Таньти

Ваша оценка: Нет Средняя: 1 (1 голос)

Внизу она на всякий случай подошла к дежурному. Он читал книгу, оторвался от

нее. Насколько мгновений на его лице было отсутствующее выражение, лотом он сосредоточился на ее вопросе и покачал головой.

     — Нет. Для тебя ничто нету.

     После он сообразил, что было бы лучше, если б эти слова прозвучали сочувственно, и улыбнулся,

     Но она уже шла по залитой вечерним солнечным светом улице, прямая, тоненькая, с холодным взглядом больших глаз.

     На вокзале было много народу. Она сдала карточку с анализами, получила ее вместе с билетом во втором окне. И почти сразу услышала:

     — Таньти!

     Виктор проталкивался через толпу.

     — Здравствуй! Отличный вечер, верно? Она кивнула, потом невесело спросила:

     — Ну?

     Он заторопился.

     — Уверен, тебе понравится. Там ребята такие энтузиасты... Давай твой костюм. Понимаешь, сами собрали зал, разработали акустику, аппаратуру вырывали просто с мясом, где могли... Ну, давай же я понесу костюм.

     — Ничего. Он легкий.

     — Дай его сюда! — В его голосе прозвучала обида. Он остановился и посмотрел на нее в упор. — Это же ровно, ничего не значит, если ты дашь мне костюм. Ничего ни в чем не меняет.

     Она молчала.

     Виктор отвернулся и закусил губу,

     — Слушай, знаешь, это в конце концов надоест — вот так расталкивать мертвого.

     На миг ей стало даже забавно: хватит ли у него решимости поссориться с ней?

     Но он уже смягчился и вздохнул.

     — Пошли.

     Рослый юноша в накидке, уже вышедшей из моды, и тоже со сложенным костюмом в руке задержался на них взглядом и чуть усмехнулся. Потом через несколько шагов он оглянулся и посмотрел на Таньти внимательнее.

     Она равнодушно опустила глаза и взяла Виктора под руку. Сколько она уже видела таких взглядов! Сколько видит их каждый день!

     Внутри в корабле они надели костюмы, и Виктор стал рассказывать, что в Ленинграде осваивается вертикальный подъем. Потом бортпроводник проверил костюмы, задернул над ними покрывало. Несколько секунд вливалась вода, по общему радио раздалось: “Старт!” Началась перегрузка. Равномерно и глубоко вдыхая, Таиьти думала о том, что она все-все знает наперед. И то, что Виктор будет дальше говорить о вертикальном подъеме, и то, что он предложит ей поехать завтра вечером в Ленинград, и даже то, что она согласится поехать.

     Перегрузка кончилась, но воду не выливали, поскольку через несколько минут начиналось торможение. Это был самый короткий перегон от Земли — всего пять тысяч километров. Корабль подтянули к посадочной. Те, кому нужно было пересаживаться здесь, сошли в зал ожидания.

     Станция была небольшая, недавно построенная. Атмосферы не было, сидеть приходилось в костюмах. Впрочем, и сидеть было неудобно из-за очень маленькой силы тяжести.

     Настроившись на волну Виктора, Таньти спросила, сколько придется ждать.

     — Час... Понимаешь, если б туда были прямые рейсы — на “Ласточку”, там и горя не знали бы. В том-то и дело, что пересадка и ждать час. Поэтому у них и народу мало... Хочешь, пойдем пока во второй зал, там телеэкран?

     — Выйдем лучше наружу. .

     Неуклюжие, в широких костюмах, держась за руки, они пошли к выходу. В тамбуре, когда за ними закрылась дверь, вспыхнула красная надпись: леера не отпускать...

     Они взялись за кольца на леерах и вышли на веранду, которая опоясывала залы ожидания. Здесь уже стояло человек семь-восемь.

     Таньти подошла к перилам. За тонкой металлической пластинкой пола зияла черная бездна космоса. Не было ни верха, ни низа, вернее, низ считался просто по привычке: от головы к ногам. Земля висела над ними, огромная, выпуклая. Они были сейчас в ночной стороне. Станция освещалась бледным лунным светом. Было мрачно.

     В ушах Таньти прозвучал голос Виктора:

     — Смотри, они строят здесь герметичный зал.

     Она оглянулась. Двое парней несли ребристую балку конструкции. Один посмотрел ей в лицо, улыбнулся, сделал знак, чтобы она показала ему длину своей личной волны. Таньти отрицательно покачала головой.

     Без событий протянулся час, подошел корабль.

     Пьеса была современного автора. Но . историческая. Называлась пьеса “Симптом”.

     Таньти и Виктор попали в зал за десять минут до начала. Силы тяжести на “Ласточке” тоже не было, но в театре они смогли, наконец, освободиться от костюмов. Сложили их и поплыли в зал. Он и в самом деле был оригинальный. Цилиндрический, с вогнутым полом и потолком. До начала спектакля вращение не включали — берегли энергию.

     Прежде Таньти очень нравилось витать в невесомости, и чем больше народу было в таких случаях, тем веселее получалось. Но сейчас толкотня в воздухе вызывала у нее лишь раздражение. Они зацепились за леер.

     Виктор заглядывал ей в глаза.

     — Обрати внимание, как они сделали. Вот такие залы теперь всегда будут на внеземных. Пол и потолок взаимно заменяются. Если показывать пьесы с невесомостью, зрители садятся по всему кругу, А когда исторические вещи или такие, где действие происходит на Земле, тогда места занимают только с одной стороны... И вообще тебе тут понравится. Ребята такие талантливые. Режиссер отличный.

     Наконец дали звонок. Ударил гонг. На матово-черном экране вспыхнуло лицо. Молодое, худощавое, усталое, озаренное надеждой и тревогой. Далеким отголоском запела труба.

     — Вглядись, — шептал Виктор. — Это у них лучший актер. Симптом. Главная роль.

     Лицо погасло. Экран перерезала огненная стрела—трещина. По этой трещине он раздвинулся. Вспыхнула и исчезла надпись:

ПРОЛОГ В 2500 ГОДУ

 

 

     На вершине скалы стояли юноша и девушка. Был рассвет. Девушка сказала:

     — Какое странное лицо там, в музее на портрете. Неужели этот человек действительно был? — Она присела на камень, — Знаешь, я вспомнила легенду. Из самой древней истории. Однажды в Риме разверзлась пропасть. И голос из глубины сказал, что римляне должны бросить туда самое дорогое, что у них есть. Иначе город погибнет. Тогда один молодой воин — его звали Матросов — сказал, что лучшее у Рима — это храбрость его сыновей. И сам бросился в бездну. Помнишь?

     — Ты ошиблась, — ответил юноша. — Забыла. Молодого римского война звали Курций. А Матросов — это не легенда. Он был. Он жил...

     Началась пьеса...

     Таньти с Виктором вернулись на вокзал в десять. Темнело. Они прошлись до второго квартала.

     — Ну как тебе понравилось? Она устало пожала плечами.

     — Не знаю...

     Она и не думала о пьесе.

     Виктор помялся.

     — Слушай, что, если завтра съездить в Ленинград? Вечером. Там у меня чудесные парни, друзья.

     — Как хочешь.

     — А ты как?

     — Мне все равно.

     Ей действительно было все равно. Глубоко безразлично. Она ведь все наперед знала, как что будет. Повернули за угол.

     Дежурный приплясывал у входа. Увидев Таньти, он кинулся к ней.

     — Слушай, я тебя уже три часа жду. Не ухожу. Тебе радиограмма из космического Центра. Они все живы!

     Она взяла зеленый листочек. У нее чем-то заволокло глаза. Ничего не могла прочесть. Не понимала.

     Весь огромный мир умолк. И в этой тишине раздавался голос дежурного:

     — Они живы. Все пятеро. Понимаешь, они ушли от ракеты, и что-то случилось. Они никак не могли вернуться... Обвал или землетрясение. Но теперь все в порядке.

     Мир ожил для Таньти. Ударил колокол, и звуки заполнили вселенную. Разом заиграли оркестры в залах театров. Запело напряжение в приборах. Зеленые океанские волны, шурша, накатились на гальку берегов. Заговорили и засмеялись люди.

     Слезы брызнули у Таньти из глаз. Она растерянно огляделась.

     “Все пятеро... Он тоже жив”.

     Снова ударил колокол. Мир засверкал светом. Белым серебром луна залила морскую гладь. Биллионы лампочек, ламп и огоньков прорезали там и здесь прятавшийся мрак. На другой стороне земного шара цветы раскрывались под солнцем.

     “Все пять человек!”

     Лучились глаза влюбленных. Проказничали дети. Кто-то невдалеке пел под гитару.

     Таиьти обняла дежурного. Поцеловала Виктора. Они ей оба все что-то говорили, говорили...

     Потом она легла спать. Ей так хотелось, чтоб скорее прошла ночь и настало утро. Чтоб встать и бежать на работу. Встретиться с друзьями. Познакомиться с тем парнем на пересадочной станции. Еще раз посмотреть чудесную пьесу “Симптом”. Чтобы поехать вечером в Ленинград. Чтобы проснуться и опять скорее начать жить.