Личный контакт

Голосов пока нет
     Когда-нибудь такое могло случиться с любым из них.
     Одновременный отказ хотя бы  десятка из миллионов псевдоживых элементов
темпера,  находящегося в  перестроенном пространстве,  почти неминуемо ведет
его  к  гибели.  И  хотя  такая возможность считалась ничтожно малой,  люди,
исследовавшие  свойства  времени  или  изучавшие  историю  прошедших  веков,
никогда не должны были забывать об этом.
     Потерявший всякую связь и  управление темпер,  рассыпая искры и  срезая
деревья,  ударился несколько раз  о  землю и  унесся куда-то,  оставив среди
редкого  лиственного  леса   изувеченное  человеческое  тело   и   несколько
оплавленных  обломков,   разбросанных  вдоль  глубокой,  дымящейся  борозды.
Обломки эти,  вырванные из  единой структуры темпера,  вскоре превратились в
лужи зеленой жижи и бесследно всосались в почву.
     Через  несколько часов,  когда солнце склонилось к  верхушкам деревьев,
потерпевший аварию человек открыл глаза.

     Над  ним светилось прозрачной голубизной высокое небо с  плывущей белой
паутинкой облаков.  Едва  заметно шевелились листья  молодых дубков,  пылали
калиновые гроздья, в кустах посвистывала птица.
     Он  попытался повернуть голову и  не  смог.  Правая рука  действовала с
трудом,  левую он не ощущал совсем -  так же,  как и обе ноги. Лужа крови, в
которой он  лежал,  успела загустеть,  и  черные лесные муравьи растаскивали
темно-красные крошки.
     Усилием  воли  человек остановил кровотечение,  ослабил,  насколько это
было возможно, чувство боли, замедлил работу сердца и заставил костный мозг,
лимфу  и  селезенку  увеличить  выход  лейкоцитов и  эритроцитов.  Несколько
последовательных попыток срастить раздробленные кости  и  раздавленные мышцы
окончились безуспешно.  И  хотя он был просто исследователь,  а  не врач или
спасатель,  установить причину неудачи для него не составило труда:  тяжелые
повреждения головного и  спинного мозга,  обрыв  большинства нервных узлов и
цепей.  А еще ему очень не хватало обыкновенной воды.  Впервые в жизни, если
не  считать  краткого периода сразу  после  рождения,  он  не  был  хозяином
собственного тела.
     Он  понимал,  что  обречен,  что  процессы некроза  в  организме станут
необратимыми гораздо  раньше,  чем  спасатели,  неминуемо  сбитые  со  следа
улетевшим дальше,  в прошлое,  темпером, отыщут его здесь. Он мог бы легко и
безболезненно умертвить себя,  но  мысль об  этом  даже не  приходила ему  в
голову,  хотя смерти он не боялся.  Люди его эпохи жили так долго и  умирали
так редко, что он уже давно забыл, что такое - страх смерти.
     Время  от  времени небо  и  деревья перед  его  глазами теряли  цвет  и
четкость,  как  бы  удаляясь куда-то,  и  только ослепительный блеск  солнца
пробивал черный туман.
     Когда исследователь очнулся в  очередной раз,  над  ним  кто-то  стоял.
Сознание медленно возвращалось к  нему,  и пестрые осколки окружающего мира,
сбежавшись,  как разноцветные стеклышки в калейдоскопе, образовали, наконец,
ясные зрительные образы.
     Это были пралюди.  Трое.  Маленького роста, скорее всего, дети. Босые и
оборванные,  со  светлыми нечесанными вихрами.  Самый маленький тихо плакал,
придерживая правой рукой левую ниже локтя.  Средний,  удивленно раскрыв рот,
присел на корточки. Старший, гладивший до этого малыша по голове, наклонился
и что-то сказал.  Речь его была не понятна исследователю.  Скорее всего, это
был     один     из     диалектов    какого-то     индоевропейского    языка
шести-семитысячелетней давности.
     Тогда исследователь заглянул в глаза детей, а через них - в их души. Он
понял,  что  дети  голодны  и  напуганы.  У  самого  маленького была  еще  и
физическая боль,  заполнявшая все  его  крохотное существо.  Совсем недавно,
возможно,  несколько часов назад, родственники детей были убиты, а их жилище
уничтожено.
     Исследователь  попробовал  прикинуть,   в   какие  времена  это   могло
случиться. Период получался довольно солидный - тысячи лет.
     Рассудок опять начал уходить из-под контроля:  то  ли  наяву,  то ли во
сне, он вновь увидел картины, которые не раз наблюдал из своего темпера.
     ...  Пралюди с  топорами и дубинами,  одетые в шкуры с длинной шерстью,
вытаскивают из  земляных нор других пралюдей,  безоружных,  одетых в  оленьи
кожи.  Глухие удары,  хруст костей,  вопли, детский плач, равномерный шелест
информационного аппарата...
     ...  Пралюди на конях,  закованные в  железо,  теснят к  болоту и колют
пиками  других  пралюдей,  молитвы,  детский  плач,  шелест  информационного
аппарата над ухом...
     ...  Пралюди в  гусеничных устройствах с огнестрельным оружием отражают
других пралюдей,  почти голых,  с узлами, посудой, с детьми на руках. Грохот
выстрелов,   рев  моторов,  детский  плач  и  снова  шелест  информационного
аппарата,   бесстрастно  регистрирующего  в   своей   бездонной  памяти  все
происходящее.
     Пересилив бред,  исследователь пришел в себя. Дети все еще стояли возле
него.
     - Дыхае, - сказал старший.
     - Можа, немец? - предположил средний.
     - Не. Немец тут ляжаць не будзе, - не согласился старший.
     - А крыви кольки!
     - пн пиць хоча, - сказал старший.
     - Адкуль ты ведаеш?
     - пн хоча. Я чую. Прыняси з рэчки. И малому дадзим.
     - Ага, а як заб'юць!
     - Тады я сам. Глядзи малога.
     Прошло  немало  времени,  прежде чем  мальчик вернулся,  осторожно неся
перед собой линялую пилотку, полную тепловатой, пахнущей рекой воды. Сначала
он напоил младшего брата, и тот, выпив немного, снова тихонько завыл. Потом,
наклонившись, приставил пилотку к запекшимся губам исследователя.
     - Каля маста стаяць два палицаи и немец, - сказал он. - Мяне не бачыли.
     Обезвоженный организм быстро поглощал влагу, почти сразу превращая ее в
кровь,  лимфу  и  соединительные ткани.  Один  за  другим  восстанавливались
разорванные нейроны.  Стали срастаться капилляры,  а затем и крупные сосуды.
Прояснилось сознание.
     - Яшчэ хоча, - сказал старший.
     - Не хадзи, - запротестовал средний. - Страшна!
     - Дурань, - ответил старший. - Глядзи малога.
     На  этот раз его не было еще дольше,  и  когда он,  насквозь промокший,
появился, наконец, из кустов, ревели уже двое - и младший, и средний.
     - Циха вы! - цыкнул он на братьев. - Немцы пачуюць!
     Напоив раненого, спросил:
     - Дзядзька, а вы не партызан?
     Не дождавшись ответа, продолжал:
     - А  нашу веску раницай спалили.  Мамка нас у  пуни схавала,  а сама са
старой и  цеткай Таняй  пайшли на  двор.  Усих  вясковых загнали у  свиран и
падпалили.  Я праз дзирку бачыу. А як стали хаты палиць, мы да лесу пабегли.
Малога я на руках цягнуу,  а ен цяжки - летась тры гады было. Чую, страляюць
па нас.  Адна куля малога и  зачапила.  Раницай зачапила,  а крывя усе идзе.
Памрэ, мабыць.
     Слов мальчика он не понял,  но смысл их был ясен и так.  Молча,  одними
глазами,   исследователь  подозвал  малыша  к  себе.   Но  тот,   охваченный
опустошающей  стихией  боли,  совершенно  не  реагировал  на  телепатический
призыв.  Тогда старший приподнял и  посадил его  именно там,  где  нужно,  -
справа, на расстоянии вытянутой руки.
     Длинные мягкие  пальцы  легли  на  горячую головенку,  и  спустя минуту
мальчик перестал хныкать.  Затем исследователь осторожно начал гладить лицо,
худые  плечи  и,  наконец,  коснулся  пропитанного кровью  тряпья  на  левом
предплечье. Старший, действуя как бы помимо воли, но быстро и уверенно, снял
повязку.  Малыш  даже  не  вздрогнул.  Его  широко раскрытые глаза неотрывно
глядели в  другие глаза,  в другую душу,  бездонную и непонятную,  как будто
даже  и  не  человеческую,  которая в  этот момент слилась с  его  маленькой
детской душой. Слилась и поглотила, как озеро поглощает дождевую каплю. Пуля
вырвала кусок мышцы и раздробила кость. Ниже локтя рука распухла и посинела.
     До предела напрягая волю,  собирая в комок все силы, что еще остались в
нем,  исследователь начал медленно водить рукой над раной,  иногда едва-едва
касаясь ее, стараясь целиком сосредоточиться на акте исцеления и не думать о
том,  что  уходящая из  тела биологическая энергия сейчас так необходима ему
самому.
     - Бачыш? - заметил старший. - Крывя ужо не идзе.
     Рана на глазах подсыхала, покрывалась свежей розовой кожицей. Последним
усилием,  действуя уже за пределами возможного, исследователь срастил кость,
подавил воспалительные процессы в организме,  активизировал все его защитные
силы и... потерял сознание. Раньше он мог проделать все это шутя, но теперь,
на пороге небытия, спасение чужой жизни могло стоить ему собственной.
     Уже смеркалось, когда исследователь пришел в себя.
     - Паешце, - тихо сказал старший. - Я дзичак назбирау. Мы паели.
     Исследователь с трудом разжевал и проглотил несколько кислых плодов.  В
небе появились первые звезды.  За то время,  пока он был без сознания,  дети
замаскировали его зелеными ветками.
     - Трэба хавацца,  -  объяснил старший. - Назаутра могуць прачасаць лес.
Ды и  не лес гэта,  а  так...  Да пушчы далека,  а  немцы з вески не пайшли.
Чуеце, сабаки брэшуць. Гэта их сабаки. Нашых яны пабили.
     Дети устроились на ночлег под большим ореховым кустом,  сбившись в кучу
и  положив младшего в  середину.  Когда старшие братья уснули,  тот  перелез
через них и уткнулся мокрой мордашкой в щеку исследователя.
     - Татка!  Татка,  ты вярнууся?  -  И заплакал. Но не так, как плакал до
этого,  измученный болью,  и не так,  как плачут обычно дети его возраста, а
тихо и трудно, как плачут уставшие и изверившиеся взрослые люди.
     - Татка,  - всхлипывал он. - Дзе ж ты быу? Пойдзем да хаты. Тут дрэнна.
Мамка карову падаила. Я есци хачу.
     Исследователь коснулся губами лица малыша и зашептал что-то, угадывая в
детском сознании те  слова,  которых тот ждал,  к  которым привык и  которые
должны были его успокоить.  Шептал он до тех пор, пока ребенок не уснул, все
еще всхлипывая и шмыгая носом.
     Ему и самому сон был необходим.  Закрыв глаза, он лежал и вслушивался в
окружающий его чужой и нерадостный мир.
     От спящих детей исходила тревога и горе. Ветер гнал запахи гари, железа
и  нефти.  Со  всех сторон,  понятные только ему одному,  доносились обрывки
чьих-то снов и мыслей.  Часть людей ждала утра,  чтобы возобновить убийства,
другие,  которых осталось совсем немного,  готовились к смерти или пробовали
искать способы спасения.
     Впервые в жизни он находился так близко от пралюдей.  Вступать с ними в
контакт,  а  тем  более  влиять на  ход  давным-давно  свершившихся событий,
строжайше запрещалось. До сих пор он считал, что нарушить этот запрет так же
невозможно,  как,  к примеру, солгать или совершить убийство. Однако сегодня
днем какое-то чувство, дремавшее до этого в уголках подсознания, нечто более
сильное,  чем  все  усвоенные  за  прошедшие  тысячелетия  этические  нормы,
заставило его  забыть об  этом.  Он  не  винил себя в  случившемся,  так как
понимал, что поступить иначе все равно не смог бы. Совершенно не способный к
самообману,  он прекрасно понимал,  что жить ему осталось не более суток. Но
не  приближение смерти угнетало исследователя,  а  то,  что в  эти последние
отпущенные ему  часы он  неминуемо окажется свидетелем гибели трех маленьких
человеческих существ,  неожиданно ставших такими близкими для  него.  Спасти
детей  было   невозможно.   Его   собственные  силы  полностью  иссякли,   а
рассчитывать на милость врагов не приходилось.
     Небо уже начало светлеть,  когда его позвали:  "Я  уже здесь.  Как твое
самочувствие?"
     "Жив  пока",  -  мысленно  ответил  он,  глядя  туда,  где  должен  был
находиться невидимый для  постороннего глаза  темпер.  Окружавшая его  сфера
перестроенного пространства колебалась в потоке времени, как воздушный шарик
на  ветру,   -  уходя  то  в  прошлое,  то  в  будущее,  но  это  не  мешало
телепатической связи, которая происходила за доли секунды.
     "Ты можешь подняться ко мне?" - спросил спасатель.
     "Нет, у меня сломаны кости".
     "Хорошо. Тогда я спущусь".
     Откуда-то  появился густой туман и,  как  холодное молоко,  разлился по
сырой траве.  В  небе  раздался высокий дребезжащий звук  -  темпер вышел из
перестроенного  пространства.   Исследователь   ощутил   волну   сочувствия,
исходящую от спасателя.
     "Кто это рядом с тобой? Пралюди?
     "Да".
     "Заставь их уйти".
     "Я не могу".
     "Тогда это сделаю я".
     Дети  разом  проснулись и  вскочили,  испуганно  озираясь.  Капли  росы
дрожали на  их  волосах.  Старший подхватил младшего на  руки,  и  все  трое
исчезли в кустах. Последний взгляд малыша - взгляд, в котором были мольба, и
страх,  и надежда, - заставил исследователя, забыв о боли и смерти, забиться
в конвульсиях.
     "Зачем ты их прогнал?"
     "Я не понимаю тебя".
     "Зачем ты их прогнал? Они погибнут!"
     "Успокойся, тебе сейчас нельзя волноваться".
     "Спаси их, спаси!"
     "Сначала я должен спасти тебя. Успокойся и постарайся помочь мне".
     Голова исследователя закружилась,  но это был не обморок,  а неглубокая
дрема.  Ласковые исцеляющие руки  коснулись его  лица,  груди,  ног.  Что-то
теплое  и  прозрачное накрыло  все  его  тело.  В  вены  потекла животворная
жидкость.  Кости сами  собой шевельнулись,  соединяясь.  Заныли пальцы левой
руки.  Он  ощутил биение крови и  трепет мышц в  ногах.  Все  больше органов
возвращалось под контроль мозга, и спустя некоторое время он уже сам помогал
спасателю.   Организм,   окутанный  двойным   биологическим  полем,   быстро
восстанавливал свои функции.
     "Ну, вот, пожалуй, ч все. Остальное закончим после возвращения".
     Несколько секунд  исследователь лежал  неподвижно,  словно  собираясь с
силами,   затем  напрягся  и,  оторвав  тело  от  земли,  завис  над  ней  в
горизонтальном положении на высоте полуметра.
     "Осторожнее!  -  предупредил спасатель.  -  Нужно время,  чтобы ты стал
таким, как прежде".
     Вдвоем они поднялись на темпер, который висел над деревьями и был похож
сейчас на дисковидное,  слегка растрепанное ветром облако сероватого тумана.
Лишь его края переливались тусклым светом,  то голубым,  то розовым,  и этот
свет странными бликами отражался на мокрой траве.
     Спасатель прикоснулся рукой к панели управления,  на которой не было ни
кнопок, ни индикаторов, и темпер плавно пошел вверх.
     "Теперь надо спасти детей", - попросил исследователь.
     "Ты же знаешь,  что это невыполнимо,  - ответил спасатель. - Думаешь, я
не хочу помочь им? Любой из нас, будь это только возможно, не пожалел бы для
их спасения и собственной жизни.  Не забывай, что я знаю и чувствую все, что
успел  узнать и  почувствовать ты.  Вместе с  тобой я  пережил и  аварию,  и
ожидание смерти, и встречу с пралюдьми, и все остальное. Я страдаю не меньше
тебя. Но я не забыл, кто мы и для чего здесь находимся. Вспомни, сколько лет
мы  изучаем прошлое,  на  наших  глазах  пралюди творят зло  и  убивают себе
подобных.  Но не будь веков темноты и жестокости,  не было бы и нас с тобой,
нашего  общества,  давно  решившего  все  социальные проблемы  и  освоившего
Вселенную на сотни световых лет вокруг.  Сотворить маленькое добро ничего не
стоит,  но  как предугадать последствия этого поступка?  Мы  не  имеем права
сеять среди предков пустые иллюзии.  Они привыкнут ожидать помощи от  высших
существ.  Будут надеяться, что справедливость, добро и спасение ниспошлет им
небо,  и  перестанут искать это в  себе самих и  себе подобных.  Прекратится
прогресс".
     "Это  лишь  общие  рассуждения.  А  я  хочу  спасти всего  лишь  троих.
Воспоминание о случившемся я немедленно сотру из их памяти".
     "Там,  внизу,  гибнут сейчас сотни живых существ.  Разве мы в состоянии
помочь всем?"
     Темпер продолжал быстро подниматься,  и  просторы земли открывались все
шире и шире. Исследователь увидел сожженную деревню - полсотни еще дымящихся
пепелищ,  покрытые копотью яблоневые сады,  кривые жерди  уцелевших заборов,
свернутые   шеи   "журавлей"  у   взорванных  гранатами  колодцев,   колонну
неподвижных машин за околицей. Тихая, заросшая камышом и аиром река терялась
на горизонте среди густого и темного леса,  края которого не было видно даже
отсюда.  Прямоугольники обработанной  земли,  темно-зеленые  пятна  торфяных
болот,  выкошенные лужки  перемежались небольшими перелесками,  в  одном  из
которых была заметна свежая просека, оставленная разбившимся темпером.
     По  обоим берегам речки,  растянувшись на  несколько километров влево и
вправо,  двигалась от  сожженной деревни по  направлению к  лесу цепь пестро
одетых пралюдей с  белыми повязками на рукавах.  Они громко переговаривались
между собой и временами постреливали вверх из карабинов.
     Три белобрысые головки Мелькали в волнах травы впереди них.
     Для того, чтобы достигнуть леса, детям необходимо было пересечь шоссе и
лесозащитную полосу,  за  которой,  невидимая для  них,  двигалась навстречу
вторая цепь  пралюдей.  Эти  были одеты в  черное,  на  груди у  них  висели
автоматы, многие держали собак на коротких поводках.
     "Ты не  можешь спасти детей,  не  причинив вреда их  врагам,  -  сказал
спасатель. - Подумай, что ты собираешься делать!"
     "Я не смогу жить, если не сделаю этого".
     "Ты повредил психику! И не можешь сейчас отвечать за свои поступки!"
     Но исследователь уже положил свои ладони на панель управления,  рядом с
ладонями спасателя.
     Темпер  покачнулся  несколько  раз,   словно  решая,   чьей   воле  ему
повиноваться,  и  резко пошел вниз.  Спасатель вздохнул и  нехотя убрал свои
руки с панели.
     В это время пралюди в черном пересекли шоссе и углубились в лесополосу,
а  некоторые уже показались из-за  деревьев.  Собаки,  увидев бегущих к  ним
детей, зарычали, натягивая поводки.
     Дети  растерялись.  Вместо того,  чтобы  повернуть налево и  бежать под
защиту кустов к болотцу,  они бросились назад.  Пралюди с белыми тряпками на
рукавах засвистели, загоготали, некоторые вскинули карабины.
     ...  Остановить в  полете пули не  могли даже люди,  покорившие время и
научившиеся управлять своим светилом.
     Дети упали.  Потом самый маленький встал и  принялся тормошить братьев,
на  рубашках  которых  уже  расплывались кровавые пятна.  Он  то  отбегал  в
сторону,  то возвращался, рыдая, и тянул, тянул их за руки, пытаясь оторвать
от  земли.  С  нестерпимой отчетливостью исследователь ощутил ужас ребенка и
сквозь  километры  пространства  и   оболочку  темпера  услышал  визг  пуль,
вздымавших вокруг малыша фонтанчики пыли.
     Та, роковая пуля, казалось, пронзила и самого исследователя. Совершенно
отчетливо он  почувствовал и  впившуюся под  ребро обжигающую боль,  и  вкус
хлынувшей в горло крови,  и последний,  судорожный скачок сердца.  Пралюди с
повязками там,  на  земле,  еще перезаряжали оружие,  другие еще тянули шеи,
стараясь разглядеть, что случилось и в кого стреляют, когда из-за низких туч
стремительно и  бесшумно вылетело нечто,  не  имеющее  ни  четких  форм,  ни
определенного цвета.
     Никому -  ни человеческим существам,  ни собакам - не пришлось мучиться
долго.
     Но в тот короткий миг,  когда волосы на голове встали дыбом,  голосовые
связки лопались от немого крика,  а  ужас дробил сознание,  некоторые успели
разглядеть в глубине полупрозрачного, словно размазанного в полете диска две
высокие человеческие фигуры,  одна  из  которых падала  навзничь,  а  другая
согнулась,  обхватив голову  руками...  Лишь  в  нескольких метрах от  земли
спасатель,  и  сам  оглушенный сильнейшим шоковым внушением,  сумел овладеть
управлением темпера.  Подняв  его  потом  на  несколько десятков  километров
ввысь,  он  создал сферу перестроенного пространства и  бросился в  будущее.
Спасатель спешил,  хотя необходимости в этом уже не было. Человек, лежащий у
его ног, был безнадежно мертв, убитый силой своей собственной ненависти.