Добежать до булочной

Ваша оценка: Нет Средняя: 4 (2 голосов)

Ант СКАЛАНДИС


Добежать до булочной

— Добежал бы до булочной, — сказала жена, — в доме хлеба нет ни куска. И на вот, заодно двадцать пять рублей разменяй.

— Хорошо, — сказал я. — Два батона и половину черного? Ставь суп разогревать.

— И не задерживайся нигде!

— Ладно, Танюшка. Сейчас без четверти — в пять вернусь. Напротив только загляну. Вдруг коньяк будет без очереди.

Но я не добежал до булочной. Меня подстрелили раньше.

Сначала, еще в подворотне, остановил милиционер. Он был с огромным “демократизатором” на левом бедре и с белой почему-то кобурой — на правом.

— Сюда нельзя, — сообщил он коротко.

— Чего это? — удивился я.

— Работают там, — все также коротко и уже совсем непонятно объяснил он. Достал из кармана пачку дефицитнейших сигарет и неторопливо закурил.

Я выглянул в переулок. Он был оцеплен со всех сторон. Справа, у перекрестка, толпились какие-то люди, машины, и торчал посреди улицы невесть откуда взявшийся ларек “Союзпечать”. Никогда здесь не было этого ларька.

— Вам куда? — спросил милиционер.

— Да мне до булочной только. Вон она, — я показал рукой на ту сторону перекрестка.

— В обход, — резюмировал он.

— Долго, — пожаловался я. — Жена ждет.

— Смотрите, — сказал он неопределенно.

И я рванул вдоль по переулку.

Тут-то и началась стрельба.

Толпа у перекрестка рассыпалась. Взревели моторы. Зазвенели, разбиваясь, стекла. Откуда стреляют, было непонятно. Я инстинктивно пригнулся и побежал вплотную к стене дома. Крики и выстрелы не прекращались.

Добежав до угла, я был вынужден отлипнуть от стены и, максимально ускорившись, пересечь площадь по диагонали. Я говорю “площадь”, потому что это действительно маленькая площадь, с нее уходят пять переулков, а не четыре, как с обычного перекрестка. Есть такие “пять углов” не только в Ленинграде, но и в Москве.

Машина, потрепанная пятерка-“Жигули”, появилась сбоку и совершенно внезапно. Взвизгнули тормоза. Я косо обернулся и вильнул в сторону, не снижая скорости бега. В этот момент грохнуло еще несколько выстрелов, и что-то толкнуло меня в плечо, а затем в голень. И я упал. Но уже через какие-то секунды был подхвачен и буквально вброшен в машину, в тот самый “Жигуленок”, на заднее сиденье. А открывший переднюю дверцу спихнул водителя вправо, тот неловко завалился на бок, уронил голову на щиток, и я с ужасом увидел застывшие глаза и большую с запекшимися краями дырку во лбу. Рядом со мной плюхнулся еще один человек, по счастью, живой.

Все это происходило так быстро, что соображать было просто некогда. Да и от боли, признаться, темнело в глазах. Машина тронулась, за ней бежали сразу несколько милиционеров. Потом один из них остановился и принялся стрелять в нас с двух рук, как Бельмондо. Две или три пули щелкнули о багажник. Потом, поорав тормозами в тишине переулков, мы выскочили на Садовую и понеслись с уже совершенно безумной скоростью. Труп от резких поворотов сполз на пол.

— Едут? — спросил водитель, не оглядываясь.

— Едут, — ответил человек, сидящий рядом со мной и неотрывно глядящий назад. Это был крепко сложенный парень лет двадцати пяти, весь “вареный”. Водитель выругался.

Мне было отчаянно больно. Я посмотрел на свое левое плечо. Рубашка промокла, из-под короткого рукава темные струйки сбегали вниз до самой кисти. Левая штанина джинсов ниже колена тоже была бордовой и прилипла к ноге.

— Дурак, — сказал “вареный”, явно обращаясь ко мне, — не мог другую рубашку надеть?

— А что, — поинтересовался я, — теперь стреляют во всех, на ком красные рубашки?

— Он еще шутит! — хмыкнул водитель. Потом спросил:

— Очень больно, Кирюха?

Я догадался, что это я — Кирюха, и ответил:

— Очень.

— Сейчас приедем, — успокоил он.

Мы мчались, как сумасшедшие, и количество преследовавших нас милицейских машин возрастало да каждом перекрестке.

— Куда? — полюбопытствовал я простодушно.

— А тебе куда надо? — улыбнулся “вареный”.

— Да мне вообще-то только в булочную, — признался я честно.

Они оба захохотали. Оценили юмор.

Потом от резкого поворота я на какое-то время потерял сознание, а очнулся, когда со страшным скрежетом, поцеловав стенку, мы влетели во двор и зарылись носом между двух мусорных контейнеров.

— Идти можешь? — спросил “вареный”, выскочив наружу и распахивая передо мной дверцу.

— Постараюсь, — сказал я и, морщась от боли, вылез.

Но пришлось не идти, а бежать, и в подъезде я упал, сраженный одним видом крутой лестницы. Они меня подхватили, причинив еще большую боль, и понесли. Через пустую квартиру, которую “вареный” открыл ключом, мы проникли на другую лестницу, миновали старинный парадный подъезд и на улице загрузились в лимузин со шторками и затемненными окнами, кажется, “ЗИЛ”. И когда глаза пообвыклись в полумраке, я увидел, что “вареного” с нами нет, тот, что был за рулем “Жигулей”, сидит теперь впереди, рядом с шофером, а справа от меня располагается смуглый восточного вида человек в темных очках и строгом костюме, слева же — симпатичная девушка в короткой юбке и легкой кофточке. Ехали мы теперь не торопясь, о погоне не могло быть и речи.

— Сильвия, — сказал смуглый, не поворачивая головы, — помоги человеку. Видишь, он весь в крови.

Девушка кивнула, полезла в свою сумочку, достала скальпель и ловко распорола мне рукав рубашки и левую штанину.

— Откуда он, Гуня? — спросил смуглый у бывшего водителя “Жигулей”, имея в виду, надо полагать, меня.

— С сорок пятого.

— А-а, — протянул смуглый и что-то спросил на незнакомом языке. Никто ему не ответил, и я покрылся холодным потом: вопрос был ко мне.

— Спокойно, малыш, — сказала Сильвия, решившая, что это она сделала мне больно. Смуглый снял очки. Белки его глаз казались ослепительными. Зрачки сливались с радужкой.

Он сверлил меня взглядом и четко, по слогам произносил фразу, звучавшую для меня полнейшей абракадаброй. Переход на русский был внезапным:

— Ты куда бежал-то, фуцин?

Последнее слово я не понял, но понял, что врать глупо, и сказал:

— В булочную.

Здесь публика была другая — никто уже не засмеялся.

Все помолчали. Потом смуглый подытожил:

— Накладка.

— Убрать? — деловито поинтересовался тот, кого звали Гуней.

— Не здесь, — уклончиво ответил смуглый.

В этот момент Сильвия достала шприц, и, еще не почувствовав укола, я вновь потерял сознание.

Пришел в себя от ласковых поглаживаний по ноге. Боль отступала.

— Да не возись ты с ним, — ворчал Гуня. — Он уже, считай, жмурик.

— Тихо ты, он очнулся, — отвечала Сильвия.

— А я и ему скажу. Слышь, парень, ты потянул локш. Понимаешь? Дело твое — труба. Ну, не подфартило. Бывает. Так пусть девочка лучше отдохнет, чем тебя холить. А?

— Да пошел ты!.. — обозлилась Сильвия. — Проживу как-нибудь без дурацких советов. Приговоренным к смерти всегда исполняют последнее желание.

— Что же дальше-то будет? — думал я так, словно все это меня не касалось. Сознание заволакивало приторным туманом подступающей слабости. Боль уходила. Сильвия сидела у меня в ногах и доступными ей способами лечила мой измученный организм. Ее пальчики и ее губы поистине творили чудеса.

Внезапно заговорил молчавший всю дорогу шофер:

— Почти приехали. Так что судьбу этого чудака будет решать шеф. Вопросы есть?

— Вопросов нет, — кивнул смуглый.

Сильвия не имела возможности ответить, а Гуня длинно и злобно выругался.

Мне стало совсем хорошо. Не болели уже ни рука, ни нога.

— Сильвия, — прошептал я, — после этого можно и умереть.

— Дурачок, — сказала она с нежностью и тихо засмеялась. Совсем как моя Танюшка. И мне стало безумно стыдно. Я вспомнил, что вышел всего лишь за хлебом, что она ждет меня, волнуется, злится, куда я опять пропал, наверняка думает, что стою в очереди за вином, а суп уже разогрелся, он уже кипит, и Танюшка забыла его выключить, ах, господи, он же будет невкусным, суп нельзя кипятить, и Лидочка уже пришла с тренировки и спрашивает, где папка, а папка — раненый! — сидит в правительственной машине, развлекается с чужой женщиной и едет туда, где его должны убить... Черт возьми, да сколько же времени прошло?!

Я посмотрел на часы. Прошло всего девятнадцать минут, как я вышел из дома.

— Я могу позвонить? — вопрос вырвался непроизвольно.

— Нет, — лаконично откликнулся смуглый.

— С того света позвонишь, — не удержался Гуня.

Мы тормознули в незнакомом мне районе, на тихой очень зеленой улице, у старинного особняка, окруженного высоким забором. Милиционер, вышедший из будки у входа, козырнул нам и, открывая калитку, миролюбиво спросил, показывая на меня:

— Что случилось?

— Да вот, — пояснил смуглый с обворожительной улыбкой, — шел, споткнулся, попал под колеса. Теперь уже все нормально. Спасибо.

Мы прошагали по тропинке, выложенной каменными плитами (я снова начал ощущать боль), и вошли в дом. По шикарной лестнице поднялись на второй этаж. Высокие белые с золотом двери распахнулись сами собой. Из глубины зала появился человек во фраке и сообщил, указывая на дверь в дальнем правом углу?

— Сергеев ждет вас.

Шеф оказался вопреки ожиданиям не представительным мужчиной, сидящим в окружении многих телефонов за массивным столом в просторном кабинете, а довольно молодым человеком в несолидных вельветовых брюках и свитере. А комната была небольшой и довольно скудно обставленной: компьютер, два кресла, столик, стул, пальма в кадке перед большим зашторенным окном.

— Дело сделано, — доложил шофер лимузина.

— Спасибо, ребята, — сказал Сергеев. — А это кто? Ответил смуглый, перейдя на свой немыслимый язык. Он говорил довольно долго, а Сергеев отвечал ему, слушал вновь, качал головой и смотрел на меня заботливо и грустно.

— Все, — сказал он наконец. — И чтобы больше я о вас никогда не слышал.

Все четверо кивнули. Сергеев нажал кнопку на дисплее, в стене открылась потайная дверь, и они ушли. Сильвия на прощание улыбнулась и трогательно помахала мне ручкой.

Сергеев нажал другую кнопку, отчего шторы разъехались в стороны, и молча подошел к окну. Я подошел вместе с ним.

За окном шумел город. Но это была не Москва. Незнакомые контуры зданий, непривычные марки машин, вывески, рекламы то ли на немецком, то ли на голландском (я не силен в языках)... И вообще там была ночь, море огней, и падал дождь. И смотрели мы на город не со второго этажа, а сильно выше. Все это было уж слишком. Удивляться не осталось сил. Нога болела, рука ныла, голова кружилась.

— Я могу позвонить? — нарушил я молчание первым.

— Отсюда — нет.

— А оттуда? — я начинал злиться.

Честно говоря, я ожидал, что он ответит мне: “Откуда оттуда? Это же видеоокно. Иллюзия”. Но он сказал другое:

— Из Копенгагена? Пожалуйста. Только смысла никакого. Видите, со временем неувязка. Вы и жену-то дома не застанете. Или застанете, но вместе с собой.

И нога, и рука — все заболело у меня с новой силой. И голова заболела тоже.

— Тогда отпустите меня, пожалуйста.

— Куда?

— Домой, разумеется. Я сам возьму такси.

— Разумеется, домой... — повторил Сергеев раздумчиво. Потом достал из кармана коробочку, вытряс на ладонь яркую капсулу и откуда-то из компьютера извлек стакан воды.

— Нате, выпейте для начала. Чего мучиться-то?

Я покорно выпил. Мне было уже все равно. И тут же почувствовал, как до дрожи щекотно из тела стали вылезать пули. Одна за другой они упали на пол, а ранки стали на глазах рубцеваться.

— Понимаете, — сказал Сергеев, — я как раз думаю над тем, как вас отправить домой.

— А что, я не могу просто выйти обратно и уехать?

— Можете. Но только мы с вами в Дании, и времени уже чуточку многовато.

— Сколько?! — я в ужасе посмотрел на часы. Прошло всего двадцать шесть минут.

— Не берите в голову, — сказал Сергеев. — Здесь уже поздний вечер. К сожалению. По московскому времени. А вам еще два часа лету. Погодите минутку.

Он набрал какой-то номер и заговорил по-датски. Или по-немецки. Выслушал ответ. И отключился.

— Слушайте меня внимательно. Примерно через час вас отвезут в аэропорт. А в Москве, в Шереметьеве-два наш человек будет ждать вас в красном “фольксвагене”. Запишите номер. Он доставит вас к дому минут на пятнадцать — двадцать позже того момента, когда вы из дома вышли. Ничего быстрее и проще предложить вам не могу. Извините.

— А как же на границе? — задал я самый важный для гомо советикуса вопрос.

— Я подготовлю вам документы, успокойтесь. Примите душ. Расслабьтесь. Я распоряжусь, чтобы вам принесли одежду, что-нибудь поесть, выпить, если хотите... Ну, и для дома. Куда вы там шли?

— В булочную, — сказал я быстро. — Так что, если не трудно, хлебушка не забудьте.

— Не забуду, — улыбнулся он. — Идите мойтесь.

Когда я вернулся в комнату, Сергеев снова разговаривал с кем-то через компьютер. На этот раз по-русски.

— Почему не уложились, можешь мне объяснить?

— Да ты пойми, дорогой мой, все очень сложно.

— Это слова. Давай конкретно. Буш дает добро?

— Буш дает. И Коль, и даже Тэтчер...

— С кем напряженка? С Ельциным?

— Ну, конечно, с Ельциным.

— Что ж, не впервой, прорвемся. Удачи тебе.

Я понял, что услышал не совсем то, что мне надо было слышать.

— Товарищ Сергеев!

Обращение прозвучало ужасно нелепо. Он обернулся. Лицо его было усталым и печальным.

— Товарищ Сергеев, те, в машине, хотели меня убить. А вы?

— А я не хочу. Почему я должен вас убивать? Потому что вы слишком много знаете? Вот бандитская логика! Но я-то не бандит! Я не боюсь разоблачения. Ну, расскажете вы про все. Кому расскажете? Жене? Жене, конечно, расскажете. А еще кому? Милиции? КГБ? Газетчикам? Телевидению? Ну, подумайте сами.

Я подумал и понял: не расскажу. И спросил:

— А вы кто? Пришельцы?

— Сами вы пришельцы! — обиделся Сергеев. — Мы тут живем раньше вас.

— Так, значит, вы боги?

— Господи, кто такие боги? Могу вам признаться честно: нет, это не я сотворил этот нескладный мир. Какие еще вопросы? У вас до отъезда двадцать минут.

— Вы управляете миром?

— Нет.

— Но вы держите его под контролем?

— Да, насколько это возможно. Так делают все, у кого есть власть.

— Но вы не даете миру погибнуть?

— Вы правильно понимаете наши цели.

— Так вы можете гарантировать, что мир не погибнет?

— Гарантию, молодой человек, может дать только страховой полис.

— Вы это серьезно?

— Абсолютно, — он достал сигареты, и мы закурили.

— Ой, а можно здесь, в Копенгагене, купить сигарет?

— Хороший вопрос. Можно.

— Какие же методы используете вы для контроля ситуации?

— Разные.

— Например, убийства?

Он пристально посмотрел на меня.

— Вы хотите знать, что случилось сегодня возле вашего дома?

— Разумеется.

— Законный интерес. Так вот. По нашему заказу московские гангстеры убрали одного человека. Мы воспользовались редким случаем: днем в центре города ведется съемка фильма со стрельбой. И наш выстрел был бы никем не замечен. Если бы не вы. Во-первых, пришлось сделать три выстрела, а во-вторых, вас оттуда пришлось увозить. Вот все.

— Нет, не все. Кто был этот человек, которого вы убили?

— Это был страшный человек.

— А те, кто его убивал, — не страшные?

— Не настолько.

— Ах, не настолько! Скажите, пожалуйста! А если я сейчас сделаюсь страшным настолько, вы и меня убьете? И вообще, часто вы убиваете людей, с вашей точки зрения страшных? Каждый день? Каждый час?

— Да помолчите вы! — Он прикурил вторую сигарету от первой и посмотрел на меня, как на незваного гостя, которого вынужден терпеть. — Что вы “рога мочите”, как говорят наши друзья-гангстеры? Ну, что вы способны понять в нашем деле вот так, наскоком? Я бы вам объяснил, да некогда уже... А этот человек, труп которого вы видели в “Жигулях”, да он бы... да он мог завтра всю нашу... вашу страну в крови утопить, поймите вы, черт возьми!..

— Один человек? Никому неизвестный?! Да каким образом?!

— Господи, да какая разница, каким образом! Вы что, думаете, это так сложно? И потом, кто вам сказал, что он никому неизвестен? Вы хоть про краснорубашечников-то слышали, товарищ в красной рубашке?

Я прикусил язык. Я действительно слишком многого не знал. Но дело было не в этом. И я не сдавался.

— Послушайте, а как-то по-другому нельзя было? Ну, увезти его куда-то, спрятать, подкупить?

— Санкта симплицитас! Неужели вы думаете, что я не искал другие варианты? Вы что, правда, меня бандитом считаете, которому проще всего убить человека, и дело с концом? Да я мозги себе на этом вывихнул!

И тут я понял.

— Вам нельзя было его убивать? Правильно?

— Ну, конечно, нельзя, черт вас всех подери! Конечно. Убивать вообще никого нельзя. Просто нервы иногда не выдерживают. Особенно, когда долго за такими людьми наблюдаешь... Слушайте, вам пора. Вы на самолет опоздаете, а вас жена ждет.

— У меня еще десять минут, — сказал я жестко.

— Поедете пораньше. Вам еще сигарет купить надо. Да что — сигарет! Вот вам деньги, — Сергеев протянул увесистую пачку, — купите все, что надо. Здесь это быстро можно сделать.

— Спасибо, — сказал я, ошалело глядя на незнакомые цветастые банкноты и мысленно прикидывая, сколько же тут в пересчете на доллары. — Но вы меня не сбивайте. Я спросить хотел, что вам теперь за это будет.

— За что? — вздохнул Сергеев.

— За убийство.

— Слушайте, — он закурил четвертую, по моим подсчетам, сигарету, — вы куда бежали? В булочную? Ну так и бегите в булочную. А то там хлеб кончится, жена ругать будет.

— Не хотите говорить, — обиделся я, — не говорите. А что вы меня этой булочной тыкаете? Да женой, которая ждет. Что булочная, что жена, когда тут решается судьба цивилизации?!

— Стоп, стоп, стоп! Вы что же это, дорогой мой, другим мораль читать, а сам? Какая, к черту, судьба цивилизации?! Нет, между прочим, ничего важнее, чем добежать до булочной, купить хлеба и вовремя — подчеркиваю, вовремя! — вернуться домой, чтобы жена не волновалась. Я вам это совершенно серьезно говорю. И не мочите рога, дорогой мой.

И тут вошел человек и сообщил, что машина ждет внизу. И мы накупили в магазинах много всякой всячины (в пересчете на доллары у меня оказалось две с половиной тысячи), и не опоздали на самолет компании “САС”, в котором я замечательно провел время, и от Шереметьева меня с ветерком домчали до центра, и уже на Садовой мой водитель вдруг сказал: “Время пошло”, — и я с удивлением обнаружил, что уже снова пять часов вечера пятнадцатого июля, как было тогда, когда я выбежал за хлебом.

На площади все так же толпились люди, милиции стало больше, но теперь я разглядел съемочную группу: оператора с камерой, ассистентов возле ларька и даже актеров с пистолетами.

И вдруг я вспомнил, как этот немыслимый Сергеев в Копенгагене уже вдогонку кричал мне:

— Пожалуйста, не забудьте, самое главное для вас — это добежать до булочной! “Что он имел в виду? — размышлял я. — Вдруг это была просьба, очень важная просьба, имеющая буквальный смысл?”

И я сказал водителю “фольксвагена”:

— Вы не подождете минуточку? Я до булочной добегу.

Он улыбнулся и кивнул.

Нет, на этот раз в меня не стреляли. Более того, в булочной был хлеб — и черный, и белый. Еще более того, я вспомнил, что там, в Дании, забыл-таки купить хлеба. Представляете, забыл! И я был счастлив, что вспомнил теперь.

Я уже выходил из дверей булочной, когда вслед за выстрелами раздался оглушительный треск и сразу после — взрыв. Я пулей вылетел на улицу.

Люди на площади кричали и разбегались в разные стороны, от ларька “Союзпечать” остались рожки да ножки: сломанный остов, битое стекло, горы макулатуры, рядом горел покореженный грузовик, “фольксвагена” нигде не было видно.

Мне сделалось так страшно, как еще никогда в жизни. Прижимая к груди два батона и половинку черного, я побежал в самое пекло.

— Куда ты прешь, придурок?! За что тебе деньги платят?! — услышал я грубый голос сзади, и через секунду был схвачен крепкой рукой. Еще немного, и я налетел бы прямо на камеру.

— Снимаем! Снимаем! — зычно кричал режиссер, возвышаясь над операторской тележкой. — Все отлично, ребята! Снимаем!

Детина-ассистент подтолкнул меня в безопасную зону, и я увидел красный “фольксваген”. Он стоял по ту сторону перекрестка, и водитель махал мне рукой.

— Это все нам? — спросила моя жена Танюшка, когда мы втащили в квартиру последние три коробки и я попрощался с агентом Сергеева.

— Да.

— Костюм на тебе новый, — задумчиво констатировала она.

— Погоди, сейчас все расскажу, ты не поверишь.

— Конечно, не поверю. Хлеба-то купил?

— Вот, — показал я на один из пакетов, куда подпихнул хлеб.

— И сдачу принес?

— Есть немножко. — Я вытащил из кармана оставшийся ворох датских крон и сиротливо затесавшийся среди них четвертной.

— Ну вот, так и не разменял. Вечно ты что-нибудь да забудешь! Я виновато развел руками. Потом спросил:

— Сбегать?

— Да уж не надо, — сказала жена.

“Химия и жизнь”, 1991, № 2.