«Полувероятные истории» Вадима Шефнера, предисловие А. Липелиса.

Ваша оценка: Нет Средняя: 4.8 (4 голосов)

 Вадим Шефнер

Вадим Сергеевия Шефнер родился в Ленинграде в 1915 году. Он и сейчас живет и работает там же. Он — поэт, автор многих поэтических сборников; он — писатель, автор повестей, рассказов, романов главным образом о Ленинграде периода первых пятилеток и тяжелых лет Отечественной войны. Шефнер — писатель-вантаст, автор «полувероятных историй», автор сказочной фантастики. Его первая фантастическая повесть «Скромный гений» появилась в 1963 г. Затем в 1965 году в сборнике «Счастливый неудачник» и в 1968 году в сборнике «Запоздалый стрелок» наравне с просто прозаическими повестями и рассказами публиковались фантастические произведения. В 1970 году в т. 19 Библиотеки современной фантастики опубликована повесть «Девушка у обрыва», там же в предисловии к ней писатель высказывает свое кредо в отношении к фантастике. В 1971 году в издательстве «Знание» вышел первый сборник фантастических произведений Вадима Шефнера, в который вошли повести «Девушка у обрыва», «Круглая тайна» и «Дворец на троих, или Признание холостяка».

СОДЕРЖАНИЕ

 

Скромный гений

Человек с пятью «не», или Исповедь простодушного

Запоздалый стрелок, или Крылья провинциала

Круглая тайна

Когда я был русалкой
 

 

 

 

 

 

 

«ПОЛУВЕРОЯТНЫЕ ИСТОРИИ»

В повестях Вадима Шефнера, собранных в этой книге, есть и представители внеземных цивилизаций, обладающие, как им и положено, невероятными техническими возможностями, есть и земные изобретатели, иные из которых не прочь посредством чудодейственных приборов и микстур осчастливить человечество, но сам писатель не склонен слишком уж серьезно относиться к «научно-фантастической» стороне своих произведений. Наверно, поэтому он и называет их то «полувероятной историей», а то и просто «повестью-сказкой».
Некоторые ситуации в повестях Вадима Шефнера таковы, что могут даже навести на подозрение: уж не вышучивает ли автор саму фантастику, не пародирует ли кое-какие ее мотивы и атрибуты?
Действительно, он не отказывает себе в удовольствии слегка подтрунить над «пришельцами», тайно проживающими на нашей Земле, или над изучающими нас загадочными аппаратами.
Было бы, однако, неверно полагать, будто Вадим Шефнер тем только и занят, что пародирует плохую, шаблонную фантастику, навязчивость ее типовых приемов. Но писателя и в самом деле не очень волнует «вероятность» его собственной фантастики — она в этом смысле совсем не научна. Здесь это скорее одно из средств гротескно-лирического «смещения» действительности — ради разговора о людях, их характерах и нравственных ценностях.
Внеземной черный шар, неотступно следующий за Ю. Лесоваловым («Круглая тайна»), сам по себе мало интересует автора — откуда он прибыл, каковы принципы и цели его действия. Не очень удивляет шар и главного героя повести — он воспринимается им как необычное, но все-таки чисто житейское неудобство. Погружением в быт и бытовое мировосприятие поразительность фантастического факта подчеркнута, но во многом и комически преображена. Содержателен фантастический факт в своем отношении к сущности и судьбе героя: шар создает обстоятельства, провоцирующие его духовно-нравственные возможности.
Точно так же невероятные изобретения Сергея Кладезева («Скромный гений») или Алексея Возможного («Запоздалый стрелок») важны не сами по себе, не теми горизонтами, которые они открывают перед человечеством — в этом смысле они совершенно сказочны, — а воплощенной в них «душевной реальностью». И так, или почти так, везде.
Свойства художественного мира в «полувероятных историях» и «повестях-сказках» Вадима Шефнера, конечно, не вполне обычны, но не так уж и исключительны: они имеют какие-то соответствия и в литературе XVIII века, и в нашей прозе 20-х годов, а отчасти и в современной фантастике.
Но что действительно неожиданно в повестях Вадима Шефнера, так это их герой. Ибо в отличие от традиционного героя научно-фантастической литературы, неизменно остающегося на высоте положения и с гордо поднятой головой выходящего из любых испытаний, он отнюдь не может быть назван покорителем обстоятельств. Больше того, Вадим Шефнер словно бы нарочно упускает для своего героя все благоприятные возможности, явно стремясь закрепить его в амплуа неудачника.
Зачем это делает писатель? Не для того ли, чтобы заставить нас бесконечно сострадать его героям и тем самым побудить более чутко и гуманно относиться к людям? Тут все дело в том, как писателем понимается неудача. Не только отрицательный смысл этого слова, но нередко и драматический оттенок в его значении в повестях Вадима Шефнера сняты. Отсюда и столь парадоксальное название одной из них — «Счастливый неудачник».
Оказывается, неудачи — это не так уж и плохо: они или приводят героя к счастью, или, во всяком случае, помогают избежать большей беды. В авторском предуведомлении к повести так прямо и сказано: есть люди, которые каждую мелкую неудачу «воспринимают как жестокий приговор судьбы... Вот я и хочу придать им бодрости и по мере сил доказать, что неудачи часто ведут к удачам».
Впрочем, дело, конечно, не в этой «полусерьезной» философии, потому что главная удача героя повести — его характер, его молодая открытость миру, какая-то внутренняя неуязвимость. Поэтому-то рассказ о больших и малых его неприятностях ведется весело.
Вадиму Шефнеру не чуждо стремление в самом «душевном составе» человека искать и находить свойства, которые делали бы его нечувствительным к ударам судьбы, к тем или иным неблагоприятным жизненным обстоятельствам. Отсюда-то, надо думать, и мотив «счастливого неудачника». Но не в меньшей мере интересует писателя другое — зависимость «удач» и «неудач» героя от самой его личности. Когда на первый план выходит эта тема — а так обыкновенно и бывает в повестях Вадима Шефнера, — разговор о «неудачах» и «неудачниках» нередко приобретает отчетливый нравственно-гуманистический смысл и становится по-настоящему общезначимым.
Степану, герою повести «Человек с пятью «не», или Исповедь простодушного», тоже фатально не везет. Приняв, к примеру, для проверки на себе изобретенный провизором Валентином Валентиновичем «Прогресс-волосатин», он не только весь покрывается зеленой шерстью, но и попадает из-за этого в очередную полосу неудач: за неприличный вид его выгоняют из санатория, его бросает девушка, которой он отчасти нравился, ему приходится уйти из техникума и т. д.
Повесть названа сказкой, и завершается она в соответствии с традицией: герой получает вроде бы полное возмещение за все свои неудачи.
Однако, обретя благополучие и признание окружающих, Степан стал испытывать иногда странное состояние, неведомое ему раньше: «Изредка, по ночам, когда в доме все спят, а мне не спится, меня охватывает нелепая грусть по моему бестолковому прошлому». Тем самым полнота бытия не только отделена в повести от «удачи», но, в сущности, и противопоставлена ей. Превратившись в счастливого семьянина и ценимого начальством образцового служащего, Степан оказался отторгнутым как раз от тех обстоятельств, в которых находили наиболее активное выражение самые живые свойства его души: простодушная доверчивость, доброта, бескорыстная готовность помочь первому встречному, а то и всему человечеству.
«Неудачника» в повестях Вадима Шефнера нередко сопровождает «преуспевающий», и здесь «удача» окончательно переосмысляется, обращаясь в прямое средство негативной характеристики героя.
Подход к «удаче» и «неудаче» исключительно с точки зрения душевных свойств людей, их нравственного уровня, естественно, мог быть наилучшим образом осуществлен именно в условной форме фантастико-гротесковой повести, где писатель более свободен в конструировании ситуаций, где он может акцентировать до видимого неправдоподобия одни стороны характера и нейтрализовать, отодвинуть или полностью стушевать другие, где, наконец, есть возможность ввести новое, небытовое измерение в разговор о самых, казалось бы, обыденных человеческих отношениях, укрупнить тему, придать ей масштабность и внутреннюю перспективу. Последнее заслуживает особого внимания, ибо здесь-то и совершается становление одной из нравственно-философских идей писателя.
Повести Вадима Шефнера переполнены графоманами и бесталанными изобретателями, требующими к себе внимания тем большего, чем нелепее их стихи и технические идеи. «Желание славы» томит и начинающего журналиста Ю. Лесовалова из «Круглой тайны», избравшего в предвкушении громкой известности звучный псевдоним «Анаконда». Поверхностные и суетные чувства, мелкие расчеты делают его, по воле фантастического случая, объектом своеобразного нравственно-психологического эксперимента, проводимого некой внеземной цивилизацией: получив 10 тысяч рублей и не умея ими достойным образом распорядиться, он попадает в положение, из которого в прежнем своем качестве не может выбраться. И лишь обретя способность к самоотверженным и безрасчетным действиям, к долгим лишениям и труду в почти безнадежной ситуации, научившись думать и страдать не о себе одном, он вновь получает свободу.
Дело, таким образом, не в том, как могло бы показаться на первый взгляд, что герой сначала совершает этически не вполне безупречный поступок, соблазнившись незаработанными, даром доставшимися деньгами, а потом его искупает, продемонстрировав похвальную готовность их вернуть, — если бы все свелось только к этому, мы имели бы плоский нравоучительный сюжет. И гость из космоса был бы просто неуместен. Но моральный смысл повести богаче, и фантастическое «искушение» человека неземной силой обладает в ней внутренней соразмерностью: сам того не зная, Ю. Лесовалов держит экзамен за все человечество. И когда шар, покидая героя повести, оставляет на стене постепенно меркнущие слова: «Отбываю ЗПТ убедившись в ценных душевных качествах рядового жителя данной планеты ТКЧ Отныне Земля будет внесена в реестр планет ЗПТ с которыми возможен дружественный контакт ТЧК Благодарю за внимание». Этот «взгляд из космоса» словно бы проясняет для нас «базисное» значение «обыкновенности» Ю. Лесовалова. В полноте нравственных движений души, в способности любить и переживать «чужую» беду острее собственной он как бы пробуждается в своей «родовой» человеческой сущности.
То же укрупнение «обыкновенности» героя происходит и в повести «Скромный гений». Сергей Кладезев — гениальный изобретатель, но, по существу, речь в повести идет о простой жизни милого, деликатного человека, о его житейских ошибках, а том, как нелегко ему найти свое счастье, «угадать» духовно близкого другого человека...
Конечно, когда у гения нет сознания своей «избранности», своего отличия от «рядовых» людей — это впечатляет. Но, строго говоря, здесь и поражаться-то нечему, потому что скромность и даже застенчивость героя повести, его доверчивость, отсутствие в нем каких-либо притязаний на особое место в жизни и особые «права» — это всего лишь признаки его человеческой нормальности, его внутренней связи с людьми. И напротив, чувство превосходства над другими, основанное на чрезмерно ясном понимании своей «незаурядности», как раз и явилось бы выражением его ущербности, отпадения от духа бескорыстия и душевной щедрости, без которых нет ни подлинной нравственности, ни самого творчества.
И может быть, поэтому Сергей Кладезев изобретает свои чудо-приборы с той же естественностью, с какой живет, а в лучших из них как бы воплощается его доброта и его любовь. И не оказывается ли в конечном счете сама гениальность героя повести высшим проявлением его широко понятой человечности?
Сергей Кладезев не выходит в повести на авансцену жизни — его изобретения хотя и гуманистичны, но не рассчитаны на серийное производство, и лишь в конце повести, когда позади остается одиночество ее героя, в ней возникает радостное обещание великих открытий для всех, для всего человечества.
Подобно Сергею Кладезеву, не ищет громкой известности и Алексей Возможный («Запоздалый стрелок, или Крылья провинциала»). Он уединяется в глуши не потому только, что созданные им крылья несвоевременны: отстраняясь от славы, готовый отказаться даже от авторства, он убежден, что каждый человек в себе самом носит свой простор.
Разумеется, изолируя своих героев от успеха или прямо их ему противопоставляя, писатель тем самым на первый план выдвигает значительность реального содержания личности, не зависящую от преходящих условий и обстоятельств, случайностей удачи и неудачи: в прозе Вадима Шефнера ценность человека определяется его глубинной общественно-нравственной природой, его, если можно так сказать, потенциальной социальностью. Отсюда и постоянно подсказываемая фантастикой Шефнера мысль о праве на существование того, что не оправдано ближайшей целесообразностью, о внутреннем значении факта человеческой жизни и человеческих усилий. Естественно, что наиболее весомое свое выражение эта мысль получает там, где писатель обращается не к чудаковатым псевдоизобретателям и графоманам, которым еще только предстоит освободиться от тщеславных иллюзий и прочего мелкого вздора и найти свое человеческое лицо, а к людям, обладающим реальным нравственно-творческим «зарядом», без шума и суеты, вoпреки всем помехам и неудобствам делающим свое дело. Они-то, эти герои, в первую очередь и сообщают прозе Вадима Шефнера нравственную «остойчивость». Отбрасывая все — до последнего — искусы элитарности, писатель вовсе не безразличен к таланту и творческой одержимости. Нравственно-демократический смысл его фантастики не исключает, а как раз предполагает человеческую активность и сам подвиг.
Но откуда в «Запоздалом стрелке» грусть? Нет, источник ее не только в том, что изобретение Алексея Возможного запоздало и поэтому не может войти в жизнь, хотя, понятно, обстоятельство это не вызывает у героя повести воодушевления. Здесь иная тема, иной масштаб. Веками, тысячелетиями люди завидовали птицам, их вольному полету, мечтали о крыльях, но удалось создать их, надежные, безотказные, лишь тогда, когда в них уже не было нужды: прогресс науки и техники оставил далеко позади самые дерзкие надежды ушедших поколений — не та скорость, не те расстояния, не та грузоподъемность. И комфорт не тот.
Но так ли уж безусловно научно-технический прогресс превзошел древнюю человеческую мечту? Или, быть может, что-то и утрачено? Скажем, более полное слияние с природой, универсализация собственных, индивидуальных возможностей человека, а не только чисто механическое «преодоление пространства»...
Практические задачи были решены иным образом. И это вечное несовпадение первоначального замысла, хранящего в себе меру человека, и реализации, устанавливающей, исходя из требований эффективности, другие критерии, — наверно, тоже имеет какие-то права на наши мысли и чувства.
Герой повести как бы перенимает, отождествляет с собой этот разрыв, и он-то и становится драмой его жизни.
В самом конце этой грустной истории мы вдруг узнаем, что трогательно нецелесообразные крылья А. Возможного нашли себе применение. Правда, не на Земле — на Венере. И в этом сказочно-лирическом завершении судьбы не совпавшего со своим временем изобретения и выразилась, может быть чуточку наивно (иным образом это и не делается), вера писателя в непреходящую ценность мира человеческой души, надежда на новый виток спирали, когда мечта о «крылизации человечества» обнаружит свою жизненность.
Но не есть ли и человеческая душа, со всеми ее безобидными причудами, со всем разнообразием ее порывов и увлечений, с мощным пластом нравственных чувств — та же, условно говоря, природа, но созданная уже в значительной мере историей и живущая в нас самих?
В «целесообразности и планомерности» действий иногда усматривают главный признак человека как существа разумного. Но есть и другое мнение, оно не исключает предыдущее, но весьма его дополняет. Человек поступает по-человечески не только там, где он успешно продвигается к определенным и вполне достижимым целям. Не в меньшей мере человек он и тогда, когда обнаруживает способность к поступкам, вступающим в прямое противоречие с очевидной целесообразностью, когда включается в дело без всякой гарантии или даже надежды на успех — просто потому, что иначе жить не может.
Направленные против мещанской психологии корыстного расчета, потребительского отношения к жизни, повести Вадима Шефнера ведут полемику и с другими, более «благопристойными» видами прагматического сознания.
Да, реальная жизнь сложнее, чем та, с которой мы встречаемся в фантастических, условных повестях Вадима Шефнера. Да, в жизни общества существует не только противостояние «чудаков» и утилитарно мыслящих обывателей. Не всеобъемлюща, наконец, и мера, с которой писатель подходит к людям. Забывать обо всем об этом, конечно, не следует. Но главное все-таки — не проглядеть «лирический смысл» этой странной фантастики, ее положительный духовно-нравственный потенциал, ее человечность.
Зазор, который остается нередко в повестях Вадима Шефнера между человеком и результатом его усилий, имеет однако и более далекий смысл, чем простое указание на творческие и иные возможности героя, по тем или другим причинам не нашедшие своего практического выражения.
  Ныне общепризнано: природа — это не то, что годится лишь для использования, и беречь ее надо не для того только, чтобы хватило сырья нашим ближайшим потомкам.

А. Липелис

Шефнер, Вадим Сергеевич
СКРОМНЫЙ ГЕНИЙ М., «Молодая гвардия», 1974.
272 с (Библиотека советской фантастики). 


Редактор Б. Клюева
Художник Н. Кузнецов
Художественный редактор Б. Федотов
Технический редактор Л. Курлыкова
Корректоры 3. Федорова, Л. Четыркина

Сдано в набор 20/IX 1973 г. Подписано к печати 2/I 1974 г. А01203.
Формат 70Х108 1/32 Бумага № 1. Печ л. 8,5 (усл. 11,9). Уч.-изд л. 11,7
Тираж 100 000 экз. Цена 40 коп/ Заказ 1469. Т. П. 1974 г., № 160

Типография издательства ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия».
Адрес издательства и типографии. 103030. Москва, К-30, Сущевская, 21.