Открытие себя. Часть 1

Ваша оценка: Нет Средняя: 5 (5 votes)

 

    Проверяя электропроводку, обесточь Электропитание!

    Плакат по технике безопасности

Короткое замыкание в линии, что питала лабораторию новых систем, произошло в три часа ночи. Автомат релейной защиты на энергоподстанции Днепровского института системологии сделал то, что делают в таких случаях все защитные автоматы: отключил линию от трансформатора, зажег на табло в дежурке мигающую красную лампочку и включил аварийный звонок.

Дежурный техник-электрик Жора Прахов звонок выключил сразу, чтобы не отвлекаться от изучения "Пособия для начинающего мотоциклиста" (Жоре предстояло сдавать на права), а на мигающую лампочку посматривал с неудовольствием и ожиданием: обычно местные замыкания лаборатории устраняли своими силами.

Поняв примерно через час, что ему не отсидеться, техник закрыл учебник, взял сумку с инструментом, перчатки, повернул на двери жестяную стрелку указателя к надписи "Лаб. новых сист." и вышел из дежурки. Темные деревья институтского парка плавали по пояс в тумане. Масляные трансформаторы подстанции стояли, упершись охладительными трубами в бока, как толстые бесформенные бабы. Размытой глыбой возвышалось на фоне сереющего неба и старое институтское здание - с тяжелыми балконами и вычурными башенками. Левее его параллелепипед нового исследовательского корпуса тщился заслонить раннюю июньскую зарю.

Жора взглянул на часы (было десять минут пятого), закурил и, разгоняя сумкой туман, побрел направо, в дальний угол парка, где стоял на отшибе флигель лаборатории новых систем... А в половине пятого по звонку техника-электрика Прахова на место происшествия выехали две машины: "Скорая помощь" и оперативный автомобиль Днепровского горотдела милиции.

Худой высокий человек в светлом чесучовом костюме шагал через парк напрямик, не придерживаясь асфальтовых дорожек; туфли его оставляли в серой от росы траве длинные темные следы. Утренний ветерок шевелил редкие седые волосы на голове. В промежутке между старым и новым корпусами занимался ослепительный розово-желтый рассвет; в ветвях болтали птицы. Однако Аркадию Аркадьевичу Азарову было не до того.

"В лаборатории новых систем происшествие, товарищ директор, - произнес несколько минут назад сухой голос в трубке. - Имеются потерпевшие, попрошу вас прийти".

От преждевременного пробуждения на Азарова навалилась неврастения: тело казалось набитым ватой, голова пустой, жизнь отвратительной. "В лаборатории происшествие... попрошу прийти..." "Наверно, работник милиции говорил, - вертелось в голове вместо мыслей. - Имеются потерпевшие... Идиотское слово! Кто потерпел? Что потерпел? Убило, ранило, сгорели штаны? Видимо, дело серьезное... Опять! То студент под гамма-излучение полез, чтобы ускорить опыт, то... второй случай за полгода. Но ведь Кривошеин не студент, не юнец - что же стряслось? Работали ночью, устали и... Надо запретить работать по ночам. Категорически!"

...Приняв пять лет назад приглашение руководить организованным в Днепровске Институтом системологии, академик Азаров замыслил создать научную систему, которая стала бы продолжением его мозга. Структура института вырисовывалась в мечтах по вертикально-разветвленному принципу: он дает общие идеи исследований и построения систем, руководители отделов и лабораторий детализируют их, определяют конкретные задачи исполнителям, те стараются... Ему же остается обобщать полученные результаты и выдвигать новые фундаментальные идеи. Но действительность грубо вламывалась в эти построения. Во многом выражалось вмешательство стихий: в бестолковости одних сотрудников и излишней самостоятельности других, в нарушениях графика строительства, из-за чего склад и хоздвор института и по сей день завалены нераспечатанным оборудованием, в хоздоговорных работах-поделках для самоокупаемости, в скандалах, кои время от времени потрясали институтскую общественность, в различных авариях и происшествиях... Аркадий Аркадьевич с горечью подумал, что сейчас он не ближе к реализации своего замысла, чем пять лет назад.

Одноэтажный флигель под черепичной крышей идиллически белел среди цветущих лип: они распространяли тонкий запах. Возле бетонного крыльца, примяв траву, стояли две машины: белый медицинский ЗИЛ и синяя с красной полоской "Волга". При виде лаборатории Аркадий Аркадьевич замедлил шаги, задумался: дело в том, что за полтора года ее существования он был в ней только раз, в самом начале, да и то мельком, при общем обходе, и сейчас очень смутно представлял, что там, за дверью.

Лаборатория новых систем... Собственно, у Азарова не было пока оснований принимать ее всерьез, тем более что она возникла не по его замыслу, а благодаря скверному стечению обстоятельств: "горели" восемьдесят тысяч бюджетных денег. До конца года оставалось полтора месяца, а истратить деньги по соответствующей статье ("Введение в строй новых лабораторий") было невозможно - строители, кои поначалу обязались сдать новый корпус к Первомаю, затем к Октябрьским праздникам, затем к Дню Конституции, теперь поговаривали насчет 8 Марта следующего года. Контейнеры и ящики с аппаратурой заполняли парк. К тому же "неосвоенные" деньги всегда грозны тем, что в следующем году плановые органы урежут бюджет... На институтском семинаре Аркадий Аркадьевич объявил "конкурс": кто берется истратить эти восемьдесят тысяч до конца года с толком и под обоснованную идею? Кривошеин предложил организовать и оснастить "лабораторию случайного поиска". Других предложений не было, пришлось согласиться.

Аркадий Аркадьевич сделал это скрепя сердце и даже изменил ее название на более обтекаемое - "лаборатория новых систем". Лаборатории создаются под людей, а Кривошеин пока что был "вещью в себе": неплохой инженер-схемотехник, но и только. Пусть потешится самостоятельностью, оснастится, а когда дело дойдет до исследований, он и сам запросит руководителя. Тогда можно будет найти по конкурсу кандидата или лучше доктора наук и уж для такого ученого определить профиль лаборатории.

Разумеется, Аркадий Аркадьевич не исключал возможности, что и сам Кривошеин выйдет в люди. Идея, которую тот изложил на ученом совете прошлым летом, о... - о чем бишь? - ага, о самоорганизации электронных систем путем ввода произвольной информации - могла стать основой для кандидатской и даже докторской диссертации. Но при его неумении ладить с людьми и беспардонной скандальности вряд ли. Тогда на ученом совете ему не следовало так парировать замечания профессора Вольтампернова; бедный Ипполит Илларионович потом принимал капли... Нет, совершенно неизвинительна самонадеянность этого Кривошеина! Ведь до сих пор нет данных, что он подтвердил свою идею; конечно, год - срок небольшой, но и инженер не доктор наук, коему позволительно уходить в глубокий поиск на десятилетия!

А этот недавний скандал... Аркадий Аркадьевич даже поморщился: настолько свежо и неприятно было воспоминание, как полтора месяца назад Кривошеин провалил на официальной защите в соседнем КБ докторскую диссертацию ученого секретаря института. Собственно, выступал против не он один, но если бы Кривошеин не начал, все бы сошло. В посторонней организации, даже не известив о своих намерениях, пришел и провалил своего! Так бросить тень на институт, на него, академика Азарова... Правда, и ему не следовало столь благодушно относиться к этой диссертации и тем более давать положительный отзыв на нее; но рассудил, что неплохо бы иметь выращенного в институте доктора наук, что и не такие диссертации проходили успешно. Но Кривошеин... Аркадий Аркадьевич тогда в сердцах дал ему понять, что не склонен удерживать его в институте... впрочем, вспоминать об этом сейчас было не только неприятно, но и неуместно.

Во флигеле была заметна суета. Мысль о том, что сейчас надо войти, смотреть на это, давать объяснения, вызвала у Азарова чувство, похожее на зубную боль. "Итак, снова Кривошеин! - яростно подумал он. - Ну, если он повинен и в этом происшествии!.." Аркадий Аркадьевич поднялся на крыльцо, быстро прошел по тесному, заставленному приборами и ящиками коридору, вступил в комнату и огляделся.

Большое, на шесть окон помещение лишь отдаленно напоминало лабораторию для электронно-математических исследований. Металлические и пластмассовые параллелепипеды генераторов и осциллографов с вентиляционными прорезями в стенах стояли на полу, на столах и на полках вперемежку с большими бутылями, банками, колбами, чашами. Колбы теснились на шкафах, громоздились на зеленых ящиках селеновых выпрямителей. Всю среднюю часть комнаты заняло бесформенное на первый взгляд устройство, оплетенное шлангами, проводами, причудливо выгнутыми трубами с отростками; за ним едва просматривался пульт электронной машины. Что это за осьминог?!

- Пульс прощупывается, - произнес женский голос слева от академика.

Аркадий Аркадьевич повернулся. Свободное от бутылей и приборов пространство между дверью и глухой стеной заполнял полумрак. Там два санитара осторожно перекладывали с пола на носилки человека в сером лаборантском халате; голова его запрокинулась, пряди волос обмакнулись в лужу какой-то маслянистой жидкости. Возле человека хлопотала маленькая женщина-врач.

- Шоковое состояние, - констатировала она. - Инъекцию адреналина и откачивать.

Академик шагнул ближе: молодой парень, правильные черты очень бледного лица, темно-русые волосы. "Нет, это не Кривошеин, но кто? Где-то я его видел..." Санитар взял шприц наизготовку. Азаров глубоко вдохнул воздух и едва не поперхнулся: комнату наполняли запахи кислот, горелой изоляции, еще чего-то резкого - неопределенные и тяжелые запахи несчастья. Пол был залит густой жидкостью, санитары и врач ступали прямо по ней.

В комнату деловито вошел худощавый человек в синем костюме; все прочее в нем было тускло и невыразительно: серые волосы зачесаны набок, небольшие серые глаза неожиданно близко поставлены на костистом лице с широкими скулами, втянутые щеки скверно выбриты. Вошедший сухо поклонился Азарову. Тот столь же чопорно ответил. Им незачем было представляться друг другу: именно следователь Онисимов в феврале нынешнего года занимался дознанием по "делу об облучении практиканта Горшкова".

- Начнем с опознания трупа, - сухо сказал следователь, и сердце Аркадия Аркадьевича сбилось с ритма. - Попрошу вас сюда...

Азаров двинулся за ним в угол у двери к чему-то накрытому серой клеенкой, она выпирала углами, из-под края ее высовывались желтые костяшки пальцев ног.

- Служебное удостоверение, обнаруженное в находившейся в лаборатории одежде, - протокольным голосом говорил следователь, отгибая край клеенки, - выдано на имя Кривошеина Валентина Васильевича. Подтверждаете?

Жизнь не часто ставила Азарова лицом к лицу со смертью. Ему вдруг стало душно, он расстегнул воротник. Из-за клеенки показались слипшиеся, коротко остриженные волосы, выкаченные глаза, запавшие щеки, оттянутые вниз углы рта, потом выпирающий кадык на жилистой шее, худые ключицы... "Как он исхудал!.."

- Да...

- Благодарю. - следователь опустил клеенку. Значит, Кривошиин... Они виделись позавчера утром возле старого корпуса, прошли мимо друг друга, как всегда корректно раскланялись. Тогда это был хоть и малосимпатичный, но плотный толстощекий живой человек. А сейчас... смерть будто выпила из него все жизненные соки, высушила плоть - остались лишь обтянутые серой кожей кости. "А ведь Кривошеин, наверно, понимал, какая роль ему отведена в создании лаборатории..." - подумалось почему-то Азарову. Следователь вышел.

- Ай-яй-яй! Тц-тц... - раздалось над ухом Аркадия Аркадьевича.

Он обернулся: в дверях стоял ученый секретарь Гарри Харитонович Хилобок. Холеное лицо его припухло от недавнего сна. Гарри Харитонович был, что называется, интересным мужчиной: крупное, хорошо сложенное тело в легком костюме, правильной формы голова, вьющиеся каштановые волосы, красиво серебрящиеся виски, карие глаза, крупный прямой нос, красу и мужественность которого оттеняли темные усы. Внешность, впрочем, несколько портили резкие складки по краям рта, какие бывают от постоянной напряженной улыбки, да мелковатый подбородок.

Сейчас в карих глазах доцента светилось пугливое любопытство.

- Доброе утро, Аркадий Аркадьевич! Что ,же это у Кривошеина опять случилось-то? А я прохожу это мимо: почему, думаю, около лаборатории такие машины стоят? И зашел... между прочим, цифропечатающие-то автоматы в коридорчике у него простаивают, вы заметили, Аркадий Аркадьевич? Среди всякого хлама, а ведь как добивался их Валентин Васильевич, докладные писал, я говорю, хоть бы другим передал их, если не использует... - Гарри Харитонович сокрушенно вздохнул, посмотрел направо. - Никак это студент! Тц-тц, ай-яй-яй! Опять студент, просто беда с ними... - тут он заметил вернувшегося в комнату следователя; лицо доцента исказила улыбка. - О, здравствуйте, Аполлон Матвеевич! Опять вас к нам?

- Матвей Аполлонович, - кивнув, поправил его Онисимов.

Он раскрыл ящик из желтого дерева с надписью "Вещест. док-ва" черной краской на крышке, вынул из него пробирку, присел над лужей.

- То есть Матвей Аполлонович - простите великодушно! Я ведь вас хорошо помню еще по прошлому разу, вот только имя-отчество немного спутал. Матвей Аполлонович, как же, конечно, мы вас потом еще долго вспоминали, вашу деловитость и все... - суетливо говорил Хилобок.

- Товарищ директор, какие именно работы велись в этой лаборатории? - перебил следователь, зачерпывая пробиркой жидкость.

- Исследование самоорганизующихся электронных систем с интегральным вводом информации, - ответил академик. - Так, во всяком случае, Валентин Васильевич Кривошеин сформулировал свою тему в плане этого года.

- Понятно, - Онисимов поднялся с корточек, понюхал жидкость, отер пробирку ватой, спрятал в ящик. - Применение ядовитых химикалиев было оговорено в задании на работу?

- Не знаю. Думаю, ничего оговорено не было: поисковая работа ведется исследователем по своему разумению...

- Что же это у Кривошеина такое стряслось, что даже вас, Аркадий Аркадьевич, в такую рань побеспокоили? - понизив голос, спросил Хилобок.

- Вот именно - что? - Онисимов явно адресовал свои слова академику. - Короткое замыкание ни при чем, оно следствие аварии, а не причина - установлено. Поражений током нет, травм на теле нет... и человека нет. А что это за изделие, для чего оно?

Он поднял с пола диковинный предмет, похожий на шлем античного воина; только шлем этот был поникелирован, усеян кнопками и увит жгутами тонких разноцветных проводов. Провода тянулись за трубы и колбы громоздкого устройства в дальний угол комнаты, к электронной машине.

- Это?- академик пожал плечами. - М-м...

- "Шапка Мономаха" - то есть это у нас так их запросто называют, в обиходе, - пришел на помощь Хилобок. - А если точно, то СЭД-1 - система электродных датчиков для считывания биопотенциалов головного мозга. Я ведь почему знаю, Аркадий Аркадьевич: Кривошеин мне все заказывал сделать еще такую...

- Так, понятно. Я, с вашего позволения, ее приобщу, поскольку она находилась на голове погибшего.

Онисимов, сматывая провода, удалился в глубину комнаты.

- Кто погиб-то, Аркадий Аркадьевич? - прошептал Хилобок.

- Кривошеин.

- Ай-яй, как же это? Вот тебе на, учудил... И опять вам хлопоты, Аркадий Аркадьевич, неприятности...

Вернулся следователь. Он упаковал "шапку Мономаха" в бумагу, уложил ее в свой ящик. В тишине лаборатории слышалось только пыхтение санитаров, которые трудились над бесчувственным практикантом.

- А почему Кривошеин был голым? - вдруг спросил Онисимов.

- Был голым?! - изумился академик. - Значит, этв не врачи его раздели? Не знаю! Представить яе могу.

- Хм... понятно. А как вы полагаете, для чего у них этот бак? Не для купаний случайно?

Следователь указал на прямоугольный пластмассовый бак, который лежал на боку среди разбитых и раздавленных его падением колб; с прозрачных стенок свисали потеки и сосули серо-желтого вещества. Рядом с баком валялись осколки большого зеркала.

- Для купания?! - Академика начали злить эти вопросы. - Боюсь, что у вас весьма своеобразные представления о назначении научной лаборатории, товарищ... э-э... следователь!

- И зеркало рядом стояло - хорошее, в полный рост, - вел свое Онисимов. - Для чего бы оно?

- Не знаю! Я не могу вникать в технические детали всех ста шестидесяти работ, которые ведутся в моем институте!

- Видите ли, .Аполлон Матве... то есть Матвей Аполлонович, прошу прощения, - заторопился на выручку доцент Хилобок, - Аркадий Аркадьевич руководит всем институтом в целом, состоит в пяти межведомственных комиссиях, редактирует научный журнал и, понятно, не может вдаваться в детали каждой работы в отдельности, на то есть исполнители. К тому же покойный - увы, это так, к сожалению! - покойный Валентин Васильевич Кривошеин был чересчур самостоятельного характера человек, не любил ни с кем советоваться, посвящать в свои замыслы, в результаты. Да и техникой безопасности он, надо прямо сказать, манкировал, к сожалению, довольно часто... конечно, я понимаю, "де мортуис аут бене аут нихиль", как говорится, то есть о мертвых либо хорошее, либо ничего, понимаете? - но что было, то было. Помните, Аркадий Аркадьевич, как в позапрошлом году зимой, он тогда еще у нашего бывшего Иванова работал, в январе... нет, в феврале... или все-таки, кажется, в январе?.. а может быть, даже и в декабре еще - помните, он тогда залил водой нижние этажи, нанес ущерб, сорвал работы?

- Ох и гнида же вы, Хилобок! - раздался вдруг голос с носилок. Лаборант-студент, цепляясь за края, пытался подняться. - Ох и... Напрасно мы вас тогда не тронули!

Все повернулись к нему. У Азарова озноб прошел по коже: до того неотличимо голос студента был похож на голос Кривошеина - та же хрипотца, так же неряшливо выговариваемые окончания слов... Лаборант обессиленно упал, голова свесилась на пол. Санитары удовлетворенно вытирали пот: ожил, родимый! Женщина-врач скомандовала им, они подняли носилки, понесли к выходу. Академик всмотрелся в парня. И снова сердце у него сбилось с ритма: лаборант - непонятно с первого взгляда чем именно - походил на Кривошеина; даже не на живого, а на тот труп под клеенкой.

- Вот-вот, и практиканта успел восстановить, - с необыкновенной кротостью покивал Хилобок.

- А что это он вас так... аттестовал? - повернулся к нему Онисимов. - У вас с ним был конфликт?

- Ни боже мой! -Доцент искренне пожал плечами.- Я и разговаривал с ним только раз, когда оформлял его на практику в лабораторию Кривошеина по личной просьбе Валентина Васильевича, поскольку этот...

- ...Кравец Виктор Витальевич, - справился по записям Онисимов.

- Вот именно... приходится родственником Кривошеину. Студент он, из Харьковского университета, нам их зимой пятнадцать человек на годичную практику прислали. А лаборантом его Кривошеин оформил по-родственному - как не порадеть, все мы люди, все мы человеки...

- Будет вам, Гарри Харитонович! - оборвал его академик.

- Понятно, - кивнул Онисимов. - Скажите, а кроме Кравца, у потерпевшего близкие были?

- Как вам сказать, Матвей Аполлонович? - проникновенно вздохнул Хилобок. - Официально - так. нет, а неофициально... ходила тут к нему одна женщина, не знаю, невеста она ему или так; Коломиец Елена Ивановна, она в конструкторском бюро по соседству работает, симпатичная такая...

- Понятно. Вы, я вижу, в курсе, - усмехнулся Онисимов, направляясь к двери.

Через минуту он вернулся с фотоаппаратом, направил в угол зрачок фотоэкспонометра.

- Лабораторию на время проведения дознания я вынужден опечатать. Труп будет доставлен в судебно-медицинскую экспертизу на предмет вскрытия. Товарищам по организации похорон надлежит обратиться туда, - следователь направился в угол, взялся за клеенку, которая прикрывала труп Кривошеина. - Попрошу вас отойти от окна, светлее будет. Собственно, я вас больше не задерживаю, товарищи, извините за беспокойст...

Вдруг он осекся, рывком поднял клеенку: под ней на коричневом линолеуме лежал скелет! Вокруг растекалась желтая лужа, сохраняя расплывчатые окарикатуренные очертания человеческого тела.

- Ох! - Хилобок всплеснул руками, отступил за порог.

Аркадий Аркадьевич почувствовал, что у него ослабели ноги, взялся за стену. Следователь неторопливыми машинальными движениями складывал клеенку и завороженно смотрел на скелет, издевательски ухмылявшийся тридцатидвухзубым оскалом. С черепа бесшумно упала в лужу прядь темно-рыжих волос.

- Понятно... - пробормотал в растерянности Онисимов. Потом повернулся к Азарову, неодобрительно поглядел в широко раскрытые глаза за прямоугольными очками. - Дела тут у вас, товарищ директор...

    Глава вторая

    - Что вы можете сказать в свое оправдание?
    - Ну, видите ли...
    - Достаточно. Расстрелять. Следующий!

    Разговор

Собственно, следователю Онисимову пока еще ничего не было понятно; просто сохранилась у него от лучших времен такая речевая привычка - он от нее старался избавиться, но безуспешно. Более того, Матвей Аполлонович был озадачен и крайни обеспокоен подобным поворотом дела. За полчаса до звонка из института системологии судебно-медицинский эксперт Зубато, дежуривший с ним в эту ночь, выехал на дорожное происшествие за город. Онисимов отправился в институт один. И вот пожалуйста: на месте неостывшего трупа лежал в той же позе скелет! Такого в криминалистической практике еще не случалось. Никто не поверит, что труп сам превратился в скелет, - на смех поднимут! И "Скорая помощь" уехала - хоть бы они подтвердили. И сфотографировать труп не успел...

Словом, случившееся представлялось Онисимову цепью серьезных следственных упущений. Поэтому он, не покидая территории института, запасся письменными показаниями техника Прахова и академика Азарова.

Техник-электрик Прахов Георгий Данилович, двадцати лет, русский, холостой, военнообязанный, беспартийный, показал:

"...Когда я вошел в лабораторию, верхний свет горел, нарушена была только силовая сеть. В помещении стоял такой запах, что меня чуть не вырвало - как в больнице. Первое, что я заметил: голый человек лежит в опрокинутом баке, голова и руки свесились, на голове металлическое устройство. Из бака что-то вытекает, похоже, будто густая сукровица. Второй - студент, новенький, я его наглядно знаю - лежит рядом, лицом вверх, руки раскинул. Я бросился к тому, который в баке, вытащил. Он был еще теплый и весь скользкий, не ухватиться. Потормошил - вроде неживой. В лицо я его узнал - Валентин Васильевич Кривошеин, часто его встречал в институте, здоровались. Студент дышал, но в сознание не возвращался. Поскольку ночью на территории никого, кроме внешней охраны, нет, вызвал по телефону лаборатории "Скорую помощь" и милицию.

А короткое замыкание получилось в силовом кабеле, что идет к лабораторному электрощиту понизу вдоль стены в алюминиевой трубе. Бак разбил бутыль - видимо, с кислотой, - она в этом месте все проела и закоротила, как проводник второго рода".

О том, что он вышел к месту аварии спустя час после сигнала автомата, Жора благоразумно умолчал.

Директор института Азаров Аркадий Аркадьевич, док-гор физико-математических наук и действительный член Академии наук, пятидесяти восьми лет, русский, женатый, невоеннообязанный, член КПСС, подтвердил, что он "опознал в предъявленном ему на месте происшествия следователем Онисимовым М. А. трупе черты лица исполняющего обязанности заведующего лабораторией новых систем Валентина Васильевича Кривошеина и, помимо того, со свойственной академику научной объективностью отметил, что его "поразила невероятная изможденность покойного, именно невероятная, несоответствующая его обычному облику...".

В половине одиннадцатого утра Онисимов вернулся в горотдел, в свой кабинет на первом этаже, окна которого, перечеркнутые вертикальными прутьями решетки, выходили на людный в любое время дня проспект Маркса. Матвей Аполлонович кратко доложил дежурному майору Рабиновичу о происшедшем, направил на экспертизу пробирки с жидкостью, затем позвонил в клинику "Скорой помощи", поинтересовался, в каком состоянии пребывает единственный очевидец происшедшего. Ответили, что лаборант чувствует себя нормально, просит выписать его.

- Хорошо, выписывайте, сейчас высылаю машину, - согласился Онисимов.

Не успел он распорядиться о машине, как в кабинет ворвался судебно-медицинский эксперт Зубато, полнокровный и громогласный мужчина с волосатыми руками.

- Матвей, что ты мне привез?! - он возмущенно плюхнулся на стул, который крякнул под ним. - Что за хохмы?! Как я установлю причины смерти по скелету?

- Что осталось, то и привез, - развел руками Онисимов. - Хорошо, что пришел, с ходу формулирую вопрос: каким образом труп может превратиться в скелет?

- С ходу отвечаю: в результате разложения тканей, которое в обычных условиях длится недели и даже месяцы. Это все, что может сам труп.

- Тогда... как можно превратить труп в скелет?

- Освежевать, срезать мягкие ткани и варить в воде до полного обнажения костей. Воду рекомендуется менять. Ты можешь внятно рассказать, что произошло?

Онисимов рассказал.

- Ну, дела! Эх, жаль, меня не было! - Зубато в огорчении хлопнул себя по коленям.

- А что на шоссе?

- Э, пьяный мотоциклист налетел на корову. Оба живы... Так, говоришь, "растаял" труп? - эксперт скептически сощурился, приблизил полное лицо к Онисимову. - Матвей, это липа. Так не бывает, я тебе точно говорю. Человек не сосулька, даже мертвый. А не обвели тебя там?

- Это как?

- Да так: подсунули скелет вместо трупа, пока ты заходил да выходил... и концы в воду!

- Что ты мелешь: подсунули! Выходит, академик стоял на стреме?! Да вот и он показывает... - Онисимов засуетился, ища показания Азарова.

- Э, теперь они покажут! Там народ такой... - Зубато волнообразно пошевелил волосатыми пальцами. - Помнишь, когда у них студент облучился, то завлабораторией тоже все валил на науку: мол, малоисследованное явление, гамма-радиация разрушила кристаллические ячейки дозиметра... а на поверку оказалось, что студенты расписывались под инструкцией о работе с изотопами, не читая ее! Отвечать никому не хочется, даже академикам, тем более по мокрому делу. Припомни: ты оставлял их наедине с трупом?

- Оставлял, - голос следователя упал. - Два раза...

- Вот тогда твой труп и "растаял"! - и Зубато рассмеялся бодрым смехом человека, который сознает, что неприятность случилась не с ним.

Следователь задумался, потом отрицательно покачал головой.

- Нет, тут ты меня не собьешь. Я же видел... Но вот как теперь быть с этим скелетом?

- Шут его... постой, есть идея! Отправь череп в городскую скульптурную мастерскую. Пусть восстановят облик по методу профессора Герасимова, они умеют. Если совпадет, то... это же будет криминалистическая сенсация века! Если нет... - Зубато сочувственно поглядел на Матвея Аполлоновича, - тогда не хотел бы я оказаться на твоем месте при разговоре с Алексеем Игнатьевичем! Ладно, я сам и направлю, так и быть, - он поднялся. - И заодно освидетельствую... хоть скелет, раз уж насчет трупа у тебя туго!

Зубато удалился.

"А если вправду обвели? - Онисимов вспомнил, как неприязненно смотрел на него академик, как лебезил доцент Хилобок, и похолодел. - Прошляпил труп, основную улику, милое дело!"

Он набрал номер химической лаборатории, - Виктория Степановна, Онисимов беспокоит. Проверили жидкость?

- Да, Матвей Аполлонович. Протокол в перепечатке, но данные я вам прочитаю. "Воды - 85 процентов, белков - 13 процентов, аминокислот - 0,5 процента, жирных кислот- 0,4 процента", ну и так далее. Словом, это плазма человеческой крови. По гемагглютинам относится к первой группе, содержание воды понижено.

- Понятно. Вредность от нее может быть?

- Думаю, что нет...

- Понятно... А если, например, искупаться в ней?

- Ну... можно, видимо, захлебнуться и утонуть. Это вас устроит?

- Благодарю вас! - Матвей Аполлонович раздраженно бросил трубку. "Ишь, острячка! Но похоже, что версия несчастного случая отпадает... Может, притопил его лаборант в баке? Очень просто. Нет, на утопление не похоже..."

С каждой минутой дело нравилось Онисимову все меньше. Он разложил на столе взятые в институтском отделе кадров и в лаборатории документы, углубился в их изучение. Его отвлек телефон.

- Матвей, с тебя причитается! - загремел в мембране победный голос Зубато. - Кое-что я установил даже по скелету: посередине шестого и седьмого ребер на правой стороне грудной клетки имеются глубокие поперечные трещины. Такие трещины бывают от удара тупым тяжелым предметом или о тупой предмет, как угодно. Поверхность излома в трещинах, свежая...

- Понятно!

- Эти трещины сами по себе не могут быть причиной смерти. Но удар большой силы мог серьезно повредить внутренние органы, которые, увы, отсутствуют... Вот в таком плане. Буду рад, если это тебе поможет.

- Еще как поможет! Череп на идентификацию отправил?

- Только что. И позвонил - обещали сделать быстро.

"Итак, это не несчастный случай от производственных причин. Ни жидкость, ни короткое замыкание человеку ребра не ломают. Ай-ай! Значит, было там двое: пострадавший и потерпевший. И похоже, что между пострадавшим и потерпевшим завязалась серьезная драка..."

Онисимов почувствовал себя бодрее: в деле наметились привычные очертания. Он стал набрасывать текст срочной телеграммы в Харьков.

Июньский день накалялся зноем. Солнце плавило асфальт. Жара сочилась и в кабинет Онисимова, он включил вентилятор на своем столе.

Ответ харьковской милиции пришел ровно в час дня. Лаборанта Кравца доставили в половине второго. Войдя в кабинет, он внимательно огляделся с порога, усмехнулся, заметив решетки на окнах:

- Это зачем, чтобы быстрей сознавались?

- Не-ет, что вы! - добродушно пропел Матвей Аполлонович. - В нашем здании раньше оптовая база была, так весь первый этаж обрешетили. Скоро снимем, в милицию воры по своей охоте не полезут, хе-хе... Садитесь. Вы уже здоровы, показания давать можете?

- Могу. Лаборант прошел через комнату, сел на стул против окна. Следователь рассматривал его. Молод, года двадцать четыре, не более. Похож на Кривошеина, таким тот мог быть лет десять назад. "Впрочем,-Матвей Аполлонович скосил глаза на фотографию Кривошеина в личном деле, - тот таким не был, нет. Этот - красавчик". И верно, во внешности Кравца была какая-то манекенная зали-занность и аккуратность черт. Это впечатление нарушали лишь глаза - собственно, даже не сами глаза, голубые и по-юношески ясные, а прицельный прищур век. Лаборант смотрел на следователя умно и настороженно. "Пожилые у него какие-то глаза, - отметил следователь. - Но быстро оправился от передряги, никаких следов. Ну-с, попробуем".

- Знаете, а вы похожи на покойного Кривошеина.

- На покойного?! - Лаборант стиснул челюсти и на секунду прикрыл глаза. - Значит, он...

- Да, значит, - жестко подтвердил Онисимов. "Нервочки у него не очень..." - Впрочем, давайте по порядку, - он придвинул к себе лист бумаги открыл авторучку. - Ваши имя, отчество, фамилия, возраст, место работы или учебы, где проживаете?

- Да вам ведь, наверно, известно?

- Известно-неизвестно - такой порядок, чтобы допрашиваемый сам назвался.

"Значит, погиб... что теперь делать? Что говорить? Катастрофа... Черт меня принес в милицию - мог бы сбежать из клиники... Что же теперь будет?"

- Пожалуйста, пишите: Кравец Виктор Витальевич, двадцать четыре года, студент пятого курса физического факультета Харьковского университета. Живу постоянно в Харькове, на Холодной горе. Здесь на практике.

- Понятно, - следователь, вместо того, чтобы писать, быстро н бесцельно вертел ручку. - Состояли в родственных отношениях с Кривошеиным; в каких именно?

- В отдаленных, - неловко усмехнулся студент. - Так, седьмая вода на киселе.

- Понятно! - Онисимов положил авторучку, взял телеграфный бланк; голос его стал строгим. - Так вот, гражданин: не подтверждается.

- Что не подтверждается?

- Версия ваша, что вы Кравец, живете и учитесь в Харькове и так далее. Нет в Харьковском университете такого студента. Да и на Холодной горе, 17 указанное лицо не проживало ни временно, ни постоянно.

У допрашиваемого на мгновение растерянно обмякли щеки, лицо вспыхнуло. "Влип. Вот влип, ах, черт! Да как глупо!.. Ну, конечно же, они сразу проверили. Вот что значит отсутствие опыта... Но что теперь-то говорить?"

- Говорите правду. И подробненько. Не забывайте, что дело касается смертного случая. "Правду... Легко сказать!"

- Понимаете... правда, как бы это вам сказать... это слишком много и сложно... - забормотал растерянно лаборант, ненавидя и презирая себя за эту растерянность. - Здесь надо и о теории информации, о моделировании случайных процессов...

- Вот только не напускайте тумана, гражданин, - брюзгливо поморщился Онисимов. - От теорий люди не погибают - это сплошная практика и факты.

- Но... понимаете, может быть, собственно, никто и не погиб, это можно доказать... попытаться доказать. Дело в том, что... видите ли, гражданин следователь... ("Почему я назвал его "гражданин следователь" - я ведь еще не арестант?!") Видите ли, человек-это прежде всего... н-ну... не кусок протоплазмы весом в семьдесят килограммов... Ну, там пятьдесят литров воды, двадцать килограммов белков... жиров и углеводов... энзимы, ферменты, все такое. Человек это прежде всего информация. Сгусток информации... И если она не исчезла - человек жив...

Он замолчал, закусил губу. "Нет, бессмысленная затея. Не стоит и стараться".

- Так, я слушаю вас, продолжайте, - внутренне усмехаясь, поторопил следователь.

Лаборант взглянул на него исподлобья, уселся поудобнее и сказал с легкой улыбкой:

- Одним словом, если без теорий, то Валентин Васильевич Кривошеин - это я и есть. Можете занести это в протокол.

Это было настолько неожиданно и нагло, что Матвей Аполлонович на минуту онемел. "Не отправить ли его к психиатру?" Но голубые глаза допрашиваемого смотрели осмысленно, а в глубине их пряталась издевательская усмешка. Она-то и вывела Онисимова из оцепенения.

- По-нят-но! - он тяжело поднялся. - Вы что же, за дурака меня считаете? Будто я не знакомился с личным делом Кривошеина, не был на происшествии, не помню его облика и прочее? - Он оперся руками о стол. - Не хотите объявлять себя - вам же хуже. Все равно узнаем. Вы признаете, что документы у вас поддельные?

"Все. Надо выходить из игры".

- Нет. Это вам еще надо доказать. С таким же успехом вы могли бы считать поддельным меня! Лаборант отвернулся к окну.

- Вы не паясничайте, гражданин! - повысил голос следователь. - С какой целью вы проникли в лабораторию? Отвечайте! Что у вас получилось с Кривошеиным? Отвечайте!

- Не буду я отвечать!

Матвей Аполлонович мысленно выругал себя за несдержанность. Сел, помолчал - и заговорил задушевным тоном:

- Послушайте, не думайте, что я утопить вас хочу. Мое дело провести дознание, доложить картину, а там пусть прокуратура расследует, суд решает... Но вы сами себе вредите. Вы не понимаете одного: если сознаетесь потом, как говорится, под давлением улик, это не будет иметь той цены, как чистосердечное признание сейчас. Возможно, все не так страшно. Но пока что все улики против вас. Картина повреждений на трупе, данные экспертов, другие обстоятельства... И все сходится в одном, - он перегнулся через стол, понизил голос, - что вроде как вы потерпевшего... того... облегчили.

Допрашиваемый опустил голову, потер лицо ладонями. Перед его глазами снова возникла картина: конвульсивно дергающийся в баке скелет с головой Кривошеина, свои руки, вцепившиеся в край бака... теплая, ласковая жидкость касается их и - удар!

- Сам не знаю, я или не я... - пробормотал он севшим голосом. - Не могу понять... - он поднял глаза. - Послушайте, мне надо вернуться в лабораторию!

Матвей Аполлонович едва не подпрыгнул: такой быстрой победы он не ожидал.

- Что ж, и так бывает, - сочувственно покивал он. - В состоянии исступления от нанесенного оскорбления достоинству или превышение предела необходимой обороны... Сходим и в лабораторию, на месте объясните: как там у вас с ним вышло, - он придвинул к себе лежавшую на краю стола "шапку Мономаха", спросил небрежно: - Этим вы, что ли, по боку его двинули? Увесистая штука.

- Ну, хватит! - резко, и как-то даже надменно произнес допрашиваемый и распрямился. - Не вижу смысла продолжать беседу: вы мне шьете "мокрое" дело... Между прочим, эта "увесистая штука" стоит пять тысяч рублей, вы с ней поосторожней.

- Значит, не желаете рассказывать?

- Нет.

- Понятно, - следователь нажал кнопку. - Придется вас задержать до выяснения.

В дверях появился долговязый, худой милиционер с длинным лицом и отвислым носом - про таких на Украине говорят: "Довгый, аж гнеться".

- Гаевой? - следователь посмотрел на него с сомнением. - Что, из сопровождающих больше никого нет?

- Так что все в разгоне, товарищ капитан, - ответил тот. - На пляжах многие, следят за порядком.

- Машина есть?

- "Газик".

- Отправьте задержанного в подследственное отделение... Напрасно отказываетесь помочь нам и себе, гражданин. Омрачаете свою участь.

Лаборант в дверях обернулся.

- А вы напрасно считаете, что Кривошеин мертв. "Из тех пижонов, для которых главное - красиво уйти. И чтоб последнее слово осталось за ним, - усмехнулся вслед ему Онисимов. - Видели мы и таких. Ничего, посидит - одумается".

Матвей Аполлонович закурил, поиграл пальцами по Стеклу стола. Поначалу улики (липовые документы, сведения экспертов, обстоятельства происшествия) настроили его на мысль, что "лаборант" если не прямой убийца, то активный виновник гибели Кривошеина. Но в разговоре впечатление изменилось. И дело было не в том, что говорил допрашиваемый, а как он говорил. Не чувствовалось в его поведении тонкой продуманности, игры - тон смертнои игры, которая выдает злостного преступника раньше улик.

"Похоже, что дело тянет на непредумышленное убийство. Сам говорит: "Не знаю: я или не я..." Но - скелет, скелет! Как это получилось? Да получилось ли? Может, устроено? И еще: попытка выдать себя за Кривошепна с "теоретическим" обоснованием... Что это: симуляция? А что, если это отсутствие игры - просто очень тонкая игра? Да откуда ему такого набраться: молодой парень, явно неопытный... И потом: какие мотивы для умышленного убийства? Что они там не поделили? Но - липовые документы?!"

Мысли Матвея Аполлоновича зашли в тупик. "Что ж, будем вникать в обстановку". Он поднялся из-за стола, выглянул в коридор: там уже расхаживал доцент Хилобок.

- Прошу вас!.. Я пригласил вас, товарищ Хилобок, чтобы... - начал следователь.

- Да, да, понимаю, - закивал доцент, - кому несчастье, а мне хлопоты. Умирают люди от старости, что и нам с вами дай бог, Матвей Аполлонович, верно? А у Кривошеина все не как у людей. Нет, я сожалею, конечно, вы не подумайте, человека всегда жалко, ведь верно? - Только я из-за Валентина Васильевича столько хлопот принял, столько неприятностей. А все потому, что характер у него был поперечный, никого не уважал, ни с кем не считался, отрывался от коллектива регулярно...

- Понятно. Только я хотел бы выяснить, чем занимались Кривошеин и вверенная ему лаборатория? Поскольку вы ученый секретарь, то...

- А я так и догадался! - довольно улыбнулся Гарри Харитонович. - Вот даже копию тематического плана с собой захватил, а как же! - Он зашелестел листами в папке. - Вот, пожалуйста: тема 152, специфика - поисковая НИР, наименование - "Самоорганизация сложных электронных систем с интегральным вводом информации", содержание работы - "Исследование возможности самоорганизации сложной системы в более сложную.. при интегральном (недифференцированном по сигналам и символике) вводе различной информации путем надстраивания системы по ее выходным сигналам", финансирование - бюджет, характер работы - математический, логический и экспериментальный поиск, руководитель работы - ведущий инженер В. В. Кривошеин, исполнитель - он же...

- В чем же суть его исследований?

- Суть? Гм... - лицо Хилобока посерьезнело. - Самоорганизация систем... чтобы машина сама себя строила, понимаете? В Америке этим тоже занимаются очень интенсивно. Очень, да. В Соединенных Штатах...

- А что же конкретно делал Кривошеин?

- Конкретно... Он предложил новый подход к образованию этих систем путем... интегрализации. Нет, самоорганизации... Да только еще неизвестно, вышло у него что или нет! - Гарри Харитонович подкупающе широко улыбнулся. - Знаете, Матвей Аполлонович, столько тем, столько работ в институте, во все приходится вникать - так что не все и в памяти удержишь! Это лучше бы поднять протоколы ученого совета.

- Значит, он докладывал о работе на ученом совете института?

- Конечно! У нас все работы обсуждаются, прежде чем их в план включать. Ведь ассигнования нам выделяют по обоснованиям, а как же!

- И что он обосновал?

- Ну как что? - снисходительно повел бровями ученый секретарь. - Идею свою относительно нового подхода по части самоорганизации... Лучше всего протоколы поднять, Матвей Аполлонович, - вздохнул он. - Ведь дело год назад было, у нас всякие обсуждения, совещания, комиссии каждую неделю, если не чаще, можете себе представить? И на всех мне нужно быть, участвовать, организовывать выступления, самому выступать, приглашать, вот и от вас мне придется сразу ехать в Общество по распространению, там сегодня совещание по вопросу привлечения научных кадров к чтению лекций в колхозах во время уборки, даже пообедать не успею, хоть бы уж в отпуск скорее уйти...

- Понятно. Но тему его ученый совет утвердил?

- Да, а как же! Многие, правда, возражали, спорили. Ах, как дерзко отвечал тогда Валентин Васильевич, просто недопустимо - профессора Вольтампернова после заседания валерьянкой отпаивали, можете себе представить? Порекомендовали дирекции выговор Кривошеину вынести за грубость, я сам и приказ готовил... Но тему утвердили, а как же! Предлагает человек новые идеи, новый подход - пусть пробует. У нас в пауке так, да. К тому же Аркадий Аркадьевич его поддержал - Аркадий Аркадьевич у нас добрейшей души человек, он ведь его и в отдельную лабораторию выделил потому, что Крнвошепн из-за своего поперечного нрава ни с кем не мог сработаться. Правда, лаборатория-то смех один, неструктурная, с одной штатной единицей... А на ученом совете обсудили и проголосовали "за". Я тоже голосовал "за".

- Так за что же "за"? - Онисимов вытер платком вспотевший лоб.

- Как за что? Чтобы включить тему в план, выде лить ассигнования. Плановость - она, знаете, основа нашего общества.

- Понятно... Как вы думаете, Гарри Харитонович, что там у них случилось?

- М-м... так ведь Это вам надо выяснить, уважаемый Матвей Аполлонович, откуда же мне знать - я ученый секретарь, мое дело бумажное. Работали они с зимы вдвоем с этим лаборантом, ему и знать. К тому же он очевидец.

- А вы знаете, что этот практикант-лаборант не тот, за кого он себя выдает? - строго спросил Онисимов. - Не Кравец он и не студент.

- Да-а-а?! То-то, я смотрю, вы его под стражу взяли! -У Хилобока округлились глаза. - Не-ет, откуда же мне знать, я, право... это наш отдел кадров просмотрел. А кто же он?

- Выясняем. Так, говорите, американцы подобными работами занимаются и интересуются?

- Да. Значит, вы думаете, что он?..

- Ну, зачем так сразу? - усмехнулся Онисимов. - Я просто прикидываю возможные версии. - Он покосился на бумажку, где были записаны вопросы. - Скажите, Гарри Харитонович, вы не замечали за Кривошеи-ным отклонений со стороны психики?

Хилобок довольно улыбнулся.

- Вот я шел сюда, припоминал и колебался, знаете: говорить или нет? Может, мелочь, может, не стоит? Но раз вы сами спрашиваете... Бывали у него заскоки. Вот, помню, в июле прошлого года, я тогда как раз совмещал свою должность с заведованием лабораторией экспериментальных устройств, не могли долгое время подходящего специалиста найти, кандидата наук, вот я и совместил, чтобы штатная единица не пропадала напрасно, а то, знаете, могут снять должность, потом не добьешься, у нас ведь так. И значит, как раз незадолго перед этим приняла моя лаборатория заказ от Кривошеина на изготовление новой системы энцефалографических биопотенциальных датчиков - ну, вроде этой СЭД-1, "шапки Мономаха", что у вас на столе, только более сложная конструкция, чтобы перестраивать на различные назначения по кривошеинским схемам. Зачем они заказ от него приняли, вместо того чтобы наукой заниматься, ума не приложу...

От проникновения в научные дела нетренированный мозг Матвея Аполлоновича сковывала сонная одурь. Обычно он решительно пресекал любые отклонения от интересующей его конкретной темы, но сейчас - человек русской души - не мог побороть в себе почтения к науке, к ученым титулам, званиям и обстоятельствам. Почтение это жило в нем всегда, а с тех пор, как во время прошлого следствия в институте он познакомился с ведомостью зарплаты научных сотрудников, оно удвоилось. Вот и теперь Онисимов не отваживался стеснить вольный полет речи Гарри Харитоновича: как-никак перед ним сидел человек, который получает в два с лишним раза больше, чем он, капитан милиции Онисимов, - и на законном основании.

- И вот, можете себе представить, сижу я в лаборатории как-то, - распространялся далее Хилобок, - и приходит ко мне Валентин Васильевич - без халата, заметьте! У нас это не положено, специальный приказ был по институту, чтобы инженерный и научный состав ходил в белых халатах, а техники и лаборанты - в серых или синих, у нас ведь часто иностранные делегации бывают, иначе нельзя, но он всегда пренебрегал, и спрашивает меня этаким тоном: "Когда же вы выполните заказ на новую систему?" Ну, я спокойненько ему все объясняю: так, мол, и так, Валентин Васильевич, когда сможем, тогда и выполним, не так просто все сделать, что вы там нарисовали, монтаж соединений очень сложный получается, транзисторов много приходится отбраковывать... словом, объясняю, как полагается, чтобы человек в претензии не остался. А он свое: "Не можете выполнить в срок, не надо было и браться!" Я ему снова объясняю насчет сложности и что заказов накопилось в лаборатории много, а Кривошеин перебивает меня:

"Если через две недели не будет выполнен заказ, я на вас докладную напишу, а работу передам школьникам в кружок любителей электроники! И быстрее сделают, и накладных расходов меньше будет!" Насчет накладных расходов это он камешек в мой огород бросает, он п раньше такие намеки высказывал, ну да что толку! И с тем хлопает дверью, уходит...

Следователь мерно кивал и стискивал челюсти, чтобы не выдать зевоту. Хилобок взволнованно журчал:

- А пять минут спустя - заметьте! - не более пяти минут прошло, я по телефону с мастерскими переговорить не успел - врывается снова Валентин Васильевич ко мне, уже в халате, успел где-то найти серый лаборантский, - и опять: "Гарри Харитонович, когда же наконец будет выполнен заказ на систему датчиков?" - "Помилуйте, - говорю,- - Валентин Васильевич, да ведь я вам все объяснил!" - и снова пытаюсь рассказать насчет транзисторов и монтажа. Он перебивает, как и в тот раз: "Не можете, так не нужно браться..." -и снова насчет докладной, школьников, накладных расходов... - Хилобок приблизил лицо к следователю. - Короче говоря, высказал все то же, что и пять минут назад, теми же словами! Можете себе представить?

- Любопытно, - кивнул следователь.

- И не один такой заскок у Кривошеина был. То воду забыл перекрыть на ночь, весь этаж под лабораторией затопил. То - дворник мне как-то жаловался - устроил в парке огромный костер из перфолент. Так что... - доцент значительно поджал полные красные губы, траурно оттененные усами, - всякое могло статься. А все почему? Выдвинуться хотел и работой себя перегружал сверх меры. Бывало, когда ни уходишь из института, а во флигеле у него все окна светятся. У нас в институте многие посмеивались. Кривошеин, мол, хочет сделать не диссертацию, а сразу открытие... Вот и дооткрывался, теперь поди разберись.

- Понятно, - следователь снова скосил глаза на бумажку. - Вы упоминали, что у Кривошеина была близкая женщина. Вы ее знаете?

- Елену Ивановну Коломиец? А как же! Таких женщин, знаете, немного у нас в городе - оч-чень приметная, элегантная, милая, ну, словом, такая... - Гарри Харитонович восполнил невыразимое словами восхищение прелестями Елены Ивановны зигзагообразным движением рук. Карие глаза его заблестели. - Я всегда удивлялся, да и другие тоже: и что она в нем нашла? Ведь у Кривошеина - конечно, "де мортуис аут бене, аут нихиль", но что скрывать? - сами видели, какая внешность. И одеться он никогда не умел как следует и прихрамывал... Приходила она к нему, наши дома в академгородке рядом, так что я видел. Но что-то последнее время я ее не замечал. Наверно, разошлись, как в море корабли, хе-хе! А вы думаете, она тоже причастна?

- Я пока ни на кого не думаю, Гарри Харитонович, я только выясняю. - Онисимов с облегчением поднялся. - Ну, благодарю вас. Надеюсь, мне не надо вас предупреждать о неразглашении, поскольку...

- Ну, разве я не понимаю! Не стоит благодарности, мой долг, так сказать, я всегда пожалуйста...

После ухода доцента Матвей Аполлонович подставил голову под вентилятор, несколько минут сидел без движений и без мыслей. В голове жужжанием мухи по стеклу отдавался голос Хилобока.

"Постой! - следователь помотал головой, чтобы прийти в себя. - Но ведь он ничего не прояснил. Битый час разговаривали и все вроде бы о деле - и ни-че-го. Ф-фу... ученый секретарь, доцент, кандидат наук - неужели темнил? Ох, здесь что-то не то!"

Зазвенел телефон.

- Онисимов слушает.

Несколько секунд в трубке слышалось лишь прерывистое дыхание - видно, человек никак не мог отдышаться.

- Товарищ... капитан... это Гаевой... докладывает. Так что... подследственный бежал!

- Бежал?! Как бежал? Доложите подробно!

- Так что... везли мы его в "газике", Тимофеев за рулем, а я рядом с этим... - бубнил в трубку милиционер. - Как обычно задержанных возим. Вы ведь, товарищ капитан, не предупредили насчет строгого надзора, ну, я и думал: куда он денется, раз документы у вас? Ну, когда проезжали мимо горпарка, он на полной скорости выпрыгнул, через ограду - и ходу! Ну, мы с Тимофеевым за ним. Только он здорово по пересеченной местности бегает... Ну, а стрельбу я открывать не стал, поскольку не было ваших указаний. Так что... все.

- Понятно. Явитесь в горотдел, напишите рапорт на имя дежурного. Плохо работаете, Гаевой!

- Так что... может, какие меры принять, товарищ капитан? - уныло спросили в трубке.

- Без вас примем. Быстрее возвращайтесь сюда, будете участвовать в розыске. Все! - Онисимов бросил трубку.

"Ну, артист, просто артист! А я еще сомневался... Он, конечно, он! Так. Документов у него нет, денег тоже. Одежды на нем всего ничего: брюки да рубашка. Далеко не уйдет. Но если у него есть сообщники, тогда хуже..."

Через десять минут появился еще более согнувшийся от сознания вины Гаевой. Онисимов собрал опергруппу розыска, передал фотографии, рассказал словесный портрет и приметы. Оперативники ушли в город.

Затем Матвею Аполлоновичу позвонил дактилоскопист. Он сообщил, что отпечатки пальцев, собранные в лаборатории, частично идентифицируются с контрольными оттисками лаборанта; прочие принадлежат другому человеку. Ни те, ни другие отпечатки несхожи с имеющимися в каталоге рецидивистов.

"Другой человек - потерпевший, понятно... Ото, дело закручивается серьезное, на обычную уголовщину не похоже! Да ни на что оно не похоже из-за этого растреклятого скелета! Что с ним делать?"

Онисимов в тоске посмотрел в окно. Тени деревьев на асфальте удлинились, но жара не спадала. Около троллейбусной остановки толпились девушки в цветных сарафанчиках и темных очках. "На пляж едут..."

Самое досадное, что у Онисимова до сих пор не было рабочей версии происшествия.

В конце дня, когда Матвей Аполлонович выписывал повестки на завтра, к нему вошел начальник горотдела. "Ну, вот..." Онисимов поднялся, чувствуя угнетенность.

- Садитесь, - полковник грузно опустился на стул. - Что у вас за осложнения в деле: трупа нет, подследственный бежал, а? Расскажите.

Онисимов рассказал.

- Гм... - начальник свел на переносице толстые седые брови. - Ну, этого молодца, конечно, возьмем. Аэропорт, железная дорога и автовокзалы под наблюдением?

- Конечно, Алексей Игнатьевич, предупредил сразу.

- Значит, никуда он из города не денется. А вот с трупом... действительно занятно. Черт те что! А не напутали ли вы там на месте что-нибудь? - Он взглянул на следователя умными маленькими глазками. - Может-помните, как у Горького в "Климе Самгине" один говорит: "Может, мальчика-то и не было?" А?

- Но... врач "Скорой помощи" констатировала смерть, Алексей Игнатьевич.

- И врачи ошибаются. К тому же врач не эксперт, причину смерти она не определила. И трупа нет. А по скелету наш Зубато затрудняется... Конечно, смотрите сами, я не навязываю, но если вы не объясните, как труп в течение четверти часа превратился в скелет, да еще чей это труп, да еще от чего наступила смерть - никакой суд эту улику не примет во внимание. И более явные случаи суды сейчас возвращают на доследование, а то и вовсе прекращают за отсутствием улик. Оно, конечно, хорошо, что закон действует строго и осторожно, да только... - он шумно вздохнул. - Трудное дело, а? Версия у вас имеется?

- Есть наметка, - застеснялся Онисимов, - только не знаю, как вам, Алексей Игнатьевич, покажется. По-моему, это не уголовное дело. По свидетельству ученого секретаря института, в Соединенных Штатах очень интересуются проблемой, которую разрабатывал Кривошеин, это первое. "Лаборант Кравец" по своему поведению и по культурному, что ли, уровню не похож ни на студента, ни на уголовника. И убежал он мастерски, это второе. К тому же отпечатки его пальцев не идентифицируются с рецидивистами - третье. Так, может?.. - Матвей Аполлонович замолчал, вопросительно поглядел на шефа.

- ...спихнуть это дело в КГБ? - с прямотой солдата закончил тот его мысль и покачал головой. - Ой, не торопитесь! Если мы, милиция, раскроем преступление с иностранным, так сказать, акцентом, то от этого ни обществу, ни нам никакого вреда не будет, кроме пользы. А вот если органы раскроют за нас обычную уголовщину или нарушение техники безопасности, то... сами понимаете. И без того мы в последнем полугодии по проценту раскрываемости сошли на последнее место в зоне, - ОН с добродушной укоризной взглянул на Онисимова. - Да вы не падайте духом! Недаром говорят, что самые запутанные преступления - самые простые. Может, все здесь затуманено тем, что дело случилось в научном заведении: темы-проблемы, знания-звания, термины всякие... черт голову сломит. Не торопитесь выбирать версию, проверьте все варианты, может, и окажется как у Крылова: "А ларчик просто открывался"... Ну, желаю вам успеха, - начальник встал, протянул руку, - уверен, что вы справитесь с этим делом!

Матвей Аполлонович тоже поднялся, пожал протянутую руку, проводил полковника просветленным взглядом. Нет, что ни говори, но когда начальство в тебе уверено - это много значит!

    Глава третья

    Люди, которые считают, что жизнь человеческая с древних времен меняется только внешне, а не по существу, уподобляют костер, возле которого коротали вечера троглодиты, телевизору, развлекающему наших современников. Это уподобление спорно, ибо костер и светит и греет, телевизор же только светит, да и то лишь с одной стороны.

    К. Прутков-инженер, мысль No 111

Пассажирку в вагоне скорого поезда Новосибирск - Днепровск, пухлую голубоглазую блондинку средних лет, волновал парень с верхней полки. У него были грубые, но правильные черты обветренного лица, вьющиеся темные волосы с густой проседью, сильные загорелые руки с толстыми пальцами и следами мозолей на ладонях - и в то же время мягкая улыбка, обходительность (добровольно уступил нижнюю полку, когда она села в Харькове), интеллигентная речь. Парень лежал, положив квадратный подбородок на руки, жадно смотрел на мелькание деревьев, домиков, речушек, путевых знаков и улыбался. "Интересный!"

- Небось родные места? - спросила спутница.
- Да.
- И давно не были?
- Год.

Он узнавал: вот нырнуло под насыпь шоссе, по которому он гонял на мотоцикле с Леной... вот дубовая роща, куда днепровцы выезжают на выходной... вот Старое русло, место уединенных пляжей, чистого песка и спокойной воды... вот хутор Вытребеньки - ого, какое строительство! Наверно, химзавод... Улыбался и хмурился воспоминаниям.

...Собственно, никуда он на мотоцикле не ездил с Леной, ни в роще той не был, ни на пляжах - все это делалось без него. Просто состоялся однажды разговор, в котором он, если быть точным, также личного участия не принимал.

- Даю применение: варианты человеческой жизни! Вот смотри: "Во Владивостоке судоремонтный завод приглашает инженера-электрика для монтажных работ на местах. Квартира предоставляется". Али я не инженер-электрик? Монтажные работы на местах - что может быть лучше! Тихоокеанская волна захлестывает арматуру! Ты травишь кабель, слизываешь соленые брызги с губ - словом, преодолеваешь стихии!

- Да, но...

- Нет, я понимаю: раньше было нельзя. Раньше! Ведь мы с тобой люди долга: как это - бросить работу и уехать для удовлетворения бродяжьих наклонностей? Все мы так остаемся - и с нами остается тоска по местам, где не был и никогда не будешь, по людям, которых не встретишь, по делам и событиям, в которых не придется участвовать. Мы глушим эту тоску книгами, кино, мечтами - ведь невозможно человеку жить несколько жизней параллельно! А теперь...

- А теперь то же самое. Ты уедешь во Владивосток слизывать брызги, а я останусь со своей неудовлетворенностью.

- Но... мы можем меняться. Раз в полгода, никто не заметит... впрочем, вздор: мы будем различаться на полгода жизненного опыта...

- То-то и оно! Направившись по одному жизненному пути, человек становится иным, чем был бы, пойди он по другому.

...Все-таки он подался именно во Владивосток. Не глушить неудовлетворенность уехал - бежал от ужаса воспоминаний. Он бы и дальше бежал, но дальше был океан. Правда, вакансия на монтажных работах в портах оказалась занятой, но в конце концов рвать подводные скалы, расчищать места для стоянок кораблей - тоже работа неплохая. Романтики хватало: погружался с аквалангом в сине-зеленую глубину, видел свою колеблющуюся тень на обкатанных прибоем камнях дна, долбил в скалах скважины, закладывал динамитные патроны, поджигал шнур - и, распугивая рыб, которые через минуту всплывут вверх брюхом, уплывал сломя голову к дежурной лодке... А потом, заскучав по инженерной работе, он внедрил там электрогидравлический удар - и безопасней динамита и производительней. Все память о себе оставил.

- А издалека едете? - снова нарушила его воспоминания дама.
- С Дальнего Востока.
- По вербовке ездили или так? Парень скосил вниз серые глаза, усмехнулся коротко:
-- На лечение...

Спутница покивала с опасливым сочувствием. У нее пропала охота разговаривать. Она достала из сумки книгу и отчужденно углубилась в нее.

...Да, там началось исцеление. Ребята из бригады удивлялись его бесстрашию. Ему в самом деле не было страшно: сила, ловкость, точный расчет - и никакая глубинная волна не достанет. Там он держал свою жизнь в собственных руках - чего же бояться? Самое страшное он пережил здесь, в Днепровске, когда Кривошеин властвовал над его жизнью и смертью. Даже над многими смертями. Кривошеин, видите ли, не понимал: то, что он проделывал над ним, хуже чем пытать связанного!

У парня помимо воли напряглось тело. Озноб злости стянул кожу. Многое выветрили из него за год океанские муссоны: пришибленность, панический страх, даже нежные чувства к Лене. А это осталось.

"Может, не стоило возвращаться? Океан, рядом с которым чувствуешь себя маленьким и простым, хорошие хлопцы, трудная и интересная работа. Все уважали. Там я стал самим собой. А здесь... кто знает, как у него повернулись дела?"

...Но он не мог не вернуться, как не мог забыть прошлое. Сначала - в перекур, после работы ли, в выходные дни, когда всей бригадой ездили на катере во Владик - неотступно зудила мысль: "А Кривошеин работает. Он один там..." Потом пришла идея.

Как-то расчищали дно в безымянном заливчике в Хабаровском крае, там из сбросового побережья били теплые минеральные ключи. Прыгнув с лодки, он попал в такую струю и едва не закричал от дикой памяти тела! Вкус воды был как вкус той жидкости, неощутимая теплая ласковость, казалось, таила в себе ту давнюю опасность растворить, уничтожить, погасить сознание. Он рванулся вперед - холодная океанская волна отрезвила и успокоила его. Но впечатление не забылось. К вечеру оно превратилось в мысль, да в какую: можно поставить обратный опыт!

И, исцеляясь от прежних воспоминаний, он "заболел" этой идеей. Ожило воображение исследователя. Ах, как его было упоительно: обдумывать опыт, загадывать, какие огромные результаты он может принести!.. Работа подрывника казалась ему теперь серым прозябанием. Уже без боязни, детально и целенаправленно он продумывал все, что с ним было, проигрывал в уме варианты опыта... И он не мог оставаться там с этой идеей: ведь Кривошеин и по сей день, вероятно, не пришел к ней. К такой идее невозможно прийти умозрительно - надо пережить все, как он пережил.

Но - по неумолимой логике их работы - другая мысль пришла вслед за идеей опыта: ну ладно, они найдут новый способ обработки человека информацией. Что же он даст? Эта мысль оказалась труднее первой; за дорогу от Владивостока до Днепровска он не раз возвращался к ней, но до сих пор не додумал до конца.

Перед вагонным окном, отражая грохот колес, замелькали балки моста: поезд пересекал Днепр. Парень на минуту отвлекся, полюбовался теплоходом на воздушной подушке, летевшим над голубой водой вниз по течению, м веленым склоном правого берега. Мост кончился, снова замелькали домики, сады, кустарник вдоль насыпи.

"Все сводится к задаче: как и какой информацией можно усовершенствовать человека? Остальные проблемы упираются в эту... Дана система: мозг человека и устройство ввода - глаза, уши, нос и прочее. Три потока информации питают мозг: от повседневной жизни, от науки и от искусств. Требуется выделить самую эффективную но своему действию на человека - и направленную. Чтоб совершенствовала, облагораживала. Самая эффективная, конечно, повседневная информация: она конкретна и реальна, формирует жизненный опыт человека. Это сама жизнь, о чем говорить. Существенно, пожалуй, то, что она взаимодействует с человеком по законам обратной связи: жизнь влияет на человека, но и он своими поступками влияет на жизнь. Но действие повседневной информации на людей бывает самое различное: она изменяет человека и в лучшую сторону и в худшую. Стадо быть, это не то...

Рассмотрим научную информацию. Она тоже реальна, объективна - но абстрактна. По сути, это обобщенный опыт деятельности людей. Поэтому она может быть применена во множестве жизненных ситуаций, и поэтому же действие ее на жизнь огромно. Причем здесь тоже есть обратная связь с жизнью, хотя и не индивидуальная для каждого человека, а общая: наука разрешает проблемы жизни и тем изменяет ее - а измененная жизнь ставит перед наукой новые проблемы. Но опять-таки воздействие науки на жизнь вообще и на человека в частности может быть и положительным и отрицательным. Примеров тому много. И еще один изъян: она трудно усваивается человеком. Н-да, тяжело... Ничего, если все время думать над одним и тем же, рано или поздно дойдешь. Главное думать по системе..."

Его отвлекло послышавшееся внизу всхлипывание. Он посмотрел: спутница, не отрывая взгляда от книжки, утирала покрасневшие глаза платочком.

- Что вы читаете?

Она сердито взглянула вверх, показала обложку: "Три товарища" Ремарка.

- А ну их совсем... - и снова углубилась в чтение.

"Да... Умирает туберкулезная девушка - любящая я утонченная. А моей сытенькой и здоровой соседке жаль ее, как саму себя... Словом, нечего вертеть вола: видимо, информация Искусства - именно то и есть! Во всяком случае, по своей направленности она обращена к лучшему, что есть в человеке. В Искусстве за тысячелетия отобрана самая высококачественная информация о людях: мысли, описания тонких движений души, сильных и высоких чувств, ярких характеров, прекрасных и умных поступков... Все это испокон веков работает на то, чтобы развить в людях понимание друг друга и жизни, исправить нравы, будить мысли и чувства, искоренять животную низость душ. И эта информация доходит - выражаясь точно, она великолепно закодирована, как нельзя лучше приспособлена для переработки в вычислительной машине марки "Человек". В этом смысле и повседневная и научная информации в подметки не годятся информации Искусства".

Поезд, проезжая днепровские пригороды, замедлил ход. Спутница отложила книжку, завозилась - вытаскивала чемоданы из-под сидений. Парень все лежал и думал.

"Да, но вот как насчет эффективности? Тысячелетиями люди старались... Правда, примерно до середины прошлого века Искусство было доступно немногим. Но потом за это дело взялась техника: массовое книгопечатание, литографии, выставки, грамзаписи, кино, радио, телевидение - информация Искусства стала доступна всем. Для современного человека объем информации, которую он получает из книг, фильмов, радиопередач, иллюстрированных журналов и телевидения, соизмерим с информацией от жизни и намного больше объема научной информации. И что же? Гм... действие искусства не измеряется приборами и не проверяется экспериментами. Остается сравнить, скажем, действие науки и действие искусств за последние полвека. Господи, да никакого сравнения и быть не может!"

Поезд подкатил к перрону, к толпе встречающих, носильщиков и мороженщиков. Парень спрыгнул с полки, сдернул сверху рюкзак, взял на руку синий плащ. Спутница хлопотала над тремя солидными чемоданами.

- Ого, сколько у вас багажа! Давайте помогу, - парень взялся за самый большой.

- Нет уж, спасибо! - Дама быстро села на один чемодан, перекинула полную ногу на второй, обеими руками вцепилась в третий, запричитала: - Нет, спасибо! Нет уж, спасибо, нет уж, спасибо!

Она подняла вверх лицо, в котором не осталось никакой миловидности. Щеки были не пухлые, а одутловатые, глаза - не голубые, водянистые - смотрели затравленно и враждебно. Бровей и вовсе не стало: две потные полоски ретуши. Чувствовалось: одно движение парня - и женщина завопит.

- Простите! - Тот отдернул руку, вышел. Ему стало противно.

"Вот пожалуйста: иллюстрация сравнительного действия повседневной информации и информации Искусства! - размышлял он, сердито шагая через привокзальную площадь. - Мало ли кто мог приехать из мест, не столь отдаленных: снабженец, партработник, спортсмен, рыбак... нет, подумала худшее, заподозрила в гнусных намерениях! Принцип бытейской надежности: лучше не поверить, чем ошибиться. Но не ошибаемся ли мы по этому принципу гораздо крупнее?"

В поезде он думал от нечего делать. Сейчас он размышлял, чтобы успокоиться, и все о том же.

"Конечно, рассказать о каждом человеке в книге или на экране - его поймут, в него поверят, простят плохое, полюбят за хорошее. А в жизни все сложнее и обыденнее... Что пенять на дамочку - я сам не лучше. Когда-то в глупом возрасте я не верил своему отцу. Любил его, по не верил. Не верил, что он участвовал в революциях, в гражданской войне, был ротным у Чапаева, встречался с Лениным... Все началось с фильма "Чапаев": в нем не было отца! Был достоверный Чапаев и другие герои - они сильными голосами произносили яркие отрывистые фразы... а бати не было! Да и вообще батя - какой он ча-паевец? Не ладил с мамкой. Говорил дребезжащим от вставных челюстей голосом, на ночь клал их в стакан. Неправильно (не как в кино) выговаривал слова, мудреные перевирал. Опять же посадили в 1937 году... И когда он рассказывал соседкам во дворе, как за большевистскую агитацию на фронте во времена Керенского стоял два часа с полной выкладкой на бруствере окопа, как привозил в Смольный Ленину серебряные "Георгии" от солдат-фронтовиков в фонд революции, как, приговоренный казаками к казни, сидел в сарае... а дворовые бабы охали, обмирали, всплескивали ладонями: "Карпыч-то наш герой - ах, ах!" - я посмеивался и не верил. Я точно знал, какие бывают герои - по кино, по радиопередачам..." Приезжий поморщился от этих воспоминаний. "Э, в конечном счете это было не со мной! Впрочем, главное: это было... Да, но похоже, что в великом способе передачи информации - Искусстве - есть какой-то изъян. Посмотрят люди фильм или спектакль, прочитают книгу, молвят: "Нравится..." - и идут дальше жить, как жили: одни неплохо, другие так себе, а третьи и вовсе паршиво. Искусствоведы часто находят изъян в потребителях информации: публика, мол, дура, читатель не дорос... Принять такую точку зрения, значит согласиться, что я сам дурак, что я не дорос... нет, не согласен! Да и вообще валить на тупость и невежество людей - это не конструктивный подход. Люди - они все-таки могут и понять и познать. В большинстве своем они не тупицы и не невежды. Так что лучше все-таки поискать изъян в способе - тем более что мне этот способ нужен для экспериментальной работы..."

На глаза приезжему попалась будка телефона. Он сначала затуманенно посмотрел на нее: что-то он должен сделать в этом предмете? Вспомнил. Вздохнул глубоко, вошел в автомат, набрал номер лаборатории новых систем. В ожидании ответа у него заколотилось сердце, пересохло во рту. "Волнуюсь. Плохо..." В трубке звучали лишь долгие гудки. Тогда, поколебавшись, он позвонил вечернему дежурному по Институту системалогии:

- Вы не поможете мне разыскать Кривошеина? Он не в отпуске?

- Кривошеин? Он... нет, он не в отпуске. А кто спрашивает?

- Если он сегодня появится в институте, передайте ему, пожалуйста, что приехал... Адам.

- Адам? А как фамилия?

- Он знает. Так не забудьте, пожалуйста.

- Хорошо. Не забуду.

Приезжий вышел из будки с облегчением: только сейчас он понял, что совершенно не готов к встрече. "Ну, делать нечего, раз приехал... Может быть, он дома?"

Он сел в троллейбус. Окутанные синими сумерками улицы города не занимали его: он уехал летом и вернулся летом, все в зелени, и вроде ничего не изменилось.

"Ну, так все-таки, как применить информацию Искусства в нашей работе? И можно ли применить? Вся беда в том, что эта информация не становится ни жизненным опытом человека, ни точными знаниями, а именно на опыте и знаниях строят люди свои поступки. По большому счету должно быть так: прочел человек книгу - стал понимать себя и знакомых, поглядел подлец спектакль - ужаснулся и стал честным человеком, сходил трусишка в кино - вышел храбрецом. И чтобы на всю жизнь, а не на пять минут. Наверно, именно о таком действии своей информации мечтают писатели и художники. Почему же не выходит? Давай прикинем.. Информация Искусства строится по образцу повседневной. Она конкретна, содержит лишь неявные и нестрогие обобщения, но не реальна, а только правдоподобна. Пожалуй, в этом ее слабость. Она не может быть применена как научная: чтобы человек мог на ее основе проектировать и планировать свою жизнь, для этого она недостаточно обща и объективна. Нельзя ею и руководствоваться как повседневной - и именно из-за ее конкретности, которая никогда не совпадает с конкретной жизнью данного читателя.

Да если бы и совпадала, кто же захочет жить под копирку? Скопировать прическу - еще куда ни шло, но копировать рекомендуемую массовым тиражом жизнь... Видимо, идея "воспитывать на литературных образцах" рождена мыслью, что человек произошел от обезьяны и ему свойственна подражательность. Но человек - уже давно человек, миллион лет. Ньше ему свойственны самоутверждение и оригинальность поведения, он знает, что так вернее".

- Академгородок - прохрипел в динамике голос водителя.

Приезжий вышел - и сразу увидел, что ехал напрасно. Два ряда стандартных пятиэтажных домов, сходясь в перспективе, смотрели друг на друга светящимися окнами. Но в доме No 33 в окнах угловой квартиры на пятом этаже света не было.

Чувство облегчения, что неприятная встреча с Криво-шейным снова оттягивается, смешалось у парня с досадой: ночевать-то негде! Обратным троллейбусом он вернулся в центр, стал обходить гостиницы - мест, конечно, нигде не было.

И снова его захватили мысли - они теперь скрашивали унылые поиски ночлега.

"...И чем далее мы живем, тем больше убеждаемся в многообразии жизненных ситуаций, к которым неприменимы те решения, что описаны в книгах или показаны в кино. И начинаем воспринимать информацию Искусства как квазижизнь, в которой все не так. В ней можно безопасно пережить рискованное приключение - даже со смертельным исходом, проявить принципиальность, не нажив неприятностей по службе... словом, почувствовать себя, хоть и ненадолго, иным: более умным, красивым, смелым, чем ты есть на самом деле. Неспроста люди, которые живут однообразной порядочной жизнью, обожают авантюрные романы и детективы..."

Он вышел на сияющий огнями фонарей и реклам проспект Маркса.

"И применяем мы эту великую информацию по пустякам: для развлечения, для провождения времени. Или чтоб девушку очаровать подходящим стишком... Эта информация не своя. Не сам дошел до решений и истин. Сиди, смотри или читай, как за прозрачной стенкой идет выдуманная жизнь, - ты лишь "приемник информации"! Правда, бывали случаи, когда "приемники" не выдерживали и пытались влиять: то - батя как-то рассказывал - красноармеец в Самаре однажды "вдарил из винта" в артиста выступавшего в роли Колчака во фронтовой пьеске, а еще ранее в Нижнем Новгороде публика избила исполнителя роли Яго - за правдивость игры... Сама идея разбить прозрачную стенку, влиять - здоровая... В ней что-то есть..."

Мысль, еще не оформившаяся в- слова, смутная, как предчувствие, зрела в голове приезжего. Но в этот момент его мягко тронули за плечо. Он оглянулся: рядом стояли трое в штатском. Один из них небрежно провел перед его лицом красной книжечкой:

- Предъявите документы, гражданин.

Приезжий недоуменно пожал плечами, поставил на асфальт рюкзак, достал из кармана паспорт. Оперативник прочел первую страницу, перевел глаза с фотографии на его лицо, потом снова на фотографию - и возвратил паспорт.

- Все в порядке. Прошу извинить.

"Уфф!" Парень подхватил рюкзак и, стараясь не ускорять шага, двинулся к гостинице "Театральная". Настроение у него испортилось. "Может быть, не стоило мне приезжать?"

Трое отошли к табачному киоску. Там их ждал также одетый в штатское милиционер Гаевой.

- Ну, я же говорил, - победно сказал он.

- Не тот... - вздохнул оперативник. - Какой-то Кривошеин Валентин Васильевич. А по фотографии и словесному портрету - точно Кравец.

- Словесный портрет, словесный портрет... что словесный портрет?! - рассердился Гаевой. - Я ж его видел, сопровождал: тот без седин, моложе лет на десять, да и пощуплее будет.

- Пошли на вокзал, ребята, - предложил второй оперативник. - Что он, в самом деле, дурной: по проспекту гулять!

Виктор Кравец в это время действительно пробирался по темной пустынной улочке.

...Выбросившись тогда на ходу из милицейской машины, он через городской парк выбрался на склоны Днепра, лежал в кустах, ждал темноты. Хотелось курить и есть. Низкое солнце золотило утыканный пестрыми грибками песок Пляжного острова; там копошились купающиеся. Маленький буксир, распустив от берега до берега водяные усы, торопился вверх, к грузовому порту, за новой баржей. Внизу под обрывом шумели на набережной машины и трамваи.

"Доработались... Все мы продумали: методику опытов, варианты применения способа, даже влияние его на положение в мире - только такой вариант не предусмотрели. Так шлепнуться с большой высоты мордой в грязь: из исследователей в преступники! Боже мой, ну что это за работа такая: один неудачный опыт - и все летит в тартарары. И я не готов к этой игре со следователями и экспертами, настолько не готов, что хоть иди в библиотеку и штудируй уголовный кодекс - и что там еще есть? - процессуальный кодекс, что ли! Я не знаю правил игры и могу ее проиграть... собственно, я ее уже почти проиграл. Библиотека... какая теперь может быть библиотека!"

Градирни электростанции на той стороне Днепра исходили толстыми клубами пара - казалось, что они вырабатывают облака. Солнце нижним краем касалось их.

"Что же теперь делать? Вернуться в милицию, рассказать все "чистосердечно" и самым унизительным образом выдать то, что мы берегли от дурного глаза? Выдать не ради спасения работы - себя. Потому что работу атим не спасешь: через два-три дня в лаборатории все начнет гнить-и ничего не докажешь, никто не поверит, и не узнает, что там было... Да и себя я этим не спасу: Кривошеин-то погиб. Он, как говорится, на мне... Пойти к Азарову, все объяснить? Ничего ему сейчас не объяснишь. Я теперь для него даже не студент-практикант - темная личность с фальшивыми документами. Его, конечно, известили о моем побеге, теперь он, как лояльный администратор, должен содействовать милиции... Вот она, проблема^ людей, в полный рост. Все наши беды от нее. Даже точнее - от того, что никак не хотели смириться с тем, что не можем решить ее лабораторным способом. Ну еще бы: мы! Мы, которые достигли таких результатов! Мы, у которых в руках неслыханные возможности синтеза информации! Куда к черту... А эта проблема нам не по зубам, пора прнзнать-ся. А без нее какой смысл имеет остальное?"

Солнце садилось. Кравец поднялся, смахнул траву с брюк, пошел вверх по тропинке, не зная куда и зачем. В брюках позванивала мелочь. Он посчитал: на пачку сигарет и сверхлегкий ужин. "А дальше?" Две студентки, устроившись на скамье в кустах готовиться к экзаменам, с интересом поглядели на красивого парня, помотали головами, отгоняя грешные мысли, уткнулись в конспекты. "М-да... в общем-то не пропаду. Может, отправиться к Лене? Но она, наверно, тоже под наблюдением, застукают..."

Тропинка вывела на тихую, безлюдную улочку. Из-за заборов свешивались ветви, усеянные начавшими краснеть вишнями. В конце улицы пылало подсвеченное снизу рыжее облако.

Быстро темнело. Вечерняя прохлада пробиралась под рубашку, надетую на голое тело. На противоположной стороне улицы в квартале от Виктора вышли из полумрака два человека в фуражках. "Милиция!" Кравец метнулся в переулок. Пробежав квартал, остановился, чтобы успокоить сердце.

"Дожил! Двадцать лет не бегал ни от кого, как мальчишка из чужого сада... - От беспомощности и унижения курить хотелось просто нестерпимо. - Игра проиграна! Надо признать это прямо - и выходить. Уносить ноги. В конце концов каждый из нас в определенной ситуации испытал стремление уйти, свернуть в сторону. Теперь моя очередь, какого черта! Что я еще могу?"

Переулок выводил в сияние голубых огней. При виде их Виктор почувствовал приступ зверского аппетита: он не ел почти сутки. "Хм... там еще можно где-то поесть. Пойду! Вряд ли меня станут искать на проспекте Маркса".

...Бетонные столбы выгнули над асфальтом змеиные головки газосветных фонарей. За витринами магазинов стояли в непринужденных позах элегантные манекены, лоснились радиоприемники, телевизоры, кастрюли, целились в прохожих серебряные дула бутылок "Советского шампанского", хитроумными винтообразными горками высились консервы. Под пляшущей световой рекламой "Вот что можно выиграть за 30 копеек!" красовались холодильник "Днепр", магнитофон "Днепр-12", швейная машина "Днипро" и автомобиль "Славутич-409". Даже подстриженные под бокс липы вдоль широких тротуаров казались промышленными изделиями.

Виктор вышел в самую толчею, на трехквартальный "брод" от ресторана "Динамо" до кинотеатра "Днепр". Гуляющих было полно. Вышагивали ломкой походкой растрепанные под богемствующих художников мальчики со стеклянными глазками. Чинно прохаживались пожилые пары. Обнимая подруг, брели в сторону городского парка франтоватые юноши. Увергисто и деловито шныряли в толпе парни с челками над быстрыми глазами - из тех, что "по фени ботают, нигде не работают". Девушки осторожно несли разнообразные прически. Здесь были прически "тифозные", прически "после бабьей драки", прически "пусть меня полюбят за характер" и прочие шедевры парикмахерского искусства. Маялись одинокие молодые люди, раздираемые желаниями и застенчивостью.

Кравец сначала шел с опаской, но постепенно его стала разбирать злость.

"Ходят, ходят: себя показать, людей посмотреть... Для аих будто остановилось время, ничего не происходит. Ходили еще по Губернаторской - прогибали дощатые настилы, осматривали фаэтоны лихачей, друг друга. Ходили после войны - от развалины кинотеатра "Днепр" до развалины ресторана "Динамо" под болтающимися на деревянных столбах лампочками, лузгали семечки. Проспект залили асфальтом, одели в многоэтажные дома из бетона, алюминия и стекла, иллюминировали, посадили деревья и цветы - ходят как ни в чем не бывало: жуют ириски, слушают на ходу транзисторы, судачат - утверждают неистребимость обывательского духа! Себя показать - людей посмотреть, людей посмотреть - себя показать. Прошвырнуться, зайти в кафе-автомат, слопать пирожок под газировку, Прошвырнуться, свернуть в благоустроенный туалет за почтамтом, совершить отправление, Прошвырнуться, подколоться, познакомиться, Прошвырнуться... Насекомая жизнь!"

Он обошел толпу, собравшуюся на углу проспекта с улицей Энгельса, возле новинки-автомата для продажи лотерейных билетов. Автомат, сработанный под кибернетическую машину, наигрывал музыку, радиоголосом выкрикивал лотерейные призывы и за два пятиалтынных, бешено провертев колесо из никеля и стекла, выдавал "счастливый" билет. Кравец скрипнул зубами.

"А мы, самонадеянные идиоты, замыслили преобразовать людей одной лабораторной техникой! А как быть с этими, обывательствующими? Что изменилось для них от того, что вместо извозчиков появились такси, вместо гармошек - магнитофоны на полупроводниках, вместо разговоров "из рта в ухо" - телефоны, вместо новых галош, надеваемых в сухую погоду, - синтетические плащи? Сиживали за самоварами - теперь коротают вечера У телевизоров..."

Толпа выплескивала обрывки фраз:

- Между нами говоря, я вам скажу откровенно: мужчина это мужчина, а женщина это женщина!

- ...Он говорит: "Валя?" А я: "Нет!" Он: "Люся?" А я: "Нет!" Он: "Соня?" А я: "Нет!"

- Абрам уехал в командировку, а жена...

- Научитесь удовлетворяться текущим моментом, девушки!

"А что изменится в результате прогресса науки и техники? Ну, будут витрины магазинов ломиться от полимерных чернобурок, от атомных наручных часов с вечным заводом, полупроводниковых холодильников и радиоклипс... Самодвижущиеся ленты тротуаров из люминесцентного пластика будут переносить гуляющих от объемной синерамы "Днепр" до ресторана-автомата "Динамо" - не придется даже ножками перебирать... Будут прогуливаться с микроэлектронными радиотелепередатчиками, чтобы, не поворачивая к собеседнице головы и не напрягая гортани, вести все те же куриные разговоры:

- Между нами говоря, я вам скажу откровенно: робот это робот, а антресоль это антресоль!

- Абрам отправился в антимир, а жена...

- Научитесь удовлетворяться текущей микросекундой!

А на углу сработанный под межпланетный корабль автомат будет торговать открытками "Привет с Венеры": вид венерианского космопорта в обрамлении целующихся голубков... И что?"

Мимо Кравца прошествовал Гарри Харитонович Хилобок. На руке его висела кисшая от смеха девушка - доцент ее занимал и не заметил, как беглый студент метнулся в тень лип. "У Гарри опять новая", - усмехнулся вслед ему Кравец. Он купил в киоске сигареты, закурил и двинулся дальше. Сейчас его одолевала такая злоба, что расхотелось есть; попадись он в объятия оперативников - злоба разрядилась бы великолепной дракой.

В гостинице "Театральная" свободных мест тоже не оказалось. Приезжий шел по проспекту в сторону Дома колхозника и хмуро разглядывал фланирующую публику.

"Ходят, ходят... Во всех городах всех стран есть улицы, где вечерами гуляют - от и до - толпы, коллективы одиночек. Себя показать - людей посмотреть, людей посмотреть - себя показать. Ходят, ходят - и планета шарахается под их ногами! Какой-то коллективный инстинкт, что ли, тянет их сюда, как горбуш в места нерестилищ? А другие сидят у телевизоров, забивают "козла" во дворах, строят "пулю" в прокуренной комнате, отирают стены танцверанд... Сколько их, отставших, приговоривших себя к прозябанию? "Умеем что-то делать, зарабатываем прилично, все у нас есть, живем не хуже других - и оставьте нас в покое!" Одиночки, боящиеся остаться наедине с собой, растерявшиеся от сложности жизни и больше не задумывающиеся над ней... Такие помнят одно спасительное правило: для благополучия в жизни надо быть как все. Вот и ходят, смотрят: как все? Ожидают откровения..."

Оттесненная сияющим великолепием проспекта, брела за прозрачными облаками луна. До нее никому не было дела.

"А мальчишками и они мечтали жить ярко, интересно, значительно, узнать мир... Нет человека, который не мечтал бы об этом. И сейчас, пожалуй, мечтают сладостно и бессильно. В чем же дело? Не хватило духа применить мечту к жизни? Да и зачем? Зачем давать волю своим мечтам и сильным чувствам - еще неизвестно, куда это заведет! - когда есть покупные, когда можно безопасно кутить на чужом пиру выдуманных героев? И прокутились вдрызг, растратили по мелочам душевные силы, осталось в самый обрез для прогулки по проспекту..."

Мимо проследовал доцент Хилобок с девушкой. "А у Гарри опять новая!" - мысленно приветствовал его приезжий.

Он посмотрел ему вслед: догнать и спросить о Кривошеине? "Э, нет: от Хилобока во всех случаях лучше держаться подальше!"

Приезжий и Кравец вступили на один квартал.

"...Когда-то человекообразные обезьяны разделились: одни взяли в лапы камни и палки, начали трудиться, мыслить, другие остались качаться на ветках. Сейчас на Земле начался новый переходный процесс, стремительней и мощнее древнего оледенения: скачок мира в новое качественное состояние. Но что им до этого? Они заранее согласны остаться на "бродах", у телевизоров - удовлетворять техникой нехитрые запросы! - неистовствовал в мыслях Виктор Кравец. - Что им все новые возможности - от науки, от техники, от производства? Что им наша работа? Можно прибавить ума, ловкости, работоспособности - и что? Будут выучиваться чему-то не для мастерства и удовлетворения любопытства, а чтоб больше получать за знания, за легкую работу, чтоб возвыситься над другими своей осведомленностью. Будут приобретать и накоплять - чтоб заметили их преуспевание, чтобы заполнить опустошенность хлопотами о вещах. И на черный день. Его может и не быть, а пока из-за него все дни серые... Скучно! Уеду-ка во Владивосток. Сам - пока не отправили казенным порядком... И работа заглохнет естественным образом. Ничем она им не поможет: ведь чтобы использовать такую возможность, надо иметь высокие цели, душевные силы, неудовлетворенность собой. А они бывают недовольны только окружающим; обстоятельствами, знакомыми, жизнью, правительством - чем угодно, но не собой. Ну и пусть гуляют. Как говорится, наука здесь бессильна..."

Сейчас их разделяло только здание главпочтамта.

Гневные мысли отхлынули. Осталась какая-то непонятная неловкость перед людьми, которые шли мимо Кравца.

"Кто-то сказал; никто так не презирает толпу, как возвысившийся над нею зауряд... Кто? - он наморщил лоб. - Постой, да ведь это я сам сказал о ком-то другом. Ну, разумеется, о ком-то другом, не о себе же... - Ему вдруг стало противно. - А ведь, топча их, я топчу и себя. Я от них недалеко ушел, еще недавно был такой же... Постой! Выходит, я просто хочу смыться? Дать тягу. И чтобы не так стыдно было, чтобы не утратить самоуважение, подвожу под это идейную базу? Никого я не продал, все правильно, наука бессильна, так и должно быть... боже мой, до чего подла и угодлива мысль интеллигента! (Между прочим, это я тоже говорил или думал о ком-то другом. Все истины мы применяем н другим, так ловчее жить.) А я как раз и есть тот интеллигент. Все пустил в ход: презрение к толпе, теоретические рассуждения... М-да! -- он покраснел, лицу стало жарко. - Вот до чего может довести неудача. Ну ладно, но что же я могу сделать?"

Вдруг его ноги будто прилипли к асфальту: навстречу размашисто шагал парень с рюкзаком и плащом на руке. "Адам?!" Холод вошел в душу Кравца, сердце ухнуло вниз - будто не человек, а ожившее угрызение совести приближалось к нему. Глаза Адама были задумчивые и злые, уголки рта недобро опущены. "Сейчас увидит, узнает..." - Виктор отвел глаза, чтобы не выдать себя, но любопытство пересилило: взглянул в упор. Нет, теперь Адам не был похож на "раба" - шел человек уверенный, сильный, решившийся... В памяти всплыло: распатланная голова на фоне сумеречных обоев, расширенные в тяжелой ненависти глаза, пятикилограммовая чугунная гантель, занесенная над его лицом.

Приезжий прошел мимо. "Конечно, откуда ему узнать меня! - облегченно выдохнул Кравец. - Но зачем он вернулся? Что ему надо?"

Он следил за удалявшимся в толпе парнем. "Может, догнать, рассказать о случившемся? Все помощь... Нет. Кто знает, зачем его принесло! - Его снова охватило отчаяние. - Доработались, доэкспериментировались, черт! Друг от друга шарахаемся! Постой... ведь есть и другой вариант! Но поможет ли?" - Виктор закусил губу, напряженно раздумывая.

Адам затерялся среди гуляющих.

"Ну, хватит терзаний! - тряхнул головой Кравец. - Эта работа не только моя. И удирать нельзя - надо ее спасать..."

Он вытащил из карманчика мелочь, пересчитал ее, проглотил голодную слюну и вошел в почтамт.

Денег хватило в обрез на короткую телеграмму:

"Москва МГУ биофак Кривошеину. Вылетай немедленно. Валентин".

Отправив телеграмму, Виктор вышел на проспект и, дойдя до угла, свернул на улицу, которая вела к Институту сйстемологии. Пройдя немного по ней, он огляделся: не следит ли кто за ним? Улица была пуста, только со здания универмага на него смотрела освещенная розовыми аршинными литерами призыва "Храните деньги в сберегательной кассе!" прекрасная женщина со сберегательной книжкой в руке. Глаза ее обещали полюбить тех, кто хранит.

Над окошком администратора в Доме колхозника красовалось объявление:

"Место для человека - 60 коп.
Место для коня - 1 р. 20 к.

Приезжий из Владивостока вздохнул и протянул в окошко паспорт.

- Мне, пожалуйста, за шестьдесят...

    Глава четвертая

    Невозможное - невозможно. Например, невозможно двигаться быстрее света... Впрочем, если это и было бы возможно - стоит ли стараться? Все равно никто не увидит и не оценит.

    К. Прутков-инженер, мысль No 17

     

Утром следующего дня дежурный по горотделу передал следователю Онисимову рапорт милиционера, который охранял опечатанную лабораторию. Сообщалось, что ночью - примерно между часом и двумя - неизвестный человек в светлой рубашке пытался проникнуть в лабораторию через окно. Окрик милиционера спугнул его, он соскочил с подоконника и скрылся в парке.

- Понятно! - Матвей Аполлонович удовлетворенно потер руки. - Вертится вокруг горячего...

Вчера он направил повестки гражданину Азарову и гражданке Коломиец. На появление у себя в комнате академика Азарова Матвей Аполлонович, понятное дело, и не рассчитывал - просто корешок повестки в случае чего пригодился бы ему как оправдательный документ. Елена же Ивановна Коломиец, инженер соседнего с Институтом системологии конструкторского бюро, пришла ровно в десять часов.

Когда она вошла в кабинет, следователь понял смысл волнообразного жеста Хилобока: перед ним стояла красивая женщина. "Ишь какая ладная!" - отметил Онисимов. Любая подробность облика Елены Ивановны была обыкновенна - и темные волосы как волосы, и нос как нос (даже чуть вздернут), и овал лица, собственно, как овал, - а все вместе создавало то впечатление гармонии, когда надо не анализировать, а просто любоваться и дивиться великому чувству меры у природы.

Матвей Аполлонович вспомнил внешность покойного Кривошеина и ощутил чисто мужское негодование. "И верно - не пара они, прав был Хилобок. Что она в нем такого нашла? Прочности, что ли, искала? Или мужа с хорошим заработком?" Как и большинство мужчин, чья внешность и возраст не оставляют надежд на лирические успехи, Онисимов был невысокого мнения о красивых женщинах.

- Садитесь, пожалуйста. Вам знакомы имена Кривошеина Валентина Васильевича...

- Да, - голос у нее был грудной, певучий.

- ...и Кравца Виктора Витальевича?

- Вити? Да, - Елена Ивановна улыбнулась, показав ровные зубы. - Только я не знала, что он Витальевич. А в чем дело?

- Что вы можете рассказать о взаимоотношениях Кривошеина и Кравца?

- Ну... они вместе работали... Виктор, кажется, приходится Вале... Кривошеину то есть, дальним родственником. Они, по-моему, очень дружили... А что случилось?

- Елена Ивановна, здесь спрашиваю я, - Онисимов смекнул, что, утратив душевное равновесие, она больше скажет, и не спешил прояснить ситуацию. - Это верно, что вы были близки с Кривошеиным?

- Да...

- По какой причине вы с ним расстались? Глаза Елены Ивановны стали холодными, на щеках возник и исчез румянец.

- Это не имеет отношения к делу!

- А откуда вы знаете, что имеет и что не имеет отношения к делу? - встрепенулся Матвей Аполлонович.

- Потому что... потому что это не может иметь отношения ни к какому делу. Расстались - и все.

- Понятно... ладно, замнем пока этот вопрос. Скажите, где жил Кравец?

- В общежитии молодых специалистов в Академгородке, как и все практиканты.

- Почему не у Кривошеина?

- Не знаю. Видимо, так было удобнее обоим...

- Это несмотря на родство и дружбу? Понятно... А как Кравец относился к вам, оказывал знаки внимания? - Матвей Аполлонович пытался выжать из своей версии все возможное.

- Оказывал... - Елена Ивановна прикусила губу, но все-таки не сдержалась. - Думаю, это делали бы и вы, если бы я вам разрешила.

- Ага, а ему, значит, разрешили? Скажите, Кривошеин не ревновал вас к Кравцу?

- Возможно, ревновал... только я не -понимаю, какое вам до этого дело? - Женщина взглянула на следователя с яростной неприязнью. - Какие-то намеки! Что случилось, можете вы мне объяснить?!

- Спокойно, гражданка!

"Может, объяснить ей, в чем дело? Стоит ли? Причастна ли она? Конечно, красивая, можно увлечься, но... не та среда для серьезных сексуальных преступлений - ученые. Статистические сведения не в их пользу. Ученый из-за женщины голову не потеряет... Но Кравец..."

Размышления Онисимова прервал телефонный звонок. Он поднял трубку.

- Онисимов слушает.

- Вышли на подследственного, товарищ капитан, - сообщил оперативник. - Хотите присутствовать?

- Конечно!

- Ждем вас у аэровокзала, машина 57-28 ДНА.

- Понятно! - следователь встал, весело поглядел на Коломиец. - Договорим с вами в другой раз, Елена Ивановна. Давайте я вам отмечу повестку, не расстраивайтесь, не обижайтесь, у всех нервы - и у меня и у вас...

- Но что произошло?

- Разбираемся. Пока ничего сказать не могу. Всего доброго!

Онисимов проводил женщину, достал из ящика стола пистолет, запер комнату и почти бегом помчался во внутренний двор горотдела к оперативной машине.

Белоснежный ИЛ подрулил к перрону аэровокзала точно в 13.00. К борту самолета подкатил голубой вздыбленный автотрап. Полный, невысокого роста мужчина в узких зеленых брюках и пестрой рубашке навыпуск перовым сбежал вниз и, помахивая расписной туристской котомкой, зашагал по бетонным шестигранным плитам к ограде. Он живо вертел головой, выискивая кого-то в толпе встречающих, нашел - бросился навстречу.

- Ну, здоров! Что за спешка в отпускной период, что за "вылетай немедленно"?! Покажись-ка! О, да ты похорошел, даже постройнел, ей-ей! Что значит: год не видеть человека - и лик твой мне кажется благообразным и даже на челюсть могу смотреть без раздражения...

- И ты, я гляжу, раздобрел там на аспирантских харчах, - встречающий окинул его критическим взглядом. - Соцнакоплениями обзавелся?

- Э, брат, это не просто накопления - это информационно-вещественный резерв. Я тебе потом расскажу, даже продемонстрирую. Это, Валек, полный переворот... Но сначала давай ты: зачем вызвал раньше срока? Нет, постой! - Пассажир самолета вытащил из кармана блокнот, а из него - несколько красных ассигнаций. - Получи должок.

- Какой должок? - встречающий отстранил деньги.

- Ради бога, только без этого! - пассажир протестующе поднял руку. - Видели, знаем, заранее умилены: этакий рассеянный ученый, который не снисходит до запоминания всякой там прозы... Не надо. Уж я твою натуру знаю: ты не забываешь долги даже величиной в полтинник. Держи деньги, не пижонь!

- Да нет, - мягко улыбнулся встречающий, - мне ты ничего не должен. Понимаешь... - Он запнулся под внимательным взглядом, который на него устремил пассажир.

- Что за черт! - озадаченно произнес тот. - Ты никак стал красить волосы, лжешатен? А рубец? Рубец над правой бровью - где он? - его голос вдруг сел до шепота. - Парень... да ты кто?!

Тем временем толпа прилетевших московским самолетом и встречавших рассосалась. Пять человек, которые никого не встретили и никуда не торопились, побросали сигареты и быстро окружили собеседников.

- Только тихо! - произнес Онисимов, вклиниваясь между "лаборантом" и глядевшим на него во все глаза пассажиром; в руке тот сжимал деньги. - При попытке сопротивления будем стрелять.

- Ото! - ошеломленный пассажир отступил на шаг, но его плотно взяли под локти.

- Не "ого", а милиция, гражданин... Кривошеин, если не ошибаюсь? - следователь улыбнулся с максимальной приятностью. - Вас нам тоже придется задержать. Разведите их по машинам!

...Виктор Кравец, устраиваясь на заднем сиденье "Волги" между Онисимовым и милиционером Гаевьгм, улыбался устало и спокойно.

- Между прочим, я бы на вашем месте не улыбался, - заметил Матвей Аполлонович. - За такие шутки срок набавляют.

- Э, что срок! - Кравец беспечно махнул рукой. - Главное: я, кажется, сделал верный ход.

- Вот не думал, что мое возвращение начнется с детективного эпизода! - проговорил пассажир самолета, когда его ввели в комнату следователя. - Что ж, раз в жизни это должно быть интересно.

Он, не дожидаясь приглашения, сел на стул, огляделся.

Онисимов молча сел напротив; в нем сейчас боролись противоречивые чувства: ликование ("Вот это операция, вот это удача! Взяли сразу двоих - да, похоже, что на горячем!") и озадаченность. До сих пор следствие строилось на том факте, что в лаборатории погиб или умерщвлен Кривошеин. Но... Матвей Аполлонович придирчиво всмотрелся в задержанного: покатый лоб с залысинами, выступающие надбровные дуги, красно-синий рубец над правой бровью, веснушчатое лицо с полными щеками, толстый нос вздернут седелкой, коротко остриженные рыжеватые волосы - сомнений нет, перед ним сидел Кривошеин! "Вот так я дал маху... Кого же они там прикончили? Ну, теперь уж я выясню все до конца!"

- А это что - намек? - Кривошеин показал на зарешеченные окна. - Чтоб чистосердечней сознавались, да?

- Нет, оптовая база была раньше, - следователь вспомнил, что с такой же реплики начал на вчерашнем допросе "лаборант", усмехнулся забавному совпадению. - От нее остались... Ну, как самочувствие, Валентин Васильевич?

- Благодарю... простите, не знаю вашего имени-отчества, не жалуюсь. А у вас? -

- Взаимно, - кивнул следователь. - Хотя мое самочувствие прямого отношения к делу не имеет.

Они улыбались друг другу широко и напряженно, как боксеры перед мордобоем.

- А мое, стало быть, имеет? А я подумал, что у вас это принято: осведомляться о самочувствии пассажиров, которых вы ни за что ни про что хватаете в аэропорту. Так какое же отношение к вашему делу имеет мое состояние здоровья?

- Мы не хватаем, гражданин Кривошеин, а задерживаем, - жестко поправил Онисимов. - И ваше здоровье меня интересует вполне законно, поскольку я имею заключение врача, а также показания свидетелей о том, что вы - труп.

- Я - труп?! - Кривошеин с некоторой игривостью оглядел себя. - Ну, если у вас такие показания, тащите меня в секционный зал... - Внезапно до него что-то дошло, улыбка увяла. Он поглядел на Онисимова хмуро и встревоженно. - Послушайте, товарищ следователь, если вы шутите, то довольно скверно! Что за труп?!

- Помилуйте, какие шутки! - Онисимов широко развел руками. - Позавчера ваш труп был найден в лаборатории, сам видел... то есть не ваш, конечно, поскольку вы в добром здравии, а очень похожего на вас человека. Его все опознали как ваш.

- Ах, черт! - Кривошеин сгорбился, потер щеки ладонями. - Вы можете мне показать этот труп?

- Ну... вы же знаете, что нет, Валентин Васильевич. Он ведь превратился в скелет. Озорство это, нехорошо... Можно очень дурно истолковать.

- В скелет?! - Кривошеин поднял голову, в его зеленых с рыжими крапинками глазах появилось замешательство. - Как? Где?

- Это произошло там же, на месте происшествия, - если уж вам требуются пояснения на данный предмет от меня, - с нажимом произнес Онисимов. - Может, вы сами лучше это объясните?

- Был труп, стал скелет... - пробормотал, хмуря в раздумье брови, Кривошеин. - Но... ага, тогда все не так страшно! Он здесь времени даром не терял... видимо, какая-то ошибка у него получилась. Фу, черт, а я-то! - он ободрился, осторожно взглянул на следователя. - Путаете вы меня, товарищ, непонятно зачем. Трупы за здорово живешь в скелеты не превращаются, я в этом немного разбираюсь. И потом: чем вы докажете, что это мой... то есть похожего на меня человека труп, если трупа нет? Здесь что-то не так!

- Возможно. Поэтому я и хочу, чтобы вы сами пролили свет. Поскольку дело случилось во вверенной вам лаборатории.

- Во вверенной мне?.. Хм... - Кривошеин усмехнулся, покачал головой. - Боюсь, ничего не выйдет насчет пролития света. Мне самому надо бы во всем разобраться.

"И этот будет запираться!" - тоскливо вздохнул Матвеи Аполлонович, придвинул лист бумаги, раскрыл авторучку.

- Тогда давайте по порядку. Вас зовут Кривошеин Валентин Васильевич?

- Да.

- Возраст 35 лет? Русский? Холостой?

- Точно.

- Проживаете в Днепровске, заведуете в Институте системологии лабораторией новых систем?

- А вот что нет, то нет. Живу в Москве, учусь в аспирантуре на биологическом факультете МГУ. Прошу! - Кривошеин протянул через стол паспорт и удостоверение.

У документов был в меру потрепанный вид. Все в них - даже временная, на три года, московская прописка - соответствовало сказанному.

- Понятно, - Онисимов спрятал их в стол. - Быстро это в Москве делается, смотрите-ка! За один день.

- То есть... что вы хотите этим сказать?! - Кривошеин вскинул голову, воинственно задрал правую бровь.

- Липа эти ваши документы, вот что. Такая же липа, как и у вашего сообщника, которому вы в аэропорту пытались передать деньги... Алиби себе обеспечиваете? Напрасно старались. Проверим - а дальше что будет?

- И проверьте!

- И проверим. У кого вы работаете в МГУ? Кто ваш руководитель?

- Профессор Андросиашвили Вано Александрович, заведующий кафедрой общей физиологии, член-корреспондент Академии наук.

- Понятно, - следователь набрал номер. - Дежурный? Это Онисимов. Быстренько свяжитесь с Москвой. Пусть срочно доставят к оперативному телевидеофону... запишите: Вано Александрович Андросиашвили, профессор, заведует кафедрой физиологии в университете. Быстро! - он победно взглянул на Кривошеина.

- Оперативный телевидеофон - это роскошно! - прищелкнул тот языком. - Я вижу, техника сыска тоже восходит на грань фантастики. И скоро это будет?

- Когда будет, тогда и будет, не торопитесь. У нас еще есть о чем поговорить... - Однако уверенность, с которой держался Кривошеин, произвела впечатление на Матвея Аполлоновича. Он засомневался: "А вдруг действительно какое-то дикое совпадение? Проверю-ка еще". - Скажите, вы знакомы с Еленой Ивановной Коломиец?

Лицо Кривошеина утратило безмятежное выражение - он подобрался, взглянул на Онисимова хмуро и пытливо.

- Да. А что?

- И близко?

- Ну?

- По какой причине вы с ней расстались?

- А вот это, дорогой товарищ следователь, извините, совершенно вас не касается! - в голосе Кривошеина заиграла ярость. - В свои личные дела я не позволю соваться ни богу, ни черту, ни милиции!

-- Понятно, - хладнокровно кивнул Онисимов. "Он! Деться некуда - он. Чего же он темнит, на что рассчитывает?" - Хорошо, задам вопрос полегче: кто такой Адам?

- Адам? Первый человек на земле. А что?

- Звонил вчера в институт... этот первый человек. Интересовался, где вы, хотел повидать.

Кривошеин безразлично пожал плечами.

- А кто этот человек, который встретил вас в аэропорту?

- И которого вы не весьма остроумно назвали моим сообщником? Этот человек... - Кривошеин в задумчивости поднял и опустил брови. - Боюсь, что он не тот, за кого я его принял.

- Вот и мне кажется, что он не тот! - оживился Онисимов. - Отнюдь не тот! Так кто же он?

- Не знаю...

- Опять за рыбу гроши! - плачущим голосом вскричал Матвей Аполлонович и бросил ручку. - Будет вам воду варить, гражданин Кривошеин, несолидно это! Вы же ему деньги давали, сорок рублей десятками. Что же - вы не знали, кому деньги давали?!

В эту минуту в кабинет вошел молодой человек в белом халате, положил на стол бланк и, взглянув с острым любопытством на Кривошеина, удалился. Онисимов посмотрел бланк - это было заключение об анализе отпечатков пальцев задержанного. Когда он поднял глаза на Кривошеина, в них играла сочувственно-торжествующая улыбка.

- Ну, собственно, все. Можно не дожидаться очной ставки с московским профессором - да и не будет ее, наверно... Отпечатки ваших пальцев, гражданин Кривошеин, полностью совпадают с отпечатками, взятыми мною на месте происшествия. Убедитесь сами, прошу! - он протянул через стол бланк и лупу. - Так что давайте кончать игру. И учтите, - голос Онисимова стал строгим, - ваш ход с полетом в Москву и липовыми документами - он отягощает... За заранее обдуманное намерение и попытку ввести органы дознания в заблуждение суд набавляет от трех до восьми лет.

Кривошеин, задумчиво выпятив нижнюю губу, изучал бланк.

- Скажите, - он поднял глаза на следователя, - а почему бы вам не допустить, что есть два человека с одинаковыми отпечатками?

- Почему?! Да потому, что за сто лет использования данного способа в криминалистике такого не было ни разу.

- Ну, мало ли чего раньше не было... спутников не было, водородных бомб, электронных машин, а теперь есть.

- При чем здесь спутники? - пожал плечами Матвей Аполлонович. - Спутники спутниками, а отпечатки пальцев - это отпечатки пальцев, неоспоримая улика. Так будете рассказывать?

Кривошеин проникновенно и задумчиво взглянул на следователя, мягко улыбнулся.

- Как вас зовут, товарищ следователь?

- Матвей Аполлонович Онисимов зовут, а что?

- Знаете что, Матвей Аполлонович: бросьте-ка вы это дело.

- То есть как бросить?!

- Обыкновенно - прикройте. Как это у вас формулируется: "за недостаточностью улик" или "за отсутствием состава преступления". И "сдано в архив такого-то числа"...

Матвей Аполлонович не нашелся что сказать. С подобным нахальством ему в следственной практике встречаться не доводилось.

- Понимаете, Матвей Аполлонович... ну, будете вы заниматься этой разнообразной и в обычных случаях, безусловно, полезной деятельностью: допрашивать: задерживать, опознавать, сравнивать отпечатки пальцев, беспокоить занятых людей по оперативному телевидеофону... - Кривошеин развивал свою мысль, жестикулируя правой рукой. - И все время вам будет казаться, что вот-вот! - и вы ухватите истину за хвост. Противоречия сочетаются в факты, факты в улики, добродетель восторжествует, а зло получит срок плюс надбавку за обдуманность намерений... - он сочувственно вздохнул. - Ни черта они не сочетаются, эти противоречия, не тот случай. И истины вы не достигнете просто потому, что по уровню мышления не готовы принять ее...

Онисимов нахмурился, оскорбление поджал губы. - Нет, нет! - замахал руками Кривошеин. - Не подумайте, ради бога, что я вас хочу унизить, поставить под сомнение ваши детективные качества. Я ведь вижу, что вы человек цепкий, старательный. Но - как бы это вам объяснить? - он сощурился на желтый от солнца проспект за решетчатым окном. - Ага, вот такой пример. Лет шестьдесят назад, как вы, несомненно, знаете, станки на заводах и фабриках приводились в действие от паровика или дизеля. По цехам проходил трансмиссионный вал, от него к станочным шкивам разбегались приводные ремни - все это вертелось, жужжало, хлопало и радовало своим дикарским великолепием душу тогдашнего директора или купчины-хозяина. Потом пошло в дело электричество - и сейчас все эти предметы заменены электромоторами, которые стоят прямо в станках...

И снова, как вчера во время допроса "лаборанта", Матвея Аполлоновича на минуту охватило сомнение: что-то здесь не так! Немало людей побывали у него в кабинете, отполировали стул, ерзая от неприятных вопросов: угрюмые юнцы, влипшие по глупости в неприятную историю, плаксивые спекулянтки, искательно-развязные хозяйственники, разоблаченные ревизией, степенные, знающие все законы рецидивисты... И все они рано или поздно понимали, что игра проиграна, что наступил момент, когда надо сознаваться и заботиться о том, чтобы в протоколе была отражена чистосердечность раскаяния. А этот... сидит как ни в чем не бывало, размахивает рукой и старательно, на хорошем популярном уровне объясняет, почему дело следует закрыть. "Опять это отсутствие игры меня сбивает! Ну нет, два раза на одном месте я не поскользнусь!"

Матвей Аполлонович был опытный следователь и хорошо знал, что в дело идут не сомнения и не впечатления, а факты. Факты же - тяжелые и непреложные - были против Кривошеина и Кравца.

- ...Теперь представьте, что на каком-то древнем заводе замена механического привода станков на электрический произошла не за годы, а сразу - за одну ночь, - продолжал Кривошеин. - Что подумает хозяин завода, придя утром в цех? Естественно, что кто-то спер паровик, трансмиссионный вал, ремни и шкивы. Чтобы понять, что случилась не кража, а технический переворот, ему надо знать физику, электротехнику, электродинамику... Вот и вы, Матвей Аполлонович, образно говоря, находитесь сейчас в положении такого хозяина.

- Физику, электротехнику, электродинамику... - рассеянно повторил Овисимов, поглядывая на часы: скорей бы давали Москву! - И теорию информации, теорию моделирования случайных процессов надо понимать, да?

- Ото! - Кривошеин откинулся на стуле, поглядел на следователя с еле скрываемым восторгом. - Вы и про эти науки знаете?

- Мы, Валентин Васильевич, все знаем.

- Ну, я вижу, вас голыми руками не возьмешь...

- И не советую пробовать. Так как, на незаконное закрытие дела будем рассчитывать или правду расскажем?

- Уфф- - Кривошеин отер платком лоб и щеки. - Жарко у вас... Ладно. Давайте договоримся так, Матвей Аполлонович: я сам разберусь в этом происшествии, а потом вам расскажу.

- Нет, - Онисимов качнул головой, - не договоримся мы так. Не полагается, знаете, чтобы подозреваемый сам проводил дознание по своему делу. Эдак никакое преступление никогда не раскроешь.

- Да, черт побери?.. - начал было Кривошеин, но открылась дверь, и молоденький лейтенант сообщил:

- Матвей Аполлонович, Москва! Онисимов и Кривошеин поднялись на второй этаж, в комнату оперативной связи.

...Вано Александрович Андросиашвили приблизил свое лицо к экрану телевидеофона так стремительно, будто хотел проклюнуть изнутри оболочку электроннолучевой трубки хищным, загнутым, как у орла, носом. Да, он узнает своего аспиранта Валентина Васильевича Кривошеина. Да, последние недели он видел аспиранта ежедневно, а более отдаленные даты встреч и бесед с ним на память назвать не берется, ибо это не календарные праздники. Да, аспирант Кривошеин покинул университет на пять дней по его, Андросиашвили, личному разрешению. Орудийное "эр" Вано Александровича сотрясало динамик телевидеофона... Он крайне озадачен и оторочен, что его для участия в такой странной процедуре оторвали от экзаменов. Если милиция - тут Вано Александрович устремил горячий взгляд иссиня-черных глаз на Онисимова - перестает верить паспортам, которые она сама выдает, то ему, видимо, придется переквалифицироваться из биолога в удостоверителя личностей всех своих аспирантов, студентов, родственников, а также всех действительных членов и членов-корреспондентов Академии наук, коих он, Андросиашвили, имеет честь знать! Но в этом случае естественным образом может возникнуть вопрос: а кто он такой сам, профессор Андросиашвили, и не следует ли для удостоверения его сомнительной личности доставить сюда на оперативной машине ректора университета или, чтоб вернее, президента Академии наук?

Выговорив все это на одном дыхании, Вано Александрович на прощание качнул головой: "Нэхорошо! Доверять надо!" - и исчез с экрана. Микрофоны донесли до Днепровска звук хлопнувшей двери. Экран показал лысого толстяка в майорских погонах на голубой рубашке; он мученически скривил лицо:

- Что вы, товарищи, сами не могли разобраться? Конец!

Экран погас.

"А Вано Александрович до сих пор на меня в обиде, - спускаясь по лестнице впереди сердито сопящего Онисимова, размышлял Кривошеин. - Оно и понятно: пожалел человека, принял в аспирантуру вне конкурса, а я к нему всей спиной, скрытничаю. Не прими он меня - ничего бы не было. На экзаменах я плавал, как первокурсник. Философия и иностранный еще куда ни шло, а вот по специальности... Конечно, разве наспех прочитанные учебники замаскируют отсутствие систематических знаний?"

...Это было год назад. После вступительного экзамена по биологии Андросиашвили пригласил его к себе в кабинет, усадил в кожаное кресло, сам стал у окна и принялся рассматривать, склонив к правому плечу крупную лысеющую голову.

- Сколько вам лет?

- Тридцать четыре года.

- На пределе... В следующем году отпразднуете в кругу друзей тридцатипятилетие и поставите крест на очной аспирантуре. А в заочную... впрочем, заочная аспирантура существует не для учебы, а для дополнительного оплачиваемого отпуска, не будем о ней говорить. Я прочел ващ автореферат - хороший автореферат, зрелый автореферат, интересные параллели между работой нервных центров и электронных схем проводите. "Отлично" поставил. Но... - профессор взял со стола ведомость, взглянул в нее, - экзамен вы не сдали, дорогой! То есть сдали на "уд", что адекватно: с тройкой по специальности мы не берем.

У Кривошеина, наверно, изменилось лицо, потому что голос Вано Александровича стал сочувственным:

- Послушайте, а зачем вам это надо: переходить на аспирантскую стипендию? Я познакомился с вашими бумагами - вы в интересном институте работаете, на хорошей должности работаете. Вы кибернетик?

- Системотехник.

- Для меня это все равно. Так зачем? - Кривошеин был готов к этому вопросу.

- Именно потому, что я системотехник и системолог. Человек - самая сложная и самая высокоорганизованная система из всех нам известных. Я хочу в ней разобраться целиком: как все построено в человеческом организме, как связано, что на что влияет. Понять взаимодействие частей, грубо говоря.

- Чтобы использовать эти принципы для создания новых электронных схем? - Андросиашвили иронически скривил губы.

- Не только... и даже не столько это. Видите ли... когда-то было все не так. Зной и мороз, выносливость в погоне за дичью или в бегстве от опасности, голод или грубая нестерильная пища типа сырого мяса, сильные механические перегрузки в работе, драка, в которой прочность черепа проверялась ударами дубины, - словом, когда-то внешняя среда предъявляла к человеку такие же суровые требования, как-ну, скажем, как сейчас военные заказчики к аппаратуре ракетного назначения. (Вано Александрович хмыкнул, но ничего не произнес.) Такая среда за сотни тысячелетий и сформировала "хомо сапиенс" - Разумное Позвоночное Млекопитающее. Но за последние двести лет, если считать от изобретения парового двигателя, все изменилось. Мы создали искусственную среду из электромоторов, взрывчатки, фармацевтических средств, конвейеров, систем коммунального обслуживания, транспорта, повышенной радиации атмосферы, электронных машин, профилактических прививок, асфальтовых дорог, бензиновых паров, узкой специализации труда... ну, словом, современную жизнь. Как инженер, и я в числе прочих развиваю эту искусственную среду, которая сейчас определяет жизнь "хомо сапиенс" на девяносто процентов, а скоро будет определять ее на все сто - природа останется только для воскресных прогулок. Но как человек я сам испытываю некоторое беспокойство... - Он перевел дух и продолжал: - Эта искусственная среда освобождает человека от многих качеств и функций, приобретенных в древней эволюции. Сила, ловкость, выносливость нынче культивируются только в спорте, логическое мышление, утеху древних греков, перехватывают машины. А новых качеств человек не приобретает - уж очень быстро меняется среда, биологический организм так не может. Техническому прогрессу сопутствует успокоительная, но малоаргументированная болтовня, что человек-де всегда останется на высоте положения. Между тем - если говорить не о человеке вообще, а о людях многих и разных - это уже сейчас не так, а далее будет и вовсе не так. Ведь далеко не у каждого хватает естественных возможностей быть хозяином современной жизни: много знать, многое уметь, быстро выучиваться новому, творчески работать, оптимально строить свое поведение.

- Чем же вы им хотите помочь?

- Помочь - не знаю, но хотя бы изучить как следует вопрос о неиспользуемых человеком возможностях своего организма. Ну, например, отживающие функции - скажем, умение наших с вами отдаленных предков прыгать с дерева на дерево или спать на ветке. Теперь это не нужно, а соответствующие нервные клетки остались. Или взять рефлекс "мороз по коже" - по коже, на которой почти уже нет волос. Его обслуживает богатейшая нервная сеть. Может, удастся перестроить, перепрограммировать старые рефлексы на новые нужды?

- Так! Значит, мечтаете модернизировать и рационализировать человека? - Андросиашвили выставил вперед голову. - Будет уже не "хомо сапиенс", а "хомо мо-дернус рационалис", да? А вам не кажется, дорогой системотехник, что рационалистическим путем можно превратить человека в чемодан с одним отростком, чтобы кнопки нажимать? Впрочем, можно и без отростка, с управлением от биотоков мозга...

- Если уж совсем рационалистически, то можно и без чемодана, - заметил Кривошеин.

- Тоже верно! - Вано Александрович склонил голову к другому плечу, с любопытством посмотрел на Кривошеина.

Они явно нравились друг другу.

- Не рационализировать, а обогатить - вот над чем я размышляю.

- Наконец-то! - профессор быстро зашагал по кабинету. - Наконец-то в широкие массы работников техники, покорителей мертвой природы, создателей "искусственной среды" начала проникать мысль, что и они люди! Не сверхчеловеки, которые с помощью интеллекта и справочников могут преодолеть все и вся, а просто люди. Ведь чего только не пытаемся мы изучить и понять: элементарные частицы, вакуум, космические лучи, антимиры, тайну Атлантиды... Себя лишь не хотим изучить и понять! Это, понимаете ли, трудно, неинтересно, в руки не дается... Цхэ, мир может погибнуть, если каждый станет заниматься тем, что в руки дается! - Голос его зазвучал более гортанно, чем обычно. - Человек чувствует биологический интерес к себе, только когда в больницу идти надо, бюллетень выписывать надо... И верно, если так пойдет, то можно обойтись и без чемодана. Как говорят студенты: обштопают нас машины как пить дать! - Он остановился против Кривошеина, склонил голову, фыркнул: - Но все-таки вы дилетант, дорогой системотехник! Как у вас запросто выходит: перепрограммировать старые рефлексы... Ах, если бы это было столь же просто, как перепрограммировать вычислительную машину! М-да... но, с другой стороны, вы инженер-исследователь, с идеями, со свежим взглядом на предмет, отличным от нашего, чисто биологического... Ай, что я говорю! Залем внушаю несбыточные надежды, будто из вас что-то выйдет?! - Он отошел к окну. - Ведь диссертацию вы не напишете и не защитите, да у вас и замыслы совсем не те. Да?

- Не те, - сознался Кривошеин.

- Вот видите. Вы вернетесь в свою системологию, а мне от ректората достанется, что я научный кадр не воспитал... Цхэ, беру! - без всякого прехода заключил Андросиашвили. Он подошел к Кривошеину. - Только придется учиться, пройти полный курс биологических наук. Иначе не изыщете вы никаких возможностей в человеке, понимаете?

- Конечно! - радостно закивал тот. - За тем и приехал.

Профессор оценивающе посмотрел на него, притянул за плечо:

- Я вам сэкрет открою: я сам учусь. На вечернем факультете электронной техники в МЭИ, на третьем курсе. И лекции слушаю, и лабораторки выполняю, и даже два "хвоста" имею: по промэлектронике и по квантовой физике. Тоже хочу разобраться, что к чему, помогать мне будете... только тсс!

Они вернулись в кабинет Онисимова. Матвей Аполлонович начал ходить от стены к стене. Кривошеин взглянул на часы: начало шестого - поморщился, жалея о бестолково потерянном времени.

- Итак, все, Матвей Аполлонович, мое алиби доказано. Верните мне, пожалуйста, документы, и расстанемся.

- Нет, погодите! - Онисимов вышагивал по комнате вне себя от ярости и растерянности.

Матвей Аполлонович, как уже упоминалось выше, был опытный следователь, и сейчас он ясно понимал, что все факты этого треклятого дела обернулись против него самого. Кривошеин жив, стало быть, установленная и запротоколированная смерть Кривошеина - ошибка. Личность того, кто погиб или умерщвлен в лаборатории, он не установил, причину смерти или способ умерщвления - тоже и даже не представляет, как к этому подступиться... Мотивов преступления он не знает, версии летят к черту, трупа нет! В фактах все это выглядит так, что дознание проведено следователем Онисимовым из рук вон плохо... Матвей Аполлонович попытался собраться с мыслями. "Академик Азаров опознал труп Кривошеина. Профессор Андросиашвили опознал живого Кривошеина и засвидетельствовал его алиби. Значит, либо тот, либо другой дали ложные показания. Кто именно - не ясно. Значит, надо привлекать обоих. Но... привлечь к дознанию таких людей, взять их на подозрение, а потом снова окажется, что я забрел не туда! Это ж костей не соберешь..."

Словом, сейчас Матвей Аполлонович твердо понимал одно: выпускать Кривошеина из рук никак нельзя.

- Нет, погодите! Не придется -вам, гражданин Кривошеин, вернуться к вашим темным делам! Думаете, если вы это... загримировали покойника, а потом уничтожили труп, так и концы в воду? Мы еще проверим, кто такой Андросиашвили и по каким мотивам он вас выгораживает! Улики против вас не снимаются: отпечатки пальцев, контакт с бежавшим, попытка вручить ему деньги...

Кривошеин, сдерживая раздражение" поскреб подбородок.

- Я, собственно, не понимаю, что вы мне инкриминируете: что я убит или что я убийца?

- Разберемся, гражданин! - теряя остатки самообладания, проговорил Онисимов. - Разберемся! Только не может такого быть, чтобы вы в этом деле оказались ни при чем... не может быть!

- Ах, не может быть?! - Кривошеин шагнул к следователю, лицо его налилось кровью. - Думаете, если вы работаете в милиции, то знаете, что может и что не может быть?!

И вруг его лицо начало быстро меняться: нос выпятился вперед, утолстился, полиловел и отвис, глаза расширились и из зеленых стали черными, волосы над лбом отступили назад, образуя лысину, и поседели, на верхней губе пробились седые усики, челюсть стала короче... Через минуту на потрясенного Матвея Аполлоновича смотрела грузинская физиономия профессора Андросиашвили - с кровянистыми белками глаз, могучим носом с гневно выгнутыми ноздрями и сизыми от щетины щеками.

- Ты думаешь, кацо, если ты работаешь в милиции, то знаешь, что может и что не может быть?!

- Прекратите! - Онисимов отступил к стене.

- Не может быть! - неистовствовал Кривошеин. - Я вам покажу "не может быть"!

Эту фразу он закончил певучим и грудным женским голосом, а лицо его начало быстро приобретать черты Елены Ивановны Коломиец: вздернулся милый носик, порозовели и округлились щеки, выгнулись пушистыми темными дугами брови, глаза засияли серым светом...

"Ну, если сейчас кто-нибудь войдет..." - мелькнуло в воспаленном мозгу Онисимова: он кинулся запирать дверь.

- Э-э! Вы это бросьте! - Кривошеин в прежнем своем облике стал посреди комнаты в боксерскую стойку.

- Да нет... я... вы не так меня поняли... - в забытьи бормотал Матвей Аполлонович, отходя к столу. - Зачем вы это?

- Уфф... не вздумайте звонить! - Кривошеин, отдуваясь, сел на стул; лицо его блестело от пота. - А то я могу превратиться в вас. Хотите?

Нервы Онисимова сдали окончательно. Он раскрыл ящик.

- Не надо... успокойтесь... перестаньте... не надо! Пожалуйста, вот ваши документы.

- Вот так-то лучше... - Кривошеин взял документы и подхватил с пола котомку. - Я ведь объяснял по-хорошему, что этим делом вам не следует интересоваться, - нет, не поверили. Надеюсь, что теперь я вас убедил. Прощайте... майор Пронин!

Он ушел. Матвей Аполлонович стоял в прострации, прислушивался к какому-то дробному стуку, разносившемуся по комнате. Через минуту он понял, что это стучат его зубы. Руки тоже тряслись. "Да что же это я?!" - Он. схватил трубку телефона - и бросил ее, опустился на стул, обессиленно положил голову на прохладную поверхность стола. "Ну ее к черту, такую работу..."

Дверь широко распахнулась, на пороге появился суд-медэксперт Зубато с фанерным ящиком в руках.

- Слушай, Матвей, это же в самом деле криминалистическая сенсация века, поздравляю! - закричал он. - Ух, черт, вот это да! - Он с грохотом поставил ящик на стол, раскрыл, начал выбрасывать на пол вату. - Мне только что доставили из скульптурной мастерской... Смотри!

Матвей Аполлонович поднял глаза. Перед ним стояла сработанная из пластилина голова Кривошеина - с покатым лбом, вздернутым толстым носом и широкими щеками...

    Глава пятая

    Самый простой способ скрыть хромоту на левую ногу - хромать и на правую. У вас будет вид морского волка, шагающего вперевалку.

    К. Прутков-инженер. "Советы начинающим детективам"

"Пижон из пижонов, мелкач! - ругал себя Кривошеин. - Нашел применение открытию: милицию пугать... Ведь он и так отпустил бы меня, никуда бы не делся".

Мышцы лица и тела натруженно ныли. Внутри медленно затихал болезненный зуд желез. "Все-таки три трансформации за несколько минут - это перегрузка. Погорячился. Ну, да ничего со мной не станется. В том-то и фокус, что ничего со мной статься не может..."

Быстро синело небо над домами. С легким шипением загорались газосветные названия магазинов, кафе и кинотеатров. Мысли аспиранта вернулись к московским делам.

"Выдержал марку Вано Александрович, даже не поинтересовался: почему задержали, за что? Опознал - и все. Понятно: раз Кривошеин скрывает от меня свои дела - знать не хочу о них! Обиделся гордый старик... Да и есть за что. Ведь именно в беседе с ним я осмыслил цель опытов. Впрочем, какая там беседа - был спор. Но не с каждым вот так: поспоришь - и обогатишься идеями".

...Вано Александрович все ходил мимо, Посматривал с ироническим ожиданием: какими откровениями поразит мир дилетант-биолог? Однажды декабрьским вечером Кривошеин захватил его в кабинете на кафедре и высказал все, что думал о жизни вообще и о человеке в частности. Это был хороший вечер: они сидели, курили, разговаривали, а за окном свистела и швырялась в стекла снежной крупой московская предновогодняя пурга.

- Любая машина как-то устроена и что-то делает, - излагал Кривошеин. - В биологической машине под названием "Человек" тоже можно выделить две эти стороны: базисную и оперативную. Оперативная: органы чувств, мозг, двигательные нервы, скелетные мышцы - в большой степени подвластна человеку. Глаза, уши, вестибулярный аппарат, обязательные участки кожи, нервные окончания языка и носа, болевые и температурные нервы воспринимают раздражения от внешней среды, превращают их в электрические импульсы (совсем как устройства ввода информации в электронной машине), головной и спинной мозги анализируют и комбинируют импульсы по принципу "возбуждение - торможение" (подобно импульсным ячейкам машин), замыкают и размыкают первые цепи, посылают команды скелетным мышцам, которые и производят всякие действия- опять же как исполнительные механизмы машин.

Над оперативной частью своего организма человек властен: даже безусловные - болевые, например - рефлексы он может подавить усилием воли. Но вот в базисной части, которая ведает основным процессом жизни - обменом веществ, - все не так. Легкие втягивают воздух, сердце гонит кровь по темным закоулкам тела, пищевод, сокращаясь, проталкивает комочки пищи в желудок, поджелудочная железа выделяет гормоны и ферменты, чтобы разложить пищу на вещества, которые может усвоить кишечник, печень выделяет в кровь глюкозу... Щитовидная и паращитовидная железы вырабатывают диковинные вещества: тироксин и паратиреодин - от них зависит, будет ли человек расти и умнеть или останется карликом и кретином, разовьется ли у него прочный скелет или кости можно будет завязывать узлом. Пустяковый отросток у основания головного мозга - гипофиз - с помощью своих выделений командует всей таинственной кухней внутренней секреции, а заодно работой почек, кровяным давлением и благополучным разрешением от беременности... И над этой частью организма, которая конструирует человека - его телосложение, форму черепа, психику, здоровье и силу, - сознание не властно!

- Все правильно, - улыбнулся Андросиашвили. - В вашей оперативной части я легко узнаю область действия "анимальной", или "соматической", нервной системы, в базисной - область вегетативных нервов. Эти названия возникли еще в восемнадцатом веке; по-латыни "анималь" - "животное" и "вегетус" - "растение". Лично я не считаю их удачными. Может быть, на уровне двадцатого века ваши инженерные наименования более подойдут. Но продолжайте, прошу вас.

- Машину, даже электронную, конструирует и делает человек. Скоро этим займутся сами машины, принцип ясен, - продолжал Кривошеин. - Но почему человек не может конструировать сам себя? Ведь обмен веществ подчинен центральной нервной системе: от мозга к железам, сосудам, кишечнику идут такие же нервы, как и к мышцам и к органам чувств? Почему же человек не может управлять этими процессами, как движением пальцев? Почему сознательное участие человека в обмене веществ выражается лишь в удовлетворении аппетита, жажды и некоторых противоположных отправлений? Это смешно: "хомо сапиенс", царь природы, венец Эволюции, создатель сложнейшей техники, произведений искусства, а в основном жизненном процессе отличается от коровы и дождевого червя разве что применением вилки, ложки да горячительных напитков!

- А почему вам хочется выделять в кровь сахар, ферменты и гормоны непременно усилием своей мысли и воли? - Андросиашвили поднял кустистые брови. - Зачем, скажите на милость, мне вдобавок ко всем делам и заботам по кафедре еще каждый час ломать голову: сколько выделить адреналина и инсулина из надпочечников и куда их направить? Вегетативные нервы сами управляют обменом веществ, не затрудняют человека проблемами - и отлично!

- Отлично ли, Вано Александрович? А болезни?

- Болезни... вон вы куда клоните: болезни как ошибки в работе базисной конструирующей системы.- Брови у профессора выгнулись синусоидой. - Ошибки, которые мы пытаемся исправить пилюлями, компрессами, вакцинами, оперативным вмешательством, и далеко не всегда успешно. Но... болезни - результат тех воздействий среды, к которым организм не приспособлен.

- А почему не приспособлен? Ведь мы в большинстве случаев знаем, что вредно, - на этом держится профилактика болезней, техника безопасности, охрана труда. Но, обратите внимание, слова-то какие пассивные: профилактика, безопасность, охрана... попросту говоря, от беды подальше! А среда все подкидывает новые загадки: то рентгеновское излучение, то сварочную дугу, то изотопы...

- Ладно! - Профессор поднял обе руки. - Я догадываюсь, что у вас под языком трепыхается заветная идея на этот счет и вы ждете не дождетесь, когда собеседник широко раскроет глаза и с робкой надеждой спросит: "Так почему?" Идет! Смотрите: я широко раскрываю глаза, - он весело сверкнул белками в кровяных прожилках, - и задаю этот долгожданный вопрос: так почему люди не умеют сознательно управлять обменом веществ в себе?

- Потому что забыли, как это делается! - выпалил Кривошеин.

- Ввах! - профессор с удовольствием хлопнул себя по коленям. - Знали, да забыли? Как номер телефона? Это интересно!

- Давайте вспомним, что в мозгу человека имеется огромное число незадействованных нервных клеток: девяносто девять процентов, а у некоторых и девяносто девять с дробью. Невероятно, чтобы они существовали просто так, про запас - природа излишеств не допускает. Естественно предположить, что в этих клетках содержалась информация, которая ныне утрачена. Не обязательно словесная информация - такой в нашем организме и сейчас мало, она слишком груба и приблизительна, - а биологическая, выражаемая в образах, чувствах, ощущениях...

- Стоп, дальше я знаю! - увлеченно закричал Андросиашвили. - Марсиане! Нет, даже лучше - не марсиане - ведь до Марса того и гляди доберутся, проверить могут! - а, скажем, жители бывшей когда-то между Марсом и Юпитером планеты, которая ныне развалилась на астероиды. Жили там высокоорганизованные существа, у них была искусственная разнообразная среда, и они умели управлять своим организмом, чтобы приспосабливаться к ней, а также для забавы. И эти жители, почуяв, что родная планета вот-вот развалится, переселились на Землю...

- Возможно, было и так, - невозмутимо кивнул Кривошеин. - Во всяком случае, надо полагать, что у человека были высокоорганизованные предки, откуда бы они ни взялись. И они одичали, попав в дикую примитивную среду с тяжелыми условиями жизни - в кайнозойскую эру. Жара, джунгли, болота, звери - и никаких удобств. Жизнь упростилась до борьбы за существование, вся нервная утонченность оказалась ни к ч"му. Вот и утратили за многие поколения все: от письменности до умения управлять обменом веществ... Нет, правда, Вано Александрович, помести сейчас горожанина в джунгли, с ним то же будет!

- Эффектно! - причмокнул от удовольствия Андросиашвили. - И лишние клетки мозга остались в организме наряду с аппендиксом и волосатостью под мышками? Теперь я понимаю, почему мой добрый знакомый профессор Валерно именует фантастику "интеллектуальным развратом".

- Почему же? И при чем здесь?..

- Да потому, что трезвые рассуждения она подменяет эффектной игрой воображения.

- Ну, знаете ли, - разозлился Кривошеин, - у нас в системологии рабочие гипотезы не подавляют ссылками на высказывания знакомых. Любая идея приемлема, если она плодотворна.

- А у нас в биологии, товарищ аспирант, - заорал вдруг Андросиашвили, выкатив глаза, - у нас в биологии, дорогой, приемлемы лишь идеи, основанные на трезвом материалистическом подходе! А не на осколках фантастической планеты! Мы имеем дело с более важным явлением, чем техника, - с жизнью! И поскольку вы сейчас не "у вас", а "у нас", советую это помнить! Всякий дилетант... цхэ! - и тотчас успокоился, перешел на мирный тон. - Ладно, будем считать, что мы с вами разбили по тарелке. Теперь серьезно: почему ваша гипотеза, мягко говоря, сомнительна? Во-первых, "незадействованные" клетки мозга - это определение из технического обихода к биологическим объектам неприменимо. Клетки живут - стало быть, они уже задействованы. Во-вторых, почему не предположить, что эти миллиарды нервных клеток в мозгу образованы именно про запас?

Вано Александрович встал и посмотрел на Кривошеина сверху вниз:

- Я, дорогой товарищ аспирант, тоже слегка разбираюсь в технике - как-никак студент-вечерник МЭИ! - и знаю, что у вас... г-хм! - у вас в системотехнике есть понятие и проблема надежности. Надежность электронных систем обеспечивают резервом деталей, ячеек и даже блоков. Так почему не допустить, что природа создала в человеке такой же резерв для надежной работы мозга? Ведь нервные клетки не восстанавливаются.

- Больно велик резерв! - покрутил головой аспирант. - Обычный человек обходится миллионом клеток из миллиардов возможных.

- А у талантливых людей работают десятки миллионов клеток! А у гениальных... впрочем, у них еще никто не мерял - может быть, и сотни миллионов. Возможно, мозг каждого из нас, так сказать, зарезервирован на гениальную работу? Я склонен думать, что именно гениальность, а не посредственность - естественное состояние человека.

- Эффектно сказано, Вано Александрович.

- О, я вижу, вы злой... Но как бы там ни было, эти возражения имеют такую же ценность, как и ваша гипотеза об одичавших марсианах. Цхэ, а если учесть, что я ваш руководитель, а вы мой аспирант, то они имеют даже большую ценность! - он сел в кресло. - Но вернемся к основному вопросу: почему человек наших дней не владеет вегетативной системой и обменом веществ в себе? Знаете, почему? До этого дело еще не дошло.

- Вот как!

- Да. Среда учит организм человека только одним способом: условно-рефлекторной зубрежкой. Вы же знаете, что для образования условного рефлекса надо многократно повторять ситуацию и раздражители. Именно так возникает жизненный опыт. А чтобы образовался наследственный опыт из безусловных рефлексов, надо зубрить многим поколениям в течение тысячелетий... Вы правильно сказали о биологической, не выраженной в словах, информации в организме. Условные и безусловные рефлексы - это она и есть. А уж над рефлексами властвует сознание человека - правда, в ограниченной мере. Ведь вы не продумываете от начала до конца, какой мышце и насколько сократиться, когда закуриваете папиросу, как не продумываете и весь химизм мышечного сокращения... Сознание дает команду: закурить! А дальше работают рефлексы - как специфические, приобретенные вами от злоупотребления этой скверной привычкой: размять папиросу, втянуть дым, - так и переданные от далеких предков общие: хватательные, дыхательные и так далее...

Вано Александрович - непонятно, для иллюстрации или по потребности - закурил папиросу и пустил вверх дым.

- Я веду к тому, что сознание управляет, когда есть чем управлять. В оперативной части организма, где конечным действием, как подметил еще Сеченов, является мышечное движение... ну, помните? - Андросиашвили откинулся в кресле и с наслаждением процитировал: - "Смеется ли ребенок при виде .игрушки, улыбается ли Гарибальди, когда его гонят за излишнюю любовь к родине, дрожит ли девушка при первой мысли о любви, создает ли Ньютон мировые законы и пишет их на бумаге - везде окончательным фактом является мышечное движение..." Ах, как великолепно писал Иван Михайлович! - так вот в этой оперативной части сознанию есть чем управлять, есть что выбрать из несчитанных миллионов условных и безусловных рефлексов для каждой нешаблонной ситуации. А в конструктивной части, где работает большая химия организма, командовать сознанию нечем. Ну, прикиньте сами, какие условные рефлексы у нас связаны с обменом веществ?

- Пить или не пить, положите мне побольше хрена, терпеть не могу свинины, курение и... - Кривошеин замешкался, - н-ну, еще, пожалуй, мыться, чистить зубы...

- Можно назвать еще десяток таких же, - кивнул профессор, - но ведь все это мелкие, наполовину химические, наполовину мышечные, поверхностные рефлексики, а поглубже в организме безусловные рефлексы-процессы, связанные так однозначно, что управлять нечем: иссякает кислород в крови - дыши, мало горючего для мышц - ешь, выделил воду - пей, отравился запретными для организма веществами - болей или умирай. И никаких вариантов... И ведь нельзя сказать, что жизнь не учила людей по части обменных реакций - нет, сурово учила. Эпидемиями - как хорошо бы с помощью сознания и рефлексов разобраться, какие бациллы тебя губят, и выморить их в теле, как клопов! Голодовками - залечь бы в спячку, как медведь, а не пухнуть и не умирать! Ранами и уродствами в драках всех видов - регенерировать бы себе оторванную руку или выбитый глаз! Но мало... Все дело в быстродействии. Мышечные реакции происходят за десятые и сотые доли секунды, а самая быстрая из обменных - выделение надпочечником адреналина в кровь - за секунды. А выделение гормонов железами и гипофизом дает о себе знать лишь через годы, а то и раз за целую жизнь. Так что, - он тонко улыбнулся, - эти знания не утрачены организмом, они просто еще не приобретены. Уж очень трудно человеку "вызубрить" такой урок...

- ...И поэтому овладение обменом веществ в себе может затянуться на миллионы лет?

- Боюсь, что даже на десятки миллионов, - вздохнул Вано Александрович. - Мы, млекопитающие, очень молодые жители Земли. Тридцать миллионов лет - разве это возраст? У нас все еще впереди.

- Да ничего у нас не будет впереди, Вано Александрович! - вскинулся Кривошеин. - Нынешняя среда меняется от года к году - какая тут может быть миллионолетняя зубрежка, какое повторение пройденного? Человек сошел с пути естественной эволюции, дальше надо самому что-то соображать.

- А мы и соображаем.

- Что? Пилюли, порошки, геморройные свечи, клистиры и постельные режимы! Вы уверены, что этим мы улучшаем человеческую породу? А может быть, портим?

- Я вовсе не уговариваю вас заниматься "пилюлями" и "порошками", если именно так вам угодно именовать разрабатываемые на кафедре новые антибиотики, - лицо Андросиашвили сделалось холодным и высокомерным. - Желаете заняться этой идеей - что ж, дерзайте. Но объяснить вам нереальность и непродуманность выбора такой темы для аспирантской работы и для будущей диссертации - мое право и моя обязанность.

Он поднялся, ссыпал окурки из пепельницы в корзину.

- Простите, Вано Александрович, я вовсе не хотел вас обидеть, - Кривошеин тоже встал, понимая, что разговор окончен, и окончен неловко. - Но... Вано Александрович, ведь есть интересные факты.

- Какие факты?

- Ну... вот был в прошлом веке в Индии некий Рамакришна, "человек-бог", как его именовали. Так у него, если рядом били человека, возникали рубцы на теле. Или "ожоги внушением": впечатлительного человека трогают карандашом, а говорят, будто коснулись горящей сигаретой. Ведь здесь управление обменом веществ получается без "зубрежки", а?

- Послушайте, вы, настырный аспирант, - прищурился на него Андросиашвили, - сколько вы можете за один присест скушать оконных шпингалетов?

- Мм-м... - ошеломленно выпятил губы Кривошеин, - боюсь, что ни одного. А вы?

- Я тоже. А вот мой пациент в те далекие годы, когда я практиковал в психиатрической клинике имени академика Павлова, заглотал без особого вреда для себя... - профессор, вспоминая, откинул голову, - "шпингалетов оконных - пять, ложек чайных алюминиевых - двенадцать, ложек столовых - три, стекла битого - двести сорок граммов, ножниц хирургических малых - две пары, вилок - одну, гвоздей разных - четыреста граммов...". Это я цитирую не протокол вскрытия, заметьте, а историю болезни - сам резекцию желудка делал. Пациент вылечился от мании самоубийства, жив, вероятно, и по сей день. Так что, - профессор взглянул на Кривошеина с высоты своей эрудиции, - в научных делах лучше не ориентироваться ни на религиозных фанатиков, ни на мирских психопатов... Нет, нет! - он поднял руки, увидев в глазах Кривошеина желание возразить. - Хватит спорить. Дерзайте, препятствовать не буду. Не сомневаюсь, что вы обязательно попытаетесь регулировать обмен веществ какими-нибудь машинными, электронными способами...

Вано Александрович посмотрел на аспиранта задумчиво и устало, улыбнулся.

- Ловить жар-птицу голыми руками - что может быть лучше! Да и цель святая: человек без болезней, без старости - ведь старость тоже приходит от нарушения обмена веществ... Лет двадцать назад я, вероятно, позволил бы и себя зажечь этой идеей. Но теперь... теперь мне надо делать то, что можно сделать наверняка. Пусть даже это будут пилюли...

Кривошеин свернул на поперечную улицу к Институту системологии и едва не столкнулся с рослым человеком в синем, не по погоде теплом плаще. От неожиданности с обоими случилась неловкость: .Кривошеин отступил влево, пропуская встречного, - тот сделал шаг вправо. Потом оба, уступая друг другу дорогу, шагнули в другую сторону. Человек с изумлением взглянул на Кривошеина и застыл.

- Прошу прощения, - пробормотал тот и проследовал дальше.

Улица была тихая, пустынная - Кривошеин вскоре расслышал шаги за спиной, оглянулся: человек в плаще шел на некотором отдалении за ним. "Ай да Онисимов! - развеселился аспирант. - Сыщика приклеил, цепкий мужчина!" Он для пробы ускорил шаг и услышал, как тот зачастил. "Э, шут с ним! Не хватало мне еще заметать следы". - Кривошеин пошел спокойно, вразвалочку. Однако спине стало неприятно, мысли вернулись к действительности.

"Значит, Валька поставил еще эксперимент - а может, и не один? Получилось неудачно: труп, обратившийся в скелет... Но почему в его дела стала вникать милиция? И где он сам? Дунул, наверно, наш Валечка на мотоцикле куда подальше, пока страсти улягутся. А может, все-таки в лаборатории?"

Кривошеин подошел к монументальным, с чугунными выкрутасами воротам института. Прямоугольные каменные тумбы ворот были настолько объемисты, что в левой свободно размещалось бюро пропусков, а в правой - проходная. Он открыл дверь. Старик Вахтерыч, древний страж науки, клевал носом за барьерчиком.

- Добрый вечер! - кивнул ему Кривошеин.

- Вечир добрый, Валентин Васильевич! - откликнулся Вахтерыч, явно не собираясь проверять пропуск: на проходной привыкли к визитам заведующего лабораторией новых систем в любое время дня и ночи.

Кривошеин, войдя в парк, оглянулся: верзила в плаще топтался возле ворот. "То-то, голубчик, - наставительно подумал Кривошеин. - Пропускная система - она себя оправдывает".

Окна флигеля были темны. Возле двери во тьме краснел огонек папиросы. Кривошеин присел под деревьями, пригляделся и различил на фоне звезд форменную фуражку на голове человека. "Нет, хватит с меня на сегодня милиции. Надо идти домой..." - он усмехнулся, поправил себя: "К нему домой".

Он повернул в сторону ворот, но вспомнил о субъекте в плаще, остановился. "Э, так будет не по правилам: выслеживаемому идти навстречу сыщику. Пусть поработает". Кривошеин направился в противоположный конец парка - туда, где ветви старого дуба нависли над чугунными копьями изгороди. Спрыгнул с ветви на тротуар и пошел в Академгородок.

"Все-таки что у него получилось? И кто этот парень, встретивший меня в аэропорту? Как меня телеграмма сбила с толку: принял его за Вальку! Но ведь похож - м очень. Неужели? Валька явно не сидел этот год сложа руки. Напрасно мы не переписывались. Мелкачи, ах, какие мелкачи: каждый стремился доказать, что обойдется без другого, поразить через год при встрече своими результатами! Именно своими! Как же, высшая форма собственности... Вот и поразили. Мелкостью губим великое дело. Мелкостью, недомыслием, боязнью... Надо было не разбегаться в разные стороны, а с самого начала привлекать людей, стоящих и настоящих, как Вано Александрович, например. Да, но тогда я его не знал, а попробуй его привлечь теперь, когда он проносится мимо и смотрит чертом..."

...Все произошло весной, в конце марта, когда Кривошеин только начал осваивать управление обменом веществ в себе. Занятый собой, он не замечал примет весны, пока та сама не обратила его внимание на себя: с крыши пятиэтажного здания химкорпуса на него упала пудовая сосулька. Пролети она на сантиметр левее - и с опытами по обмену веществ внутри его организма, равно как и с самим организмом, было бы покончено. Но сосулька лишь рассекла правое ухо, переломила ключицу и сбила наземь.

- Ай, беда! Ай, какая беда!.. - придя в себя, услышал он голос Андросиашвили. Тот стоял над ним на коленях, ощупывал его голову, расстегивал пальто на груди. - Я этого коменданта убивать буду, снег не чистит! - яростно потряс он кулаком.- Идти сможете?- он помог Кривошеину подняться. - Ничего, голова сравнительно цела, ключица страстется за пару недель, могло быть хуже... Держитесь, я отведу вас в поликлинику,

- Спасибо, Вано Александрович, я сам, - максимально бодро ответил Кривошеин, хотя в голове гудело, и даже выжал улыбку. - Я дойду, здесь близко... И быстро, едва ли не бегом двинулся вперед. Ему сразу удалось остановить кровь из уха. Но правая рука болталась плетью.

- Я позвоню им, чтобы приготовили электросшиватель! - крикнул вдогонку профессор. - Может быть, заштопают ухо!

У себя в комнате Кривошеин перед зеркалом скрепил две половинки разорванного по хрящу уха клейкой лентой, тампоном стер запекшуюся кровь. С этим он справился быстро: через десять минут на месте недавнего разрыва был лишь розоватый шрам в капельках сукровицы, а через полчаса исчез и он. А чтобы срастить перебитую ключицу, пришлось весь вечер лежать на койке и сосредоточенно командовать сосудами, железами, .мышцами. Кость содержала гораздо меньше биологического раствора, чем мягкие ткани.

Утром он решил пойти на лекцию Андросиашвили. Пришел в аудиторию пораньше, чтобы занять далекое, незаметное место, и - столкнулся с профессором: тот указывал студентам, где развесить плакаты. Кривошеин попятился, но было поздно.

- Почему вы здесь? Почему не в клини... - Вано Александрович осекся, не сводя выпученных глаз с уха аспиранта и с правой руки, которой тот сжимал тетрадь. - Что такое?!

- А вы говорили: десятки миллионов лет, Вано Александрович, - не удержался Кривошеин. - Все-таки можно не только "зубрежкой".

- Значит... получается?! - выдохнул Андросиашвили. - Как?!

Кривошеин закусил губу.

- М-м-м... позже, Вано Александрович, - неуклюже забормотал он. - Мне еще самому надо во всем разобраться...

- Самому? - поднял брови профессор. - Не хотите рассказывать? - его лицо стало холодным и высокомерным. - Ну, как хотите... прошу извинить! - и вернулся к столу.

С этого дня он с ледяной вежливостью кивал аспиранту при встрече, но в разговор не вступал. Кривошеин же, чтоб не так грызла совесть, ушел в экспериментирование над самим собой. Ему действительно многое еще предстояло выяснить.

"Разве мне не хотелось продемонстрировать открытие - пережить жгучий интерес к нему, восторги, славу... - шагая по каштановой аллее, оправдывался перед собой и незримым Андросиашвили Кривошеин. - Ведь в отличие от психопатов я мог бы все объяснить... Правда, к другим людям это пока неприменимо, не та у них конституция. Но, главное, доказана возможность, есть знание... Да, но если бы открытие ограничивалось лишь тем, что можно самому быстро залечивать раны, переломы, уничтожать в себе болезни! В том и беда, что природа никогда не выдает ровно столько, сколько нужно для блага людей, - всегда либо больше, либо меньше. Я получил больше... Я мог бы, наверно, превратить себя и в животное, даже в монстра... Это можно. Все можно - это-то и и страшно", - Кривошеин вздохнул.

...Окно и застекленная дверь балкона на пятом этаже сумеречно светились - похоже, будто горела настольная лампа. "Значит, он дома?!" Кривошеин поднялся по лестнице, перед дверью квартиры по привычке пошарил по карманам, но вспомнил, что выбросил ключ еще год назад, ругнул себя - как было бы эффектно внезапно войти:

"Ваши документы, гражданин!" Звонка у двери по-прежнему не было, пришлось постучать.

В ответ послышались быстрые легкие шаги - от них у Кривошеина сильно забилось сердце, - щелкнул замок: в прихожей стояла Лена.

- Ох, Валька, жив, цел! - она обхватила его шею теплыми руками, быстро оглядела, погладила волосы, прижалась и расплакалась. - Валек, мой родной... а я уж думала... тут такое говорят, такое говорят! Звоню к тебе в лабораторию - никто не отвечает... звоню в институт, спрашиваю: где ты, что с тобой? - кладут трубку... Я пришла сюда - тебя нет... А мне уже говорили, будто ты... - она всхлипнула сердито. - Дураки!

- Ну, Лен, будет, не надо... ну, что ты? - Кривошеину очень захотелось прижать ее к себе, он еле удержал руки.

Будто и не было ничего: ни открытия No 1, ни года сумасшедшей напряженной работы в Москве, где он отмел от себя все давнее... Кривошеин не раз - для душевного покоя - намеревался вытравить из памяти образ Лены. Он знал, как это делается: бросок крови с повышенным содержанием глюкозы в кору мозга, небольшие направленные окисления в нуклеотидах определенной области - и информация стерлась из нервных клеток навсегда. Но не захотел... или не смог? "Хотеть" и "мочь" - как разграничишь это в себе? И вот сейчас у него на плече плачет любимая женщина - плачет от тревоги за него. Ее надо успокоить.

- Перестань, Лена. Все в порядке, как видишь, Она посмотрела на него снизу вверх. Глаза были мокрые, радостные и виноватые.

- Валь... Ты не сердишься на меня, а? Я тогда тебе такое наговорила - сама не знаю что, дура просто! Ты обиделся, да? Я тоже решила, что... все кончено, а когда узнала, что у тебя что-то случилось... - она подняла брови, - не смогла. Вот прибежала... Ты забудь, ладно? Забыли, да?

- Да, - чистосердечно сказал Кривошеин. - Пошли в комнату.

- Ох, Валька, ты не представляешь, как я напугалась, - она все держала его за плечи, будто боялась отпустить. - И следователь этот... вопросы всякие!

- Он и тебя вызывал?

- Да.

- Ага, ну конечно: "шерше ля фам"!

Они вошли в комнату. Здесь все было по-прежнему: серая тахта, дешевый письменный стол, два стула, книжный шкаф, заваленный сверху журналами до самого потолка, платяной шкаф с привинченным сбоку зеркалом. В углу возле двери лежали крест-накрест гантели.

- Я, тебя дожидаясь, прибрала немного. Пыли нанесло, балкон надо плотно закрывать, когда уходишь... - Лена снова приблизилась к нему. - Валь, что случилось-то?

"Если бы я знал!" - вздохнул Кривошеин.

- Ничего страшного. Так, много шуму...

- А почему милиция?

- Милиция? Ну... вызвали, она и приехала. Вызвали бы пожарную команду - приехала бы пожарная команда.

- Ой, Валька... - она положила руки на плечи Кривошеину, по-девчоночьи сморщила нос. - Ну, почему ты такой?

- Какой? - спросил тот, чувствуя, что глупеет на глазах.

- Ну, такой - вроде и взрослый, а несолидный. И я, когда с тобой - девчонка девчонкой... Валь, а где Виктор, что с ним? Слушай, - у нее испуганно расширились глаза, - это правда, что он шпион?

- Виктор? Какой еще Виктор?!

- Да ты что?! Витя Кравец - твой лаборант, племянник троюродный.

- Племянник... лаборант... - Кривошеин на миг растерялся. -Ага, понял! Вот оно что... Лена всплеснула ладонями.

- Валька, что с тобой? Ты можешь рассказать: что у вас там случилось?!

- Прости, Лен... затмение нашло, понимаешь, Ну, конечно, Петя... то есть Витя Кравец, мой верный лаборант, троюродный племянник... очень симпатичный парень, как же... - Женщина все смотрела на него большими глазами. - Ты не удивляйся, Лен, это просто временное выпадение памяти, так всегда бывает после... после электрического удара. Пройдет, ничего страшного... Так, говоришь, уже пошел шепот, что он шпион? Ох, эта Академия наук!

- Значит, правда, что у тебя в лаборатории произошла... катастрофа?! Ну почему, почему ты все от меня скрываешь? Ведь ты мог там... - она прикрыла себе рот ладонью, - нет!

- Перестань, ради бога! - раздраженно сказал Кривошеин. Он отошел, сел на стул. - Мог - не мог, было - не было! Как видишь, все в порядке. ("Хотел бы я, чтобы оказалось именно так!") Не могу я ничего рассказывать, пока сам не разберусь во всем как следует... И вообще, - он решил перейти в нападение, - что ты переживаешь? Ну, одним Кривошеиным на свете больше, одним меньше - велика беда! Ты молодая, красивая, бездетная - найдешь себе другого, получше, чем такой стареющий барбос, как я. Взять того же Петю... Витю Кравца: чем тебе не пара?

- Опять ты об этом? - она улыбнулась, зашла сзади, положила голову Кривошеина себе на грудь. - Ну, зачем ты все Витя да Витя? Да не нужен он мне. Пусть он какой ни есть красавец - он не ты, понимаешь? И все. И другие не ты. Теперь я это точно знаю.

- Гм?! - Кривошеин распрямился.

- Ну, что "гм"! Ревнюга, глупый! Не сидела же я все вечера дома одна монашкой. Приглашали, интересно ухаживали, даже объясняли серьезность намерений... И все равно какие-то они не такие! - голос ее ликовал. - Не такие, как ты, - и все! Я все равно бы к тебе пришла...

Кривошеин чувствовал затылком тепло ее тела, чувствовал мягкие ладони на своих глазах в испытывал ни с чем не сравнимое блаженство. "Вот так бы сидеть-сидеть: просто я пришел с работы усталый -- и она здесь... и ничего такого не было... Как ничего не было?! - он напрягся. - Все было! Здесь у них случилось что-то серьезное. А я сижу, краду ее ласку!" Он освободился,встал.

- Ну ладно, Лен. Ты извини, я не пойду тебя провожать. Посижу немного да лягу спать. Мне не очень хорошо после... после этой передряги.

- Так я останусь?

Это был полувопрос, полуутверждение. На секунду Кривошеина одолела яростная ревность. "Я останусь?" - говорила она - и он, разумеется, соглашался. Или сам говорил: "Оставайся сегодня, Ленок" - и она оставалась...

- Нет, Лен, ты иди, - он криво усмехнулся.

- Значит, все-таки злишься за то, да? - она с упреком взглянула на него, рассердилась. - Дурак ты, Валька! Дурак набитый, ну тебя! - и повернулась к двери.

Кривошеин стоял посреди комнаты, слушал: щелкнул замок, каблучки Лены застучали по лестнице... Хлопнула дверь подъезда... Быстрые и легкие шаги по асфальту. Он бросился на балкон, чтобы позвать, - вечерний ветерок отрезвил его. "Ну вот, увидел - и разомлел! Интересно, что же она ему наговорила? Ладно, к чертям эти прошлогодние переживания! - он вернулся в комнату. - Надо выяснить, в чем дело... Стоп! У него должен быть дневник. Конечно!"

Кривошеин выдвигал ящики в тумбах стола, выбрасывал на пол журналы, папки, скоросшиватели, бегло просматривал тетради. "Не то, не то..." На дне нижнего ящика он увидел магнитофонную катушку, на четверть заполненную лентой, и на минуту забыл о поисках: снял со шкафа портативный магнитофон, стер с него пыль, вставил катушку, включил "воспроизведение".

- По праву первооткрывателей, - после непродолжительного шипения сказал в динамиках магнитофона хрипловатый голос, небрежно выговаривая окончания слов, - мы берем на себя ответственность за исследование и использование открытия под названием...

- ..."Искусственный биологический синтез информации", - деловито вставил другой (хотя и точно такой же) голос. - Не очень благозвучно, но зато по существу.

- Идет... "Искусственный биологический синтез информации". Мы понимаем, что это открытие затрагивает жизнь человека, как никакое другое, и может стать либо величайшей опасностью, либо благом для человечества. Мы обязуемся сделать все, что в наших силах, чтобы применить это открытие для улучшения жизни людей...

- Мы обязуемся: пока не исследуем все возможности открытия...

- ...и пока нам не станет ясно, как использовать его на пользу людям с абсолютной надежностью...

- ...мы не передадим его в другие руки...

- ...и не опубликуем сведения о нем. Кривошеин стоял, прикрыв глаза. Он будто перенесся в ту майскую ночь, когда они давали эту клятву.

- Мы клянемся: не отдать наше открытие ни за благополучие, ни за славу, ни за бессмертие, пока не будем уверены, что его нельзя обратить во вред людям. Мы скорее уничтожим нашу работу, чем допустим это.

- Мы клянемся! - чуть вразнобой произнесли оба голоса хором. Лента кончилась.

"Горячие мы были тогда... Так, дневник должен быть поблизости". Кривошеин опять нырнул в тумбу, пошарил в нижнем ящике и через секунду держал в руках тетрадь в желтом картонном переплете, обширную и толстую, как книга. На обложке ничего написано не было, но тем не менее Кривошеин сразу убедился, что нашел то, что искал: год назад, приехав в Москву, он купил себе точно такую тетрадь в желтом переплете, чтобы вести дневник.

Он сел за стол, пристроил поудобнее лампу, закурил сигарету и раскрыл тетрадь.