Подарок для Тамухи

Голосов пока нет

Николай Романецкий


ПОДАРОК ДЛЯ ТАМУХИ

Последняя стена особняка сдалась за пять минут до конца рабочего дня. Федотов торопливо бил по ней гирей, уже опасаясь, что не успеет закончить работу и придется оставаться на сверхурочные, но стена вдруг жалобно заскрипела, накренилась и медленно, разваливаясь на куски, рухнула.

Федотов отогнал экскаватор в сторону, опустил гирю на землю и заглушил двигатель. Наступила звенящая тишина. На развалины медленно оседало облако белой пыли. Федотов с хрустом потянулся, достал термос и выпил остатки чая, превратившегося в противное теплое пойло.

Графский дом перестал существовать. Федотову было его слегка жаль, потому что давно уже этот дом стал символом города. Город расстраивался, менял свой облик, а дом оставался таким же, каким был много десятков лет назад, хотя на памяти Федотова его не ремонтировали ни разу. Казалось, он был вечен, но вчера утром прораб сказал, что, поскольку особняк не имеет архитектурной ценности, исполком решил его сломать, а на этом месте построить столь нужный городу Дом быта.

О графе в городе рассказывали легенды. Федотов услышал о нем от древней бабки Агафьи еще в далеком детстве. Граф появился здесь неизвестно откуда, за немалую мзду получил разрешение построить этот особняк и поселился в нем. Семьи у графа не было, прислуги тоже, и как он управлялся с этим дворцом, одному богу было известно.

Говорили, что он был колдун и знахарь, а бабка Агафья вообще утверждала, что сама видела, как граф безо всякой метлы летал по небу. Направлялся он в сторону Петрова болота, и бабка уверяла, что он летел на шабаш. Бабке не верили, потому что даже младенец знает, что без метлы (тем более на шабаш) не летают. Бабка очень обижалась и ругала неверов густой бранью. Может быть, она и была права, потому что на Петровом болоте действительно что-то происходило. Во всяком случае, лесник Ерофеев рассказывал, что не раз видел там какие-то яркие огни и слышал красивую музыку. Ерофееву верили, потому как человек он был непьющий.

Несмотря на все эти разговоры, графа в городе терпели, потому что вреда от него не было никакого, а пользу он обществу приносил немалую. К нему шли все, кого не могли вылечить в городской больнице, и он никогда никому не отказывал и ни с кого не брал платы за лечение. Как он лечил, не знал никто, потому что больные ничего не помнили, но уходили от него люди здоровыми. Исчез граф уже после революции пятого года, когда в городе стали появляться первые ссыльные. Граф принимал их у себя и даже водил с некоторыми из них большую дружбу, после чего им и заинтересовалась полиция. Куда он пропал, никому не было известно, но после этого на Петровом болоте стало тихо и спокойно. Ерофеев рассказывал, что в ночь, когда исчез граф, на болоте что-то взорвалось.

Бабка Агафья описывала все это таинственным шепотом, от которого становилось не по себе, и маленький Федотов долго потом обходил особняк, в котором после революции размещались всякие учреждения, стороной. И только став взрослым, он перестал верить во все эти сказки. Федотов вылез из кабины экскаватора и подошел поближе к горе обломков. Среди кирпичей валялся всякий мусор: какие-то обрывки бумаг, битые бутылки, ржавые консервные банки, гнилые доски. В одном месте прямо из груды кирпичей торчала спинка стула, а в другом из-под деревянной переборки выглядывал уголок какого-то ящика. Федотов, поднатужившись, приподнял переборку. Под ней лежал белый туалетный шкафчик: по-видимому, на этом месте была графская ванная. Удивительно, как он мог уцелеть, когда рушились кирпичные стенки особняка.

— Витька! — раздался сзади зычный голос Петра. — Пойдем в “Березку”?

Федотов оглянулся. Петр уже переоделся и стоял на ступеньках вагончика, чистый и причесанный. Федотов опустил переборку на место и побежал к Петру.

— Сейчас, — сказал он. — Я быстро.

Рабочая неделя закончилась, и можно было вполне тяпнуть по кружечке-другой пивка, а может быть, и чего-нибудь покрепче, тем более, что в кармане лежал заначенный с последней халтуры червонец.

Федотов вымылся под душем, переоделся и вышел на улицу. Петр сидел на скамеечке и покуривал. Серега тоже был здесь. Серегу Федотов недолюбливал, потому что у него вечно не было денег и он старался сесть кому-нибудь на хвост.

— Пошли, — сказал Федотов Петру, с неудовольствием косясь на Серегу.

— Не волнуйся, дядя Витя! — весело сказал Серега. — Сегодня пью на свои. — И он вытащил из кармана хрустящую пятерку.

По дороге зашли в магазин и взяли по маленькой. Федотов купил две — одну на завтра. Выпить захотелось уже изрядно, и Федотов старался не вспоминать, что обещал Тамухе не пить. Разговор утром получился коротким, но бурным: крики, слезы и рыдания. После вчерашнего было на душе муторно, и, чтобы Тамуха поскорее отстала, пришлось пообещать, что сегодня он не примет ни капли. И он бы, конечно, не пошел сейчас никуда, если бы удалось похмелиться днем. Но похмелиться не пришлось, потому что прораб — черт конопатый! — всю смену крутился на площадке.

— Ладно, — сказал Федотов. — И так целый день терпел...

— Что? — спросил Петр.

— Да так... Это я себе. Рыбу-то взял?

— А как же! — сказал Петр, похлопав себя по карману.

В “Березке”, как обычно, была толпа. Стоять не хотелось, и Серегу послали вдоль очереди. Серега тут же нашел знакомого мужика, который взял им шесть пива. Мироновна как раз собирала кружки со столов, так что за стаканом дело тоже не стало.

Выбрали место у стола. Петр достал из кармана и разделал вяленого леща. Стакан был один, так что пить пришлось по очереди. Отхлебнули пива, закусили лещом. Лещ был что надо, не пересоленный и не пересушенный.

— Хороша рыбка, — похвалил Федотов.

— Сам ловил! — гордо сказал Петр. — Пойдем завтра со мной на рыбалку.

— Подумать надо, — солидно сказал Федотов.

Серега сразу окосел и понес какую-то ерунду о том, как он прошлым летом ходил на яхте. Язык у него уже заплетался. Слаба стала молодежь... Выпили по кружке пива и закурили. Мир вокруг слегка поплыл, по телу разлилась приятная легкость. Два мужика за соседним столом, неторопливо потягивая пиво, спорили о достоинствах разных моделей “Жигулей”.

— Лучшие в мире “Жигули” продаются здесь, в “Березке”! — сказал Федотов.

Ребята дружно заржали: Петр хрипло, а Серега — с повизгиванием. Мужики оглянулись на них, но ничего не сказали. И слава богу, потому что заводиться Федотову совершенно не хотелось.

Серега вдруг засобирался к подруге в общежитие швейной фабрики. Отговоривать не стали: дело молодое... Свою кружку пива он оставил им. Разделили ее пополам.

— Ну, как ты, Витя? — спросил Петр. — Идем на рыбалку?

— Пожалуй, можно, — ответил Федотов и вдруг хлопнул себя по лбу. — Черт! Совсем забыл!

— Что такое?

— Завтра ж у Тамары день рождения.

— Святое дело! — сказал Петр. — Семья прежде всего... Подарок-то купил?

— Нет. Забыл... Совсем забыл! Надо же...

— Афоня! — сказал Петр. — Беги сейчас. Могу одолжить пятерку.

— Давай, — согласился Федотов. — С аванса отдам.

Они допили пиво и вышли из павильона.

Солнце понемногу сваливалось к горизонту. По улице от гастронома двигался поток женщин с набитыми хозяйственными сумками. Откуда-то из окон общежития авторемонтного завода доносился магнитофонный рык Аллы Пугачевой. К дверям общежития по двое, по трое пробирались молодые парни с оттопыренными карманами, словно вооруженные противотанковыми гранатами ополченцы перед боем. Из кульков, которые они несли в руках, остро пахло колбасой. Возле полузасохшей липы стояли три женщины средних лет с повязками дружинников и неуверенно посматривали в сторону винного магазина.

— Тоже мне дружина! — ядовито сказал Петр и подал Федотову руку. — Ну, давай, беги за подарком. И передай жене мои поздравления.

Федотов двинулся в сторону универмага. Что бы купить Тамухе? Эх, принести бы ей что-нибудь стоящее, в хозяйстве необходимое!.. Вещь, а не безделушку... Увы, в кармане — вошь на аркане, только и наберется с Петькиной пятеркой на флакончик каких-нибудь дешевых духов.

И тут Федотова осенило. Шкафчик с развалин графского особняка... Чем не подарок? И вещь полезная, и модно — ведь старина сейчас в моде, даже и название есть — ретро. И деньги опять же сбережешь... Блестящая мысль! Тамуха будет в восторге.

Приняв это решение, Федотов нетвердой походкой отправился на площадку. Сторож Максимыч наверняка еще не пришел, и Федотова беспокоило, как бы его не опередили вездесущие мальчишки. К счастью, шкафчик был на месте. Он по-прежнему покоился под дощатой переборкой, целый и невредимый, удивительно чистый и прохладный на ошупь. Федотов освободил его из-под мусора и взял в руки. Отличный был шкафчик, очень легкий. Граф разбирался в вещах, надо отдать ему должное. Жаль, конечно, что зеркала нет, но это можно будет исправить. Федотов потянул за ручку, и дверца открылась. Она была одна на два отделения и открывалась сверху вниз. Полочек, правда, не наблюдается, но ведь есть же у него руки. На стенках шкафчика не было никаких надписей и ярлыков, только справа, у самого края стоял номер 0008. Да, хорош шкафчичек! Наверное, граф привез его откуда-нибудь из-за границы.

Федотов открыл вагончик, нашел в тумбочке пару газет и кусок веревки. Посвистывая от удовольствия, он обернул подарок газетами, обвязал его веревкой и, снова закрыв вагончик на замок, отправился поздравлять жену с днем рождения.

В подъезде он столкнулся с соседским мальчишкой Мишкой Башаровым, известным всему району под кличкой Боша-делавар. Боша только что окончил школу и целыми днями болтался по городу, “выбирая дорогу в жизнь” (как говорила соседка). Он называл себя деловым человеком и постоянно таскал туда-сюда всякое барахло, увешанное заграничными наклейками.

— Здравствуйте, дядя Витя! — сказал Боша, уступая Федотову дорогу.

— Здорово-здорово, — ответил Федотов. — Куда бежишь?

— Дело варим, — сказал Боша и таинственно подмигнул.

— Доваришься, — неодобрительно проворчал Федотов и пошел к лифту.

Тамуха уже была дома и вовсю шуровала на кухне, звякая крышками кастрюль. Федотов снял ботинки и отправился туда, держа подарок прямо перед собой.

Жена встретила его неприветливо, ее чуткий курносый нос заходил из стороны в сторону.

— Опять?! — грозно спросила она.

— Что ты, что ты, Томочка! — заюлил Федотов, — Только пиво... И подарок тебе принес. Вот... — он развязал веревку и снял газеты. — Поздравляю с днем рождения! Желаю счастья и здоровья!

— Будешь с тобой здоровой, как же! — проворчала Тамуха, но выражение лица ее несколько смягчилось. — Вынеси его пока на лоджию, завтра повесишь. Где купил-то?

— Что ты, дорогая? — сказал Федотов. — Разве такие продаются! Это же старина... Достал вот по случаю...

— Ладно-ладно. Убери и давай ужинать.

Федотов, затаив дыхание, чмокнул жену в щеку и потащил шкафчик в другую комнату, радуясь, что все сложилось так удачно: и выпить выпил, и Тамухе угодил. Выйдя на лоджию, он поставил подарок на столик и тут же обнаружил в кармане вторую маленькую бутылку водки. Он достал ее и заметался по углам, не зная, куда ее спрятать.

— Что ты там копаешься? — донесся до него голос жены. — Я уже накрываю на стол.

И тогда Федотов открыл дверцу шкафчика и поставил маленькую в правое отделение. Авось Тамуха не полезет сейчас изучать подарок.

Поужинали вполне мирно. Федотов старался, чтобы его дыхание не достигало чуткого носа жены. К тому же хмель у него быстро проходил — не зря же его считали мужиком крепким и непробиваемым.

После ужина Тамуха ушла в гости к Анне. Федотов жену дома не удерживал. Он понимал, что жизнь ее скучна и однообразна: работа, магазин, кухня, телевизор... иногда гости или кино с подругами. Федотов с ней никуда не ходил, а уж если говорить правду до конца, так это она сама не брала его с собой. Кому он интересен?.. Может быть, все пошло бы по-другому, если бы у них были дети, но иметь детей от пьющего мужика Тамуха не захотела. “И без того в мире уродов хватает!” — сказала она, когда Федотов заикнулся на эту тему. В общем, уже много лет они были чужими друг другу, и он бы не удивился, если бы вдруг выяснилось, что у нее кто-то есть. Не зря же жена в последнее время стала ходить по гостям все чаще и чаще. Он и сам понимал, что во всем этом вина только его. Другая бы на месте Тамары давно бы его бросила... Как это сделала когда-то его первая жена…

Пока Тамуха собиралась, Федотов сидел, как на иголках. Ему опять зверски хотелось выпить. И когда за женой закрылась входная дверь, он тут же отправился за маленькой.

Выйдя на лоджию, он открыл дверцу шкафчика, потянулся за бутылкой и... остолбенел. Внутри стояли две маленьких: одна в правом отделении, а другая в левом.

Что за чертовщина, сказал себе Федотов. Неужели Тамуха отколола шутку?.. Вот только когда успела? Что-то он не заметил, чтобы она сюда выходила... Так, сейчас разберемся.

Бутылка была оставлена в правом отделении — это он помнит совершенно точно. Значит, в левом — подложенная Тамарой. Проверим-ка, что это она там подсунула. Хорошо, если воду... А могла и уксус... или еще что-нибудь похлеще — с нее станется!

Федотов достал малыша из левого отделения и отпустил дверцу. Она медленно, со щелчком закрылась. Федотов осмотрел маленькую. Бутылка была как бутылка — нормальная этикетка, светлое стекло, нетронутая пробка... Словно только что из магазина. А ну-ка, проверим на запах, подумал Федотов.

Привычным движением он сорвал пробку и осторожно понюхал горлышко. Знакомо пахнуло спиртным. Тогда он плеснул немного жидкости на ладонь и попробовал ее языком. Все стало ясно.

Федотов запрокинул голову, приложил горлышко к губам, и через мгновение малыш был пуст. Федотов удовлетворенно крякнул. Ай да Тамуха! Ай да молодец! Можно подумать, что это не у нее, а у него завтра день рождения. Что это с ней случилось, с подругой жизни? С чего это она так расщедрилась?.. А впрочем, какая разница? Главное, что у него еще и на завтра маленькая остается.

И тут его прошиб холодный пот. Не могла ведь Тамуха совершить такого подвига, ну никак не могла. Все это ему просто привиделось, чего спьяну не бывает... Обрадовался, вылакал, а на завтра с носом остался.

Он судорожно дернул дверцу и отпрянул — внутри шкафчика снова стояли два малыша. Федотов отпустил дверцу. Она закрылась тихо, безо всякого щелчка, как будто под нее подложили кусок ваты. Федотов сел на табуретку и закурил, не сводя глаз со шкафчика, словно боялся, что тот сейчас медленно поднимется и исчезнет в вечернем небе. Федотову снова вспомнились рассказы бабки Агафьи. Кажется, они были недалеки от истины, и граф действительно знавался с нечистой силой.

— Дьявольщина! — сказал Федотов вслух и неумело перекрестился.

Шкафчик в воздухе не растаял. Он по-прежнему стоял перед Федотовым, такой же реальный, как и пустая маленькая, валяющаяся под ногами.

Федотов никогда не был верующим человеком. Поэтому он не стал больше креститься. Он снова открыл шкафчик, достал бутылку из левого отделения, переставил ее в правое и отпустил дверцу. Раздался щелчок. Федотов потянул за ручку. Внутри стояли четыре малыша — два в правом отделении и два в левом.

Федотов пошел на кухню, попил воды и, вернувшись, снова закурил. Мысли его путались. Мелькали скатерти-самобранки, заваленные бутербродами с колбасой, чередой проходили джинны из алладиновой лампы, протягивающие ему искрящиеся на солнце стаканы, бригада стариков-хоттабычей, тряся седыми бородами, откупоривала бутылки с незнакомыми этикетками. Корявыми детскими каракулями на них было написано малознакомое, но вкусное слово “Коньяк”.

Федотов отогнал все эти приятные видения и, словно собачонку, ласково погладил боковую стенку шкафчика. Он не понимал, что перед ним такое, но то, что эта штука может принести огромную пользу, сомнений у него не вызывало. Вон одних маленьких целую уйму наштамповал. А почему только водку?!

Федотов порылся в карманах и вытащил Петькину пятерку. Через несколько секунд бумажек было уже две. Они были одинаково смяты, на обоих красовался выведенный кем-то в углу чернильный крючок. Жаль только, что и номера у них тоже были одинаковые — это уже грозило встречей с уголовным кодексом. Федотов содрогнулся. Избави бог от подобных встреч, подумал он и взял в руки пачку сигарет.

Вот, сказал он себе, вот то, что надо. Зачем мне карьера фальшивомонетчика? На одной водке да на куреве сколько можно сэкономить!

Закрылась со щелчком и вновь открылась дверца. Федотов закурил сигарету из только что рожденной пачки. Табак был как табак — обычная “Прима”. Федотов с наслаждением затянулся. Голова слегка кружилась. Мир был приятен, как кружка пива в жаркий полдень.

А почему нужно ограничиваться лишь табаком да водкой, подумал Федотов. Разве нельзя устроить себе жизнь без забот о куске хлеба с маслом, не особенно конфликтуя с законом?

И тут он сообразил, что понятия не имеет, каким образом можно это сделать. Дальше бутылок и сигарет фантазия не шла. Федотов даже вспотел от бессилия.

Он посмотрел вниз. Время хозяек с сумками прошло, и по улице теперь текла праздная толпа, жаждущая танцев и кино. Во дворе, нещадно паля “Беломор”, четыре мужика в соломенных шляпах с грохотом и гиканьем сооружали из черных костяшек очередную рыбу. Неподалеку на городском стадионе болельщики то посвистывали, то хором славили местную футбольную команду.

Федотов сплюнул. Потей, не потей, а уж коли ума нет, так вряд ли чего придумаешь. Он встал и пошел к соседям.

Боша-делавар был дома. Он сидел за столом и чиркал шариковой ручкой в тоненькой тетрадке, подбивал бабки своих коммерческих операций. Заграничный магнитофон бормотал ему что-то ритмичное. По стенам квартиры стояли шкафы с книгами.

— Тебе чего, дядя Витя? — спросил Боша. — В долг не дам.

— Скупердяй! — сказал Федотов. — Только мне в долг не надо. Показать хочу кое-что.

— Краденых вещей не покупаю. — Боша набивал себе цену. — Иди на толкучку.

— Зачем обижаешь? — сказал Федотов. — Я ничего продавать не собираюсь... Есть дело. Пошли ко мне, посмотришь одну вещь.

Боша покривился, но из-за стола встал. Когда Федотов продемонстрировал ему фокус с малышами, Делавар недоверчиво ухмыльнулся.

— Тебе, дядя Витя, в цирк надо.

— Ты думаешь? — сказал Федотов. — А ну давай, что у тебя есть в карманах.

Боша попятился.

— Да не бойся, — сказал Федотов. — Я тебя грабить не собираюсь.

Боша вытащил из кармана связку ключей на заграничном брелке, сделанном в виде голой бабы.

— Такой брелок на весь город один, — гордо сказал Боша.

Когда Федотов вынул из шкафчика двух одинаковых баб с ключами, Боша уже не ухмылялся. Он схватил обе связки и принялся внимательно их осматривать.

— Где достал? — с завистью спросил он, кивая на шкафчик.

— На развалинах графского дома, — ответил Федотов. — Сегодня доломали.

— Везет дуракам и пьяницам, — сказал Делавар. — Значит, мать не врала, рассказывая про этого графа разные легенды.

— Хоть бы удивился... — разочарованно протянул Федотов.

— Чему? — удивился Боша.

— Ну где ты еще видел такой ящик?

Боша с сожалением посмотрел на Федотова.

— Серый ты, дядя Витя, — сказал он. — Литературу надо читать. Есть такие книжки... фантастическими называются. Вот если бы ты их читал, то сразу бы понял, что перед тобой штука, которая называется “дубликатор”, а предназначается она для изготовления копий с любых предметов. Тебе известно, что такое “копия”?

Федотов вдруг пожалел о том, что показал Боше шкафчик. Грамотей... Книголюб… Обведет меня вокруг пальца, стервец, подумал Федотов.

— Ты не очень-то задавайся, — сказал он Делавару. — Мы тоже кое-что читали... Правда, в твои годы мне не до книжек было, а на фронте нам фашисты другую фантастику преподавали...

— Ах, да-да, — сказал Боша. — За вашим настоящим я и забыл о героическом прошлом. Ай-яй-яй! Как нехорошо! Вот только не помню, кто это мне свою медаль “За отвагу” продал, когда на бутылку не хватало.

К сожалению, сопляк прав, подумал Федотов и поднес к Бошиному носу кулак. Тот сразу понял, что время шуток прошло.

— Ну, ладно-ладно, — примирительно сказал он. — Чего надо-то? Зачем звал?

Эх, зря я его сюда притащил, снова подумал Федотов, да уж поздно теперь. Сказал “А” — говори и “Б”.

— Посоветуй, как его можно использовать.

— А ты продай его мне, — сказал вдруг Боша проникновенно и схватил Федотова за плечо.

— Нет, — сказал Федотов и поднял руку, словно защищаясь от удара. Боша обиженно надул губы.

— Бесплатных советов не даю, — сказал он, отворачиваясь в сторону.

— Не боись, свое получишь.

Боша молча смотрел на Федотова, и было почти видно, как у него в голове скачут цифры. Это продолжалось недолго. Боша что-то высчитал, сказал: “Я сейчас” и убежал к себе.

Федотов снова закурил. Его не покидало ощущение, что что-то он делает не так. Но поскольку он все равно не знал, что он делает не так и как надо делать это что-то, то он не стал ломать голову, а, сорвав пробку еще с одной маленькой, сделал хороший глоток.

— А вот и я, — сказал Боша, появляясь в дверях лоджии.

Глаза у Боши блестели от возбуждения, от нетерпения он даже слегка приплясывал. В руках у него была книжка.

— Вот, — сказал Делавар. — Вот то, что надо!

Федотов посмотрел на обложку. “М. Булгаков, — прочитал он. — Мастер и Маргарита”.

— Читал? — спросил Боша.

Федотов помотал головой.

— А я читал, — сказал Боша. — Сильная вещь.

Федотов пожал плечами. К чему все это? Маргариты всякие... Про любовь, наверное. А что такое любовь, он и без книжек знает. Сопляк этот и сотой доли не видел того, что довелось в жизни увидеть ему, Федотову.

— Клади ее туда, — сказал Боша.

Федотов послушно положил книгу в шкафчик, а когда вытащил оттуда две, Боша восторженно хлопнул в ладоши.

— Одна тебе, другая мне, — сказал он.

— Зачем она мне? — сказал Федотов, осторожно беря книгу в руки.

— Чудак ты, дядя Витя, — сказал Делавар с усмешкой. — Эта вещица на книжном толчке пятьдесят рэ стоит.

— Что ты говоришь? — изумился Федотов. — И берут?

— С руками отрывают, — сказал Боша. — Уж я-то знаю... Так что десять раз откроешь дубликатор, вот тебе и полтысячи. Костюм себе купишь, тете Тамаре пальто... Давай-ка, заталкивай туда сразу обе. Влезут?

— Влезут, — сказал Федотов. Он проделал уже привычные манипуляции и открыл дверцу. Левое отделение было пусто.

— Что за черт?

Он отпустил дверцу и, когда она тихо закрылась, вновь потянул ее на себя. Книги по-прежнему лежали только справа.

— Что случилось? — спросил Боша. — Не работает?

— Подожди, подожди... — пробормотал Федотов. Он взял шкафчик в руки, потряс его, постучал по крышке кулаком и опять открыл дверцу. Книги в левом отделении не появлялись.

— Кажется, сломался... — растерянно сказал он Боше.

— Как это сломался? — сказал тот... — Такая техника ломаться не может.

— А ты откуда знаешь? — ядовито сказал Федотов. — Ты, что ли, ее делал?

— То-то и оно, что не я, — сказал Боша. — Не мы.

Федотов подергал дверцу еще несколько раз, потом ее подергал Боша, но все было тщетно — проклятый дубликатор работать не желал. Делавар взял его в руки и стал осматривать, надеясь отыскать какую-нибудь кнопку или выключатель.

— Странный какой-то номер, — сказал он, глядя на цифры в углу. — Одни нули.

— Почему нули? — сказал Федотов. — Последняя там восымерка.

— Какая восьмерка? — воскликнул Боша. — Ты считаешь, что я не могу отличить нуля от восьмерки?.. Восьмерка... — Он вдруг застыл на месте, а потом вдруг с размаху хлопнул себя ладонью по лбу. — Стоп, машина!.. Ну-ка, дядя Витя, рассказывай, что ты делал с ним до меня.

Федотов описал ему все свои манипуляции со шкафчиком. Хотел было промолчать о пятерочке, но, махнув рукой, рассказал и про нее.

— Так ты говоришь, последней была цифра восемь, — сказал Боша и стал что-то высчитывать, шевеля губами и загибая пальцы на руке.

— Я знаю, почему он перестал работать, — печально сказал Федотов. — Зря я тебя позвал! Пока мы делали для себя, он работал, а как стали для спекуляции...

Боша перестал высчитывать и посмотрел на него уничтожающим взглядом.

— Для спекуляции!.. — передразнил он Федотова. — Тоже мне моралист отыскался! — Он достал из дубликатора книги. — Дурак ты, дядя Витя, хоть и пожилой человек. Форменный дурак, извини за выражение.

И он вдруг разразился такой площадной бранью, какой Федотов никак не ожидал услышать от этого прилизанного маменькиного сынка. Он растерянно смотрел на Бошу и мял в руках сигаретную пачку.

— Идиот! — шипел Боша. — Кретин безмозглый!.. В кои-то веки ему волшебная палочка в руки попала, а он ее на водку да на сигареты... Алкоголик несчастный! В сказках всего три просьбы выполняются... всего-навсего три, а у него целых восемь было — озолотиться можно... До старости дожил, а ума — и стопки не наберется. Весь пропил...

Боша ругался и ругался, а Федотов молча слушал его выкрутасы. Он понимал, что что-то сделал не так, только никак не мог понять — что.

Наконец, Боша иссяк. Он зло плюнул вниз, на улицу, засунул обе книжки подмышку и собрался уходить.

— Подожди, Миша, — виновато сказал Федотов. — Объясни ты мне, ради бога, что такое с ним, с проклятым, случилось.

— Что случилось... — опять передразнил его Боша. — Видел заводные игрушки?.. Машинки и все такое прочее?..

Федотов кивнул.

— Так вот, у него всего-навсего кончился завод.

— Не понимаю, — тихо сказал Федотов и жалобно добавил. — Какой завод? При чем тут завод?

Делавар, не выпуская из подмышки книг, ткнул пальцем в угол шкафчика. Федотов посмотрел. В углу, где был номер, стояло красноречивое 0000.

— Когда его изготовили, — сказал Боша, —он был рассчитан на определенное количество дубликаций. Когда ты его нашел, энергии оставалось всего на восемь раз. Ты их потратил на всякую ерунду... Теперь можешь его выбросить или повесить в ванную. Будешь хранить в нем зубную пасту. Ни на что другое он больше не пригоден. С чем вас и поздравляю!

И Боша ушел домой, кипя негодованием и унося с собой оба экземпляра “Мастера и Маргариты”.

Федотов посидел немного, глядя невидящими глазами на мертвый дубликатор. Потом он допил начатую маленькую и сорвал пробку с очередной...

На следующее утро он проснулся поздно и обнаружил себя в одежде на полу. Из открытой двери в лоджию на него тянуло легким сквозняком. Он позвал Тамуху, но ответа не получил: по-видимому, она куда-то уже ушла. А может быть, со вчерашнего еще не возвращалась.

Федотов с трудом поднялся на ноги. Голова раскалывалась от боли. На сердце разместилась по-хозяйски двухпудовая гиря тоски. Пошатываясь, Федотов выбрался на лоджию. По полу были разбросаны пустые маленькие и окурки. Утренний ветерок разносил по ним странную белоснежную пыль. Остро пахло чем-то незнакомым, и запах этот вызвал у Федотова такой глубокий приступ жалости к себе, что он заплакал, размазывая по лицу слезы шершавой ладонью. Пытаясь унять молотки, немилосердно колотившие по вискам, он попробовал вздохнуть всей грудью. Голова его закружилась, ноги подогнулись, и он упал на колени.

Так он постоял несколько минут, упершись лбом в пол, вокруг уже не было ничего знакомого. Он стоял в каком-то темном коридоре, длинном, как непутевая жизнь. Он пошел по этому коридору вперед, а мимо потянулись закрытые двери, из-за которых не доносилось ни единого звука. Казалось, они были просто нарисованы на стенах блеклыми красками серых тонов. Потом одна из дверей вдруг открылась, из нее вышла женщина в белом платье в синий горошек и пошла впереди Федотова. Это была Тамуха.

Федотов окликнул ее, но она не оглянулась. Тогда он попытался ее догнать, но, несмотря на то, что он бежал, а она всего лишь медленно шла, настичь ее он никак не мог. Тогда он понесся вперед что было сил. Запертые двери чередой мелькали мимо, он все бежал и бежал, а женщина уходила все дальше и дальше.

Потом справа вдруг появилась ярко освещенная, блестящая, словно из хрусталя сделанная дверь, но он на всем скаку пролетел мимо. Женщина впереди исчезла, и он затормозил, потому что понял, что она нырнула именно в эту сверкающую дверь. Но когда он остановился и обернулся, никаких хрустальных дверей сзади не было. Там вообще не было никаких дверей — сплошные серые стены, уходящие во мрак, и из этого бесконечного тоннеля так невыносимо пахло, что Федотова начало тошнить. Он хотел было снова устремиться вперед, но впереди была стена, стена черная, как смерть, и преодолеть ее не было никакой возможности. Федотов завыл от страха и крепко зажмурился, и тут же в лицо ему ударил нестерпимо яркий свет. Свет был убийственен, но Федотов открыл глаза и обнаружил себя вновь стоящим на лоджии. Яркое утреннее солнце согревало ему кожу. Головная боль постепенно исчезала, но тоска становилась все острее и острее, и ему уже не было никакого дела ни до вонючих коридоров, ни до манящих сказочных женщин, потому что перед ним во весь рост встала старая, как мир, проблема: где бы и на какие шиши опохмелиться.

Он пошел на кухню и залпом выпил поллитровую банку воды. Потом он сунул руку в карман, пытаясь отыскать сигареты, но вместо сигарет вытащил из кармана две одинаково смятые пятирублевые бумажки и долго смотрел на них, не понимая, откуда они здесь взялись.

А внизу, под окнами его квартиры валялся на газоне изуродованный несколькими ударами топора подарок для Тамухи, и зеленая трава вокруг была заляпана пятнами маслянистой желтой жидкости. Он валялся кверху боком, и на нем хорошо был виден номер. Три нуля и восьмерка. 0008.

“Фантакрим-MEGA”, 1991, № 1.