мышцы груди и спины. Оранжевый загар. Постоянно прищуренные глаза, привыкшие быть в напряжении. Оценивающий, настороженный взгляд словно спрашивает: что ты такое, чего от тебя ожидать?

А что отличает их друг от друга — геолога и химика Истоцкого от командора Кантова? Форма носа или рта? Носы у них разные, а рты одинаковы: с крепко сжатыми, будто окаменевшими губами. У Истоцкого чуть темнее волосы, чуть выпуклей лоб. Очевидно, лицо подвижнее. И подбородок у геолога не острый, как у Кантова, а более полный, с разделяющей впадинкой.

Но было еще какое-то различие — основное. Павел Петрович это чувствовал, а определить не мог. Это раздражало его.

Зажглась лампочка на столе, и запищал сигнал. Истоцкий нажал ва клавишу, автоматически открывая дверь. Просторная комната сразу стала тесной: в ней появился Петр.

Истоцкий удивленно смотрел на него, готовясь задать вопрос. Павел Петрович предупредил его:

— Это мой коллега.

“Ну и ассистенты теперь у следователей!”,— подумал Истоцкий, с уважением глядя на ручищи гиганта.

И вдруг Павел Петрович понял, в чем главное отличие геолога от командора Кантова. Не в цвете волос, не в лице... Незначительная, казалось бы, деталь: у Истоцкого небрежно застегнута куртка, из-под нее выбивается сорочка в желтую клетку. И сразу же вспоминаешь, как на все “молнии” была наглухо, под подбородок застегнута куртка обвиняемого Кантова.

— Расскажите о командоре. Какой он человек? — попросил Павел Петрович.

— Кто же может рассказать о человеке? Да еще о таком, как наш командор? Если я скажу, что он умный, волевой, смелый, то это ведь и так понятно. Будь он другим, как бы он стал командором?

Рука Истоцкого, словно существуя сама по себе, застегивала и расстегивала “молнию” куртки. А в глазах, в самой глубине их вспыхивали и лопались, как пузыри, воспоминания, на которые никто, даже следователь, не смел посягнуть.

Павел Петрович уже понял, чего ему не добиться от Истоцкого. Оставалось выяснить, чего он сможет добиться.

— Пусть будет так,— сказал следователь.— Я же не писатель, и меня не интересует образ командора и всякие там интимные подробности. Мне важно знать об одном: он умел быть жестоким?

Павел Петрович не очень надеялся, что Истоцкий поймет вопрос. Но геолог понял, подался вперед, заглядывая в глаза следователю, чтобы убедиться, правильно ли понял. Павел Петрович поспешил уточнить:

— И еще одно... Мне говорили, что у тех, кто улетает в дальние рейсы, тоска по Земле возрастает во много раз...

По выражению лица Истоцкого он понял, что совершил ошибку, переборщил. Но отступать было поздно.

Рот Истоцкого насмешливо искривился. Только рот — глаза в этом не участвовали.

— Вы хотите знать...— начал он, и это “вы” звучало, как “вы, которые не были там”.

“А может быть, и хорошо, что он разозлился”,— мелькнула мысль у Павла Петровича. Следователь взглянул на Петра. Лицо гиганта оставалось невозмутимо-доброжелательным.

— Ладно,— сказал Истоцкий и словно отсек какую-то мысль.— Если вы хотите узнать о тоске и жестокости... Вы никогда не мечтали встретиться с теми, кого называют братьями по разуму? А теперь представьте, как стремятся к ним те, кого послали их искать. Да еще после многих лет полета в черной пустоте с никчемушными астероидами, метеоритами, всякими там звездами...

Он метнул взгляд на Павла Петровича, на Петра...

— И вот, наконец, планета. С разреженной атмосферой. Большой процент метана. Почти горючая смесь. Мы уже начали привыкать ни на что не надеяться. И, как бывает в романах, вдруг... Пирамиды... Да, мы увидели пирамиды. Метров по семьдесят — восемьдесят в вышину, безупречно правильной формы. Запустили телезонды. У подножия пирамид виднелись отверстия, похожие на выходы туннелей. Командор приказал запустить информационные автоматы — передатчики линкосов. Когда все программы исчерпались, мы начали импровизировать. Шли часы... Нам никто не отвечал.

Тогда в путь отправились автоматы-разведчики. Они спустились в туннели.

Истоцкий больше не обращал внимания на слушателей. Он словно вспоминал для себя:

— Шесть роботов по шести туннелям двигались, разведывая планету. Стены туннелей светились. Они были покрыты затейливыми орнаментами, выложены мозаикой из овальных бляшек, похожих на панцири черепах. Роботы брали пробы со стен, исследовали их состав. Выяснилось, что бляшки состоят из колоний микробов. Впрочем, разумные обитатели планеты могли для внутренней отделки туннелей использовать микробы.

Наконец, первый робот передал, что туннель, по которому он двигался, закончился тупиком. Здесь мозаика была иной, меняла рисунок. Вместо бляшек на стенах сверкали отдельные точки размером с булавочную головку. Они тоже состояли из микробов, но другого штамма.

Через полтора часа после первого второй робот доложил, что его туннель также окончился тупиком. Через сорок минут о том же доложил третий робот, затем остальные. И в конце каждого туннеля ослепительно сверкали “булавочные головки”.

Выяснилась любопытная деталь. У одного из роботов произошла неполадка с освещением. Исправляя ее, он несколько раз переключил свои прожекторы. И вот через несколько минут стена туннеля замерцала точно в таком же ритме, повторяя вспышки прожекторов. Это могло быть случайным совпадением. Мы передали команду роботам повторить вспышки. И снова, как эхо, во всех шести туннелях стены ответили пульсирующим мерцанием, повторили порядок вспышек.

Знаете, о чем мы подумали? Ну, конечно. Мы искали их и во всем видели проявление их деятельности. Наш молодой биолог Антон попросил у командора разрешения отправиться в вездеходе на разведку. Я хотел идти вместе с ним. Командор сказал: нет.

Мы повторяли сигналы, каждую минуту ожидая ответа. В конце концов нам начал чудиться ответ в треске шаровых сиреневых молний, возникающих в атмосфере этой планеты.

Назревал протест. Мы потребовали Чистилища. Командор оттягивал его. Он верил в свою правоту и надеялся, что время докажет ее.

Командор сказал:

Это — ваше право. Но по Уставу в данной ситуации, а она соответствует параграфу А-7, я имею право на двое льготных суток. Итак, пока они не истекут, вам не переизбрать меня и не отменить моего приказа. Ни одни человек из ракеты не выйдет. Прошу всех разойтись по своим местам и заняться работой!

Его расчеты оправдались. За двое суток ваш азарт остыл, а аа третьи стены туннеля, приняв наши сигналы — схему солнечной системы,— ответили иной схемой. Они скопировали наши обозначения, но расположили их по-иному. Центр, или то, что мы принимали за центр,— белое яркое пятно,— размещался на периферии чего-то похожего на рукав.

Мы еще ничего не понимали, когда наш кибернетик Семенов сказал:

— Это схема туннеля. Так они изобразили туннель. Ему начали возражать, и он предложил:

Давайте передадим их схему туннеля, как мы ее представляем, и убедитесь сами.

На этот раз мы получили веское подтверждение правоты Семенова — тысячи раз повторенное изображение туннеля на всем протяжении мерцающих стен. Но это снова была только отраженная копия наших сигналов — от себя они ничего не добавили к ней.

Командор закрылся в каюте с Семеновым, и сутки мы их почти не видели. Они разработали программу сигналов, основываясь на свойстве неизвестных существ отражать и повторять информацию.

Некоторого успеха мы добились на тридцать второй передаче. Их реакция была по-прежнему очень похожа на эхо, но из всей информации они выбрали те части, которые можно было использовать для ответа.

Разговор выглядел примерно так:

“Начинаем передачу. Вы ее принимаете?”

Они:

“Принимаем”.

Мы:

“Где вы находитесь? Туннели ведут к вам?”

Они:

“Туннели ведут”.

Мы:

“Туннели кончаются тупиками. Может быть, это не тупики, а перегородки? Чтобы продолжить путь к вам, нужно пробиться сквозь них?”

Они:

“Тупики”.

Мы:

“Но где же вы находитесь? Если мерить путь вышиной самой большой из ваших пирамид, сколько таких отрезков до вас?”

Они:

“Туннели”.

Мы:

“Какую форму имеете вы? Какую форму имеют жилища, в которых вы находитесь?”.

Они:

“Туннели”.

Н дальше на все наши вопросы они отвечали одним обозначением — “туннели”.

Честно говоря, я подумывал тогда, что они или мы что-то не поняли в системе обозначений, но командор думал по-иному. Он уже догадывался, в чем дело, и сразу же принял меры. Он спас жизнь всем нам. Нет, не всем...

Истоцкий внимательно посмотрел на слушателей, кивнул головой Павлу Петровичу, будто говоря: вот так-то... Затем продолжал:

— Командор спросил, кто принимал двух роботов, вернувшихся из туннелей. Оказалось, Семенов. Он поручился, что роботы прошли полный карантин, а сейчас стоят в грузовом отсеке, в изолированной камере. Семенов добавил, что к ним никто не притрагивался. Он забыл лишь сказать, что проверял дверь камеры и касался ее руками.

Теперь командор закрылся в каюте с Антоном, биологом. Я видел, как на одном из контрольных экранов-пультов зажигались огоньки, как плясала стрелка камеры перепада. Это командор и биолог включали мезонные и нейтронные микроскопы, установки для энергофореза, анализаторы фракций...

Выйдя из каюты командора, Антон выглядел растерянным. На наши вопросы он отвечал односложно: “Сейчас, сейчас, погодите”,—а сам о чем-то напряженно думал, что-то пытаясь осознать.

Затем качался новый “разговор” с жителями планеты. Командор передавал:

“Если мы вас правильно поняли, вы находитесь в туннелях?”

Они ответили:

“Туннели”.

Командор:

“Или же вне туннелей?”

Он показывал им разные геометрические фигуры — треугольник, круг,— но они в ответ передавали лишь одни рисунок, который должен был означать — туннели.

Командор:

“Форма ваших тел — туннели?”

“Туннели”.

“Ваши жилища?”

“Туннели”.

И тогда на контрольном телеэкране возникла в четком рисунке догадка командора, переданная на стены туннелей. Мы увидели в тысячи раз увеличенное изображение микробов, обнаруженных в “ракушках” и “булавочных головках”. В ответ на стенах туннелей замерцали миллионы таких же изображений.

Командор созвал всех нас на ОС — общий совет. Он сказал:

— Итак, всем ясно, что эти существа — колонии микроорганизмов. Антон предполагает, что они по уровню развития находятся где-то между человеком и муравьем. Это, конечно, очень неточное сравнение, но точного в данной ситуации не найти. Если судить по возможности переработки информации, то они, кажется, способны скорее подражать, чем проявлять инициативу и творчество. На своей схеме они выделяли пятном место, где находятся “булавочные головки” — будем их пока так называть. Если следовать гипотезе, предложенной Антоном, и проводить аналогию с муравьями, то можно предположить, что эти штаммы являются главнейшими — маточными, а те, что содержатся в “ракушках, выполняют обязанности “рабочих” — добытчиков энергии и веществ, необходимых для жизни. В то же время, возможно, “булавочные головки” могут осуществлять роль своеобразных “клеток мозга”. Выяснением всего этого мы и займемся.

Командор медленно поворачивал голову, стараясь каждому из нас заглянуть в глаза, и говорил:

— Еще раз предупреждаю о строжайшем выполнении параграфа седьмого пункта “А”. Соблюдать полную осторожность. Это существа с иным способом переработки информации, с иными свойствами. Пока мы не получили более полных сведений об их образе жизни, запрещаю покидать ракету и прикасаться к предметам, которые роботы доставят извне, и к самим роботам.

Последняя часть его приказа, как оказалось, была лишней. Не прошло и суток, как телепередачи из всех шести туннелей внезапно прекратились. Мы послали роботам приказ вернуться. Но они не выполнили его.

— Шесть роботов одновременно...—сказал Семенов и с сомнением покачал головой.—Это не похоже на обычные поломки. И не напоминает дружеских намерений. Скорее всего они уничтожили роботов или каким-то образом присвоили их.

У него была привычка тыкать в слушателей пальцами, как будто это делало его доказательства весомей. И вот когда его длинный указательный палец уперся в мою грудь, я заметил, что ноготь на нем синий, словно его придавили.

— Ты, кажется, ушиб себе пальцы о слушателей,— пошутил я, и он невольно взглянул на свой указательный, а потом на остальные пальцы. Ногти на всех были синими, как лазоревые камешки.

И, знаете, первым придал этому значение он. Именно он, а потом уже доктор и командор. Может быть, Семенов вспомнил, что притрагивался к дверям камеры, где стояли те два робота. Первым делом он решил проверить, что стало с ними.

Вместо роботов мы увидели на экране две кучи трухи. Зато стены камеры мерцали и переливались, словно в них были вкраплены алмазы и рубины.

Как вы понимаете, первым делом Семенов отизолировался от всех нас. Вместе с ним, вопреки указаниям командора, остался доктор. Командор ничего не мог поделать: в данной ситуации параграфы Устава давали врачу широкие полномочия. Но уж остальным участникам экспедиции командор запретил даже касаться двери каюты, где находился больной. Еду Семенову и доктору доставлял транспортер, причем та часть его, которая входила в каюту, всякий раз отсекалась и ликвидировалась.

Через несколько часов доктор сообщил, что все средства, которые имелись в его распоряжении, бессильны. Микробов ничто не брало. Существа, выжившие в условиях этой планеты, неуязвимы. Состояние Семенова ухудшалось, повысилась температура, появились признаки удушья...

Павел Петрович незаметно подал знак Петру — асфиксия-Т начиналась с легкого удушья, которое быстро нарастало.

— Как это ни странно, доктор не заразился от Семенова. Да и у кибернетика наступило облегчение, спазмы в горле прошли. На память о болезни остались только синие ногти. И еще одно: титановый перстень, который он не снижал с пальца,— память о ком-то,— рассыпался в прах.

Мы понимали, что радоваться рано: болезнь могла возобновиться у нашего товарища с новой силой, возможно, она протекала приступами.

Командор все эти часы был угрюм и молчалив. Он вызвал меня и приказал прощупать ультразвуковыми и мезоннымв лучами стенки камеры, где находились две груды металлической трухи — остатки роботов.

Представьте себе мое состояние, когда зеленый луч на шкале мезомикроскопа начал рисовать пятна, показывая образовавшиеся в стенах камеры эрозии и поселявшиеся там колонии микробов. Мы попробовали применить против них ионный душ, различные жидкости — ничто не помогало. Появлялись все новые и новые колонии. Они питались металлом, росли на нем быстрее, чем бактерии на агаре.

Командор торопил Антона, выяснявшего структуру микробов. Исследования затруднялись тем, что наш биолог был знаком с объектом лишь “заочно” — через целую цепь передач с экрана на экран. Он применил микроманипуляторы, но это не давало высокой точности при анатомировании микробов.

Параллельно командор по видеофону все время советовался с Семеновым. Они пытались выработать план связи с “мозговыми центрами” микробов, находящимися в туннелях.

Туда были высланы еще два робота. На наших экранах снова появились мерцающие стены с вкрапленными в них “черепашками”. От прежних наших роботов в туннелях не осталось и следа, зато “черепашки” в отдельных местах стен разрослись и уже не мерцали, а сверкали.

Командор передал изображение ракеты, затем изображение туннеля, которое было им хорошо известно. Он показывал, что, когда гаснет изображение ракеты, гаснет изображение туннеля. Это должно было означать одно: “Прежде чем вы уничтожите ракеты, мы уничтожим туннели”.

В течение трех часов он беспрерывно посылал световые сигналы, используя уже проверенные элементы “азбуки” и вырабатывая новые. Но “разговор” не становился содержательным. Вот примерно то, что я запомнил из него:

Командор:

“Вам необходим для размножения металл?”

Они:

“Металл”.

Командор:

“Но мы можем оставить вам только ненужные нам предметы. Ответьте, сумеете ли сделать так, чтобы на ракете вас не осталось?”

Может быть, он надеялся, что по каким-то неизвестным нам линиям связи они смогут отозвать из ракеты свои полчища. Но скорее всего он это делал потому, что один из параграфов Устава требовал, чтобы при встрече с существами, проявляющими признаки разума, были предприняты все попытки мирных контактов.

Они ответили:

“Металл”.

Они отвечали этим словом и на все другие вопросы. Через три часа оба наши робота умолкли навсегда.

Истопкий зачем-то посмотрел на свои пальцы и рассеянно проговорил:

— Когда я вспоминаю обо всем этом теперь, мне кажется, что “разум” микробам мы приписывали — уж очень нам тогда хотелось во всем видеть его проявление. А их ответы — просто совпадение в искажениях наших сигналов и отражении их стенками туннелей.

Павел Петрович как бы невзначай постучал пальцами по спинке кресла, и Истопкий понял, что уходит в сторону от основной линии своего рассказа.

— Нужно было безотлагательно принимать решение. Ведь микробы в ракете продолжали размножаться. И командор приказал Семенову готовить генхас.

— Генхас? — переспросил Павел Петрович.

— Аппарат имел индекс, но мы называли его генхас — генератор хаоса. Когда-то он был самым мощным оружием космонавтов, исследующих другие планеты. Основная аппаратура размещалась в корабле, занимая примерно пятую часть его площади. Космонавты могли брать с собой пистолеты, в которых находились заряды, и приемник команд от кибермозга генхаса. Кибермозг имел обширную память, в ней хранились записи о миллиардах ритмов, характерных для живых существ.

Кибермозг управлял манипуляторами, которые исследовали объект уничтожения — то ли на расстоянии с помощью спектрального анализа и локации, то ли непосредственно,— выявляли характерный для него основной ритм. А затем кибермозг посылал команду исполнительной системе и создавал импульсные потоки различных ядерных частиц. Управляя ритмом импульсов, он нарушал основной ритм объекта, вносил хаос — и объект неминуемо распадался. Кстати, генхас можно использовать и для стимуляции.

Когда Семенов доложил о готовности, командор созвал десятиминутный ОС...

Теперь только Павел Петрович отметил, что Истоцкий за все время рассказа ни разу не назвал командора по фамилии, словно тот для него существовал лишь как должностное лицо, а не как личность.

— Семенов и доктор присутствовали на ОСе заочно, по видеофону. Собственно говоря, совещаться было не о чем. Разве существовал какой-то выбор? Но командор хотел соблюсти параграф Устава. Оказалось, что он прав: возражающий нашелся. Это был Семенов. Он возражал не вообще против применения генхаса, а против использования нейтронных потоков. Ведь они бы уничтожили, по сути дела, все колонии микробов на планете.

— Можно попытаться использовать потоки с меньшей проницаемостью,— предложил он.

— У нас нет времени для экспериментов,— перебил его командор.

Семенов не отступал:

— Тогда сначала взлетим, а генхас запустим уже за пределами атмосферы этой планеты.

— Время,— беспощадно сказал командор.— По-моему, кроме вас, всем ясно, что вы и Антон ошиблись. Эти существа по развитию намного уступают муравьям. А способностью к отражению сигналов обладает и неорганическая природа. Но только в сказках эхо считали живым существом. Здесь мы встретились с особым эхом. Его можно было бы назвать выборочным... К сожалению, у нас нет возможности продолжать исследования. Нет времени даже для лишних разговоров. Каждая минута увеличивает риск. А вы хотите, чтобы из-за ваших предположений мы рискнули жизнью людей и добытыми сведениями?

И не ожидая ответа Семенова, командор сказал:

— Выполняй приказ!

Павел Петрович поднял голову и пристально посмотрел в глаза Истоцкому, словно спрашивая: и он выполнил?

— Семенов включил генхас. Думаю, его состояние было похоже на состояние летчика, сбросившего первую атомную бомбу. Одновременно мы начали готовиться к старту. Никто из нас, кроме командора и Семенова, больше ве видел на экране туннелей. Но мы хорошо представляли, что могло там остаться: немые стены, которые больше не ответят ни на чьи сигналы.

Антон проверил лучевыми индикаторами стерильность ракеты. Командор сверился с параграфами Устава и разрешил доктору, если тот находит это безопасным, выйти из “заточения”. Доктор сказал, что и Семенов больше не является больным, что синие ногти — остаточные явления. Но командор приказал Семенову пока оставаться в каюте. Вернее всего, он хотел перестраховаться, ведь в Уставе нет параграфа о “синих ногтях”. Доктор говорил ему, что у Семенова тяжелая психическая депрессия, что ему необходимо быть среди людей.

Настал день, когда видеофон в каюте Семенова не ответил на вызов. Семенов принял яд...

Истоцкий встретился взглядом с Павлом Петровичем, замолчал, что-то вспоминая.

— Ах да” вы. ведь спрашивали еще, очень ли мы тосковали по Земле, по людям. После всех этих мертвых просторов и “разумных” микробов...

— Понятно,— прервал его Петр.

Геолог удивленно подумал; “А что ты понимаешь в этом?” Он не подозревал, что гигант мог увидеть образы, возникающие в его мозгу,— достаточно было включить телелатоусилители. Но в действительности Петр не сделал этого. И геолог еще больше удивился бы, узнав о причине...

ГИГАНТ ОСТАЕТСЯ НА МЕДБАЗЕ

“Теперь мне известно:

Во-первых, случай асфиксии-Т зарегистрирован у человека, с которым поговорил штурман. И этот человек и штурман погибли от болезни.

Во-вторых, возбудитель асфиксии-Т устойчив к двадцати тысячам сильнейших лекарственных препаратов. Это все, что медики пока успели испробовать.

В-третьих, несмотря на применение генхаса, какая-то часть микробов могла уцелеть.

В-четвертых, экипаж ракеты, находясь долгое время в космосе, заболел ностальгией. Оказавшись опять на родине, космонавты, естественно, думали не о соблюдении карантина, а о том, как поскорее выйти из корабля. Мог ли Кантов сдержать их, заставить выполнить все условия карантина? И каково состояние самого Кантова после смерти Семенова?

И есть еще несколько вопросов:

Почему асфиксия-Т проявилась у штурмана так поздно, спустя почти два года после посещения планеты?

Почему приборы в карантинном пункте показали стерильность?”

Павел Петрович еще раз перечислил в памяти все эти факты, расположил их в ином порядке. Но ничего нового не обнаружил. Он подумал: “Как бы там ни было, чтобы ответить на два последних вопроса, надо больше знать о возбудителе болезни.”

— Полетим на Медбазу?— спросил Петр.

Павел Петрович повернул голову к гиганту, подумал: “Судя по всему, он выключил свои телепатоусилители в комнате Истоцкого, а сейчас включил их. Почему?”

— Ты повезешь меня?

— Хорошо,— с готовностью сказал Петр.— Вряд ли это будет таким же комфортабельным путешествием, как в аппарате, но тут ведь недалеко.

Он поднял Павла Петровича на руки, как поднимают детей, образовал защитную оболочку и включил гравитатор.

Вдали показался многоэтажный диск, сконструированный из пластмасс, металла и стекла и внешне похожий на слоеный пирог. Диск висел в пятистах метрах над землей, покрытый матовой пленкой. Это и была передвижная база Медцентра.

Главный микробиолог никого не принимал. С трудом они пробились к его заместителю.

Профессор Мрачек, грузный мужчина с совиным профилем, тоже собрался спровадить их еще к кому-то, но Павел Петрович категорически сказал:

— Э, нет, знаю я эту кутерьму. Считайте, что я уже воспользовался правами следователя Совета, о которых я пока деликатно не упоминал. Приношу соболезнования, дорогой профессор, но вам придется ответить на наши вопросы.

Мрачек издал нечто среднее между воплем и стоном. Его большие глаза нетерпеливо уставились на посетителей.

“Глаза расширены от стимуляторов,— подумал Павел Петрович.— Сейчас работникам Медцентра не до сна. Но все мое сочувствие может выразиться лишь в том, чтобы не задавать лишних вопросов”.

Он сказал:

— Меня интересует: мог ли человек преспокойно носить в себе эти проклятые бактерии два года и не подозревать, что болен?

— Болезнь — состояние уже борющегося организма,— быстро проговорил профессор.

— Но два года!— напомнил Павел Петрович.

— На ваш вопрос следует все же ответить “да, мог”,— торжественно сказал он и поднял указательный палец кверху.— Представляете ли вы, что такое выживаемость микробов? Слышали ли вы о латентном состоянии? Всю жизнь в нашем теле скрыто, замаскированно находятся сотни штаммов болезнетворных микробов, а мы не знаем о них. И даже такой активный микроб, как возбудитель асфиксии-Т, находясь в неблагоприятных условиях, мог сидеть в подполье, не размножаясь. Кстати, буквально в последние часы мы выяснили, что он способен образовывать споры. А споры микробов в организме обнаружить трудно даже при тщательном анализе. И больше того, микроб мог храниться не в готовом виде, а в “чертежах” — как ошибка или добавка к “записи” в нуклеиновых кислотах клеток. В таком случае обнаружить микроб почти невозможно.

Павел Петрович хотел сказать: “Спасибо, профессор, вы уже ответили на все мои вопросы”,— но Мрачек продолжал:

— А этот необычный кокк обнаруживает изумительный, бесподобный механизм приспособления. Я бы сказал, что это сравнимо лишь с приспособляемостью разумного существа.

— Что?— невольно вырвалось у Павла Петровича. В его памяти зазвучали слова Истоцкого...

Профессор Мрачек улыбнулся:

— Сравнение — и ничего больше. Но судите сами, разве это не само совершенство? Одноклеточное существо, без сложных систем защиты—и тем не менее защищается против самых сильных средств, известных медицине. Мы начинаем энерготерапию — микроб образует спору. Вводим в кровь тиноазу — он вырабатывает особый фермент и расщепляет ее. Обильно омываем горло больного антибиотиками — микроб уходит из поверхностных клеток в те, что расположены под ними: всегда на такую глубину, где его не достанет раствор. Он опускается все глубже и глубже, парализует токсинами местные нервные центры, и они не посылают сигналов. Больной не чувствует никакой боли — организм не включается в борьбу... У каждого штамма есть своя стратегия и тактика, а у этого особая. Он всегда готов прикрыться щитом, превратиться в спору, он очень быстро “переодевается”, настоящий артист!

Вспыхнула сигнальная лампочка на календарном стенде, осветив табличку с несколькими словами и расположенные рядом часовые стрелки. Профессор взглянул на стенд, на стрелки — его лицо стало испуганным.

— Простите, дела вынуждают меня прервать беседу. В приемной вас ожидает робот из информотдела. Он ответит на остальные вопросы. Будьте здоровы!

В приемной их встретил робот, похожий на кузнечика, стоящего на задних ножках. Усики антенн слегка покачивались.

— Я бы хотел заглянуть в клиники,— сказал ему Павел Петрович.

— Клиники,— повторил робот по-женски мягким голосом. Из его груди выдвинулась трубка проектора, метнулся луч — и стена приемной исчезла. Вместо нее — палата. Больной полулежал-полусидел на автоносилках, опираясь на дрожащие руки. Он словно тянулся к чему-то, ему не хватало воздуха, ноздри судорожно раздувались, лицо посинело.

Павел Петрович почувствовал спазмы в горле. Ему тоже не хватало воздуха.

— Довольно,— прохрипел он, и стена-экран погасла.

— Есть ли выздоровевшие?

— Есть!— тотчас откликнулся робот.— По сведениям информотдела, три целых и две десятых процента больных выздоравливают.

Павел Петрович, а за ним гигант направились к выходу из приемной. Робот побежал было вслед, спросил:

— Больше не нужен?

— Нет,— спохватился Павел Петрович.— Можешь быть свободен. В коридоре гигант остановился. Спросил у своего спутника:

— Вы хотите покинуть Базу?

— А разве у тебя есть еще здесь дела?—удивился Павел Петрович.— Я думал, ты полетишь со мной. Ведь из всего экипажа ракеты мы пока беседовали лишь с двумя...

— Я остаюсь,— сказал Петр.— Если узнаю что-нибудь новое о болезни, сообщу вам.

ВИНУ МОЖНО СЧИТАТЬ УСТАНОВЛЕННОЙ...

Стрелка-индикатор инерциальной системы дрогнула и мотнулась ввысь. Голубовато светилось и мерцало контрольное окно пульта. Казалось, что в нем перекатывается хрустальный шар и по его поверхности беспрерывно бегут тени. Павел Петрович опустил тяжелые веки, под них проникала узенькая мигающая полоска. Но он уже видел иное — то, что лучше было бы забыть: человек приподнялся на дрожащих руках, ноздри раздуваются так, что вот-вот лопнут от напряжения. Синее лицо — такое бывает у утопленника,— струйки пота стекают по нему, как вода.

Кто-то когда-то сумел предвидеть это. И в Кодексе появились два жестких слова: “Карантинный недосмотр”.

Павел Петрович вспоминает фразу профессора Мрачека: “Сравнимо с приспособляемостью разумного существа”. И затем: “Это—только сравнение”. Для него — да. Но для того, кто слышал рассказ Истоцкого, это не только сравнение.

“Хорошо, что Кантов не был на Базе и не видел того, что видели мы”.

“Я думаю так, как будто его вина уже установлена”.

Он понял, что хитрит с собственной логикой.

“Да, его вину можно уже считать почти доказанной. Но как я ему скажу об этом? Как ему скажет об этом Совет? Вы виновны по статье семнадцатой, параграфы седьмой и восьмой? А он слушает информсводки и знает, сколько людей погибло от асфиксии-Т... Что он сделает, узнав о своей вине? После такого нельзя ни жить, ни умереть. Нужно сделать что-то огромное, чтобы искупить вину. Нет, это абсурд! Чем можно искупить смерть людей? Даже если принести человечеству новое знание или новое умение, это не снимет вины перед мертвыми и перед теми, кому они были дороги. Искупления нет. И все же ему придется жить. Он мог бы и не запрашивать Совет, притвориться, что не подозревает ни о чем или не знает законов. Но он воспользуется своим правом знать. И тогда...”

Павел Петрович принял срочный вызов по видеофону. Он ответил позывными и включил прием. На экране возникло лицо доктора из клиники, куда недавно поместили его жену. Павел Петрович понял все еще до того, как доктор успел произнести первое слово. И доктор увидел, что он все понял. Сказал поспешно:

— Она жива.

Слова больше не имели смысла для Павла Петровича. Доктору следовало сказать: “Еще жива”.

— У нее асфиксия-Т? — спросил Павел Петрович.

— Да,— ответил доктор, не глядя на него, думая: “Никакие утешения тут не помогут. Ни к чему. Он знает, что это за болезнь”.

— Я хочу ее видеть.

Врач притворился, будто не понимает:

— Разрешаю вызов.

— Я хочу к ней.

— Это исключено. Постановление Совета.

Павел Петрович помнит. Он сам голосовал за это. Меры, предложенные Медцентром:: полная изоляция больных. “Иначе асфиксию-Т не остановить”,— сказал представитель Медцентра, и Павел Петрович тогда согласно кивнул головой.

“Карантинный недосмотр...”

— Разрешите вызов,— говорит он врачу.

Павел Петрович видит палату, синее, искаженное страданием незнакомое лицо.

“Смотри! Смотри!” — приказывает он себе.

Он знает, что это она, и не может ее узнать. И женщина на экране отчужденно смотрит на него, мимо него. Он понимает: она не видит его, она не может ни о чем думать, кроме боли. Она прислушивается к своему дыханию. Сквозь горло с трудом проходят тонкие иссякающие струйки воздуха. Ей не хватает воздуха.

У него в голове мелькают ненужные сейчас обрывки воспоминаний. Она говорила: “Ты мне необходим, как воздух”. Но воздух необходимее. Кто-то сказал о любви: “Сильна, как смерть”. Но слабее боли. “Такими нас устроила природа”.

Он позвал:

— Надя!

Она посмотрела на него, узнала, кивнула: дескать, видишь, какая я сейчас... И снова ее лицо стало иным — она забыла о нем, она могла думать лишь о своем горле и о воздухе.

Он закричал:

— Надя! Надя! Ты слышишь?!

И опять лишь на миг ее глаза остановились на нем...

Лицо врача:

— Вы только мучите ее.

Павел Петрович выключил видеофон.

“Ничего сделать нельзя”.

Он впервые осознал полное значение этой фразы. Можешь умолять, любить, ненавидеть, ломать все, что попадется под руку, можешь проклинать или звать на помощь — ничего не изменится. Какие-то микроскопические твари... Какой-то человек, забывший о долге... Карантинный недосмотр — и вот...

Контрольный пульт лихорадочно мигал. Прозвучал резкий звонок, и бесстрастный голос произнес:

— Вы прибыли в пункт назначения. Павел Петрович наконец-то вспомнил, куда и зачем он летел. Он вышел из аппарата и оказался на плоской крыше дома. Эскалатор опустил его к подъезду, пронес в оранжерею. Там следователя встретил робот и провел к своему временному хозяину. Павел Петрович увидел полного, широкоплечего мужчину, очень добродушного с виду и какого-то удивительно устаревшего, будто явившегося из двадцатого или даже девятнадцатого столетия. Ему бы очень пошли висячие усы.

— Здравствуйте,— поздоровался Павел Петрович.

Ему показалось, что доктор должен ответить: “К вашим услугам”. Но доктор просто кивнул в ответ и взглядом указал на кресло. В комнате присутствовал слабый аромат, и, хоть он показался следователю знакомым, Павел Петрович не смог определить, чем пахнет.

— Я знаю, зачем вы прилетели,— сказал доктор.— Но вряд ли смогу быть полезен.

Павел Петрович заметил, что у него огромные руки, наверное, очень сильные, и на пальцах — кустики рыжеватых волос.

— Всего несколько вопросов по фактам, Кир Николаевич,— попросил он и, словно между прочим, обронил: — Меня не интересуют ваши личные отношения с Кантовым.

Доктор облегченно вздохнул.

Следователь обвел взглядом комнату, заметил, что она обставлена нестандартно и очень уютно. Как видно, доктор любит комфорт. Но чем же все-таки пахнет? Похоже на венерианские цветы.

— После смерти Семенова командор сильно изменился? Его приказы, действия резко отличались от прежних?

“Нет, это не запах цветов...”

— Пожалуй, он сильно изменился,— неторопливо и не очень уверенно сказал доктор.

Он словно взвешивал каждое слово перед тем, как его произнести, и следователю показалось, что он уже знает одно из главных качеств доктора. Павел Петрович подумал: “Если моя догадка верна, то он должен часто употреблять такие слова, как “пожалуй”, “может быть”, “в основном”...

— Но его приказы и действия в основном остались такими же, как прежде. Он изменился внутренне, но не внешне. Семенов шутил: дескать, если бы точно не было известно, что командор — человек, то я заподозрил бы, что он переодетый робот.

“Слова его скользят, как рыбы,— подумал о докторе Павел Петрович.— Но там, где он не употребляет “кажется” и “может быть”, ему можно верить на все сто процентов”.

Доктор помолчал, пожевал губами, затем произнес:

— И все же, пожалуй, его действия не могли оставаться точно такими же. Когда человек меняется душевно, когда наступает психический перелом, это не может не сказаться на поведении.

“Произнося слова, он все еще обдумывает их. Его речь похожа на думанье вслух”. Павел Петрович вспомнил о том, что рассказывал Истоцкий о поведении командора. Итак, кое-что мож,но считать установленным. И он спросил:

— Вы не замечали во время прохождения карантина какой-нибудь небрежности? Ослабил ли командор требования, не упустил ли чего-нибудь?

Доктор взял со столика красивую костяную безделушку и, вертя ее в пальцах, посмотрел на следователя снизу вверх, исподлобья.

— Может быть, он и ослабил требования. Во всяком случае, это можно допустить. Но, предупреждаю вас, я всегда плохо понимал командора. Слишком мы разные люди.

“Это я понял и без твоих слов”,— подумал следователь, рассматривая этикетки на винных бутылках, выстроившихся в стенном шкафчике. Теперь лишь он определил, чем так пахнет в комнате,— женскими духами “Галактика”. Он произнес, вставая, предварительно загадав, что должен ответить доктор:

— Сегодня повторно передают балет “Вега”. Скоро начало. Не буду вам мешать.

— Что ж, посмотрю его вторично,— улыбнулся доктор.

— Всего вам доброго,— сказал Павел Петрович, прощаясь, и мысленно ответил себе вместо доктора: “Будьте здоровы”.

— Будьте здоровы,— произнес доктор, вставая, чтобы проводить гостя.

Павел Петрович представил, как вот так же просто, вопреки приказу командора этот жизнелюбивый эпикуреец вошел в каюту Семенова, чтобы лечить его или умереть с ним.

Осветился пульт управления гравилета. Поплыли на нем полосы, пятна. А Павел Петрович все еще думал о докторе, снова и снова вспоминая его сильные, добрые руки и запах духов, пытаясь заглушить этими воспоминаниями нарастающую боль в сердце. И он уже знал, что ему не удастся надолго оттянуть ее, что придется думать о двух людях, с которыми она связывала,— о жене и командоре Кантове, чью вину можно считать установленной. И если остальные семь следователей не представят Совету никаких фактов, которые бы по-новому осветили это дело, то Совет должен будет принять решение...

РЕШАЮЩИЙ ОПЫТ

Получив разрешение у главврача, Петр покинул Базу Медцентра и устремился к медгородку, расположенному на земле. Он пролетел над крышами клиник, где умирали больные, пораженные асфиксией-Т. Ему показалось, что и ветер здесь стонет, как больной.

Петр опустился у прозрачного параллелепипеда центральной наземной лаборатории, прошел через несколько дверей-фильтров и оказался в первом зале. Сюда по автоматическим линиям из клиник поступали культуры микробов для анализов, сортировались, производились посевы. Блестели усики-термометры на термостатах, тихо жужжали ультрацентрифуги, щелкали ножи автомикротомов, нарезая тончайшие пленки.

Во втором зале у микроскопов и установок для энергофореза хозяйничали роботы. В третьем мигали индикаторами вычислительные машины узких профилей. Они подсчитывали результаты анализов, сводили их, сравнивали, многократно проверяли.

Открыв дверь, Петр увидел гиганта — такого же, как сам. Внешне их можно было различить лишь по цвету глаз, по форме верхней части лица, по одежде. Но Петр своими энергоанализаторами, расположенными над глазами, уловил существенное различие — излучение гиганта было более интенсивным и разнообразным. Оно создавало вокруг его тела обширный ореол с полной гаммой красок. Петр включил рентгеновское и нейтрозрение и увидел у гиганта новые органы, о которых ничего не знал. Все это отняло у него доли секунды.

— Здравствуй, брат,— поздоровался Петр и назвал себя.

— Здравствуй,— откликнулся гигант.— Меня зовут Зевс. Петр улыбнулся:

— Так называли своего главного бога древние греки.

— Но я не бог, а такой же человек, как ты,— ответил Зевс.

— Ты обиделся. Но разве называться богом позорно? В конце концов слово “бог” у древних означало создатель, творец. Такой же, как природа или человек.

— Из всех создателей я выше всего ставлю человека,— заметил Зевс.— Бог — это выдумка слабых, а природа рядом с человеком — это... Представь себе двух скульпторов. У одного из них уйма времени для работы, но он слеп и безумен. У другого мало времени, но он зряч и мудр.

— Я согласен с тобой,— сказал Петр.— Но все же тебя не зря назвали Зевсом-громовержцем. Когда я родился. Отец и его помощники только задумывали тебя. И я вижу в твоем теле новые органы, которых у меня нет.

— Это дополнительные энергоприемники,— объяснил Зевс.— С их помощью я могу высылать зонды в космос, к самому Солнцу, и черпать оттуда в минуту такие колоссальные запасы энергии, что их не могли бы создать за год все энергостанции Земли. Я помогу и тебе и другим братьям создать такие же органы. Жаль, что у всех людей нельзя сконструировать подобного,— проговорил Зевс.

— Сейчас я бы хотел принести им хотя бы избавление от асфиксии-Т,— сказал Петр.

Он увидел вспышку красок вокруг головы Зевса и понял, что она означает радость.

— Кажется, решение найдено,— сказал тот.— Я ставлю контрольные опыты. А за это время не хочешь ли проверить путь моих размышлений?

— С удовольствием,— сказал Петр.— Я самостоятельно пройду его от начала до конца, если ты мне предоставишь исходные данные. И посмотрим, сойдутся ли наши выводы?

— Исходные данные — культура возбудителя и полные сведения по микробиологии. Пробирки с культурой микробов тебе сейчас принесут роботы, а шлем микробиологической памяти — вот он, возьми. Я буду время от времени проверять ход твоих размышлений.

Зевс помог Петру надеть шлем и закрепить контакты с мозгом. В ячейках шлема, как в микробиблиотеке, хранились все сведения о микробах, которые получили люди за свою историю. Теперь Петр мог извлекать эти сведения так же легко, как собственные воспоминания.

Петр ввел наиболее вирулентный штамм микробов в белковую часть своего горла и стал наблюдать за развитием болезни на ограниченном участке клеток. Он мог не только чувствовать, но и видеть любой участок своего тела, проектируя импульсы из него на зрительные участки мозга. Он наблюдал, как кокки начали расползаться оранжевым пятном, захватывая новые клетки и межклеточное пространство. Первый ряд кокков спустился к мелкому кровеносному сосуду, проник в него...

Петр одновременно наблюдал, запоминал увиденное.

Между тем колония кокков разрослась, начала закупоривать капилляры. Но вот — Петр это хорошо видел,— учуяв неладное, к месту вторжения спешат белые тельца с мелкими ядрами внутри. Они вытягивают отростки, словно жаждут поскорее схватить врага...

Петр подумал, что подобная картина была описана Ильей Мечниковым, и вспомнил, что этот человек ставил на себе десятки опасных опытов. Спросил себя: “Как я? Нет, не так. Каждый из них мог закончиться его гибелью. Он это знал. Но что-то в нем было сильнее страха перед смертью. Смелость? Не только. Любопытство? Не только. Чувство долга? Не только. Любовь к людям? Не только... То, чему я не могу придумать названия, побудило его жениться на женщине, больной туберкулезом. Если я не пойму этого, то не пойму и того, как он мог делать замечательные выводы из фактов, известных всем... Вот и сейчас... Как понять: что нового вот в этих кокках? Что, кроме жгутиков, помогающих им быстрее продвигаться, отличает этих кокков от всех уязвимых собратьев, известных раньше? Ага! Вот оно...”

Кокки внезапно перестали размножаться, выделять яды. Вместо этого каждый начал выделять слипающиеся атомы, из них, как из мозаичных камушков, он образовал вокруг себя молекулу-панцирь, наглухо замуровался в ней... Но стоило отрядам фагоцитов разойтись, и кокки сняли панцири, начали размножаться, захватывать новые области...

“А сейчас я попробую ввести один из древних антибиотиков”. Петр вспомнил о создателе пенициллина Александре Флемминге. Это был человек, умевший не пропускать случайностей, разобрать и оценить их. Важное качество — уметь выбрать из случайностей ту, над которой стоит поразмыслить.

Петр попробовал применить токи высокой частоты, излучение — все, чем можно было лечить людей, но ничто не помогало. Кокки продолжали быстро размножаться. Такая колония бактерий уже погубила бы человека. Но в теле гиганта токсины могли отравить лишь небольшие зоны. Пожалуй, это было равносильно нескольким прыщикам на теле человека. Ведь большая часть тела гиганта была соткана из пластмассы, пластбелков, эндиоткани, непроницаемых для микробных ядов.

Петр подумал о тех, кто создал эти ткани. Из тысяч людей он знал поименно лишь нескольких: Петров, Куни, Мей. Куни умер в тридцать четыре года... “Он знал, что безнадежно болен, и спешил, работая по восемнадцать часов в сутки. Этим он, вероятно, ускорил свою смерть. Но Куни успел завершить создание ткани, которая безотказно служит мне”.

Гигант опять вспомнил Кантова и подумал: “Командор ждет. Он верит людям, таким же, как сам. Но ведь это они могуществом своего разума создали меня. Они сделали для меня больше, чем для своих кровных детей, воплотив во мне свою мечту о бессмертии и всемогуществе. И выходит, что, веря людям, командор верит мне, даже не подозревая об этом”.

Петр продолжал опыт. Он включил рентгеностимуляторы и за несколько секунд восстановил пораженную ткань. Одновременно он просматривал память шлема, сравнивая эти сведения с тем, что видел в ходе опыта. Он обнаружил очень интересное упоминание об опытах доктора Вайнера. “Постой, постой,— сказал он себе.— Кажется, это именно то, что мне нужно”.

Вайнер выращивал колонии стафилококков на питательном бульоне, а затем действовал на них различными антибиотиками. Всякий раз колонии погибали, бульон становился прозрачным. Но где-то все же оставалось едва заметное в оптический микроскоп пятнышко. Это уцелели жалкие остатки колонии. Они приобрели устойчивость к данному антибиотику и передали ее потомству. Так доктор Вайнер получил в конце концов штамм золотистого стафилококка, устойчивый ко всем известным в то время антибиотикам. А затем, действуя на него нагреванием, высушиванием, вакуумом, Вайнер вывел стафилококки, способные образовывать споры.

Петр увидел диаграммы и фото. На одном из них что-то очень знакомое... Ну, конечно же, они похожи! Именно таким путем из обычного возбудителя ангин и образовался этот неуязвимый возбудитель асфиксии-Т. Много столетий медицина боролась против ангин, изобретая все более действенные средства,— и... вывела возбудителя асфиксии-Т!

“Значит, первый случай этой болезни и прилет ракеты — простое совпадение! Микробы с планеты, о которой рассказывал Истоцкий, и возбудитель асфиксии-Т, не имеют ничего общего,— думает Петр.— Штурман никого не заражал на Земле, он сам заразился. Командор Кантов не нарушил своего долга. Первая часть вопроса решена. Но есть и вторая: как бороться против асфиксии-Т? Если ее возбудитель был “выведен” таким необычным путем, то в его генетической памяти не могут храниться сведения о первых грубых лекарствах, которые применялись несколько столетий тому назад. Против них у него не должно быть защиты. Надо попробовать древние средства. Например, раствор соды с солью...”

— Уже сделано, Петр,— сказал Зевс, подходя к нему.— Я пришел к таким же выводам и проверил их. Возбудитель образовывает споры лишь в ответ на известные ему яды. А с содосолевым раствором он незнаком и не прикрывается “щитом”. Несколько полосканий горла раствором — и больной здоров.

ПЕРЕД ТЕМ, КАК ДОЛОЖИТЬ СОВЕТУ...

Павел Петрович все еще не мог решиться... “Как мы скажем ему? Нет ничего больнее этого наказания. “Карантинный недосмотр”. А он знает, что стоит за этими словами...”

Павел Петрович хочет представить лицо Кантова, но перед ним всплывает лицо умершей жены. Следователь укладывает пленки с показаниями свидетелей: на случай, если обвиняемый захочет познакомиться с ходом следствия, с логикой людей, которые вели его. Но Кантов не захочет — в этом Павел Петрович уверен.

“Лучше бы он захотел. А вдруг там можно найти какое-то отклонение от логики, неточность? Тем более, что из-за его ошибки...”

Вспыхивает сигнал “разрешите войти”. Павел Петрович машинально нажимает кнопку телеэкрана и видит гиганта.

“Не ко времени”,— думает Павел Петрович, но приглашает войти.

— Здравствуйте,— говорит Петр.

— Здравствуй,— отвечает Павел Петрович.— Вот собираюсь в Совет по делу Кантова...

Он готовится сказать, что оно уже закончено, что командор виновен, но неожиданно, впервые за все время, что знает Петра, тот перебивает его:

— И я к вам по тому же делу.

“Он выяснил что-то новое, очень важное”.

— Возбудитель асфиксии-Т — мутировавший стафилококк. “Несколько деловых слов, сказанных нарочито небрежно... Что понадобилось Петру, чтобы добыть их? Этого он все равно не скажет”. И Павел Петрович невольно произносит то, что можно уже не говорить и что звучит просто, как вздох облегчения:

— Значит, он не виновен.

Петр словно не замечает его слов, словно не понимает, что они — признание: “Раньше я пришел к иному выводу”.

— Уже известно и радикальное средство против асфиксии-Т. Лицо жены, искаженное страданием... “Радикальное средство... Если бы пять дней тому назад... Пять дней — целая жизнь...” Петр продолжает:

— Доложите о своих выводах Совету. Я там буду завтра. “Вот почему он перебил меня. Все получается так, как будто он сообщил мне лишь факт, а вывод о невиновности сделал я. Впрочем, если бы этот факт был мне известен, то... Но что лежит в основе его поступка? Почему он отказывается от славы, от благодарности человека, который обидел его недоверием?..”

КОМАНДОР ВЫПОЛНИЛ СВОЙ ДОЛГ

— Спасибо.— Кантов пожимает руку Павлу Петровичу, думает:

“Хорошо, что это сделал для меня человек, и ему можно пожать руку. Я правильно поступил тогда... Может быть, мыслительные возможности гиганта больше наших, а логика точнее, но в своих делах мы разберемся сами...”

Он стоит перед следователем, прямой и негибкий, как параграф Устава. Напрасно Павел Петрович ожидает, что его лицо смягчится, потеплеет,— оно спокойно, неулыбчиво, будто наглухо застегнуто на “молнии”, как куртка. И Павел Петрович понимает, что Кантов уже ни когда не станет таким, как геолог Истоцкий, как доктор. Но разве он виноват в этом? И нельзя ни ласково опустить руку на его плечо, ни сказать сочувственные слова: это будет неуместно.

Командор стал таким потому, что кто-то должен был стать таким. Чтобы экипаж ракеты выполнил задание и вернулся.

— Рад, что все так кончилось,— говорит Павел Петрович и добавляет обычную формулу юриста своего времени: “Извините за подозрение”.

“Смена”, 1966, № 14 - 15.