Открытие себя. Часть 4

Ваша оценка: Нет Средняя: 5 (3 голосов)

 

    * ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Трезвость (Испытание себя) *

    Глава первая

Сон - лучший способ борьбы с сонливостью.

К. Прутков-инженер. "Набросок энциклопедии"

Быстротечна июньская ночь: давно ли угас на юго-западе лиловый закат, а вот на юго-востоке, за Днепром, уж снова светлеет небо. Но и короткая ночь - ночь; она оказывает на людей свое обычное действие. Спят жители затененной части планеты. Спят граждане города Днепровска. Спят многие участники описываемых событий.

Беспокойно спит Матвей Аполлонович Онисимов. Ему долго не удавалось уснуть: курил, ворочался в постели, беспокоя жену, - размышлял о происшедшем. Задремал, утомившись, - и перевозбужденная психика поднесла ему безобразный сон: будто в трех городских парках обнаружили три трупа убитых из огнестрельного оружия. Судмедэксперт Зубато, ленясь исследовать каждое убийство в отдельности, придумал версию: все трое убиты одним выстрелом - навылет; и для доказательства своей правоты усадил трупы в обнимку на мраморной скамье секционного зала так, чтобы пулевые отверстия совпадали.

И Матвей Аполлонович, которому обычно виделись только черно-белые и мутные, как заношенная кинолента, сны, воспринимал эту картину объемно, в красках и с запахами: сидят трое Кривошеиных - огромные, голые, розовые и пахнущие мясом, - смотрят на него, фотогенично улыбаясь... Онисимов проснулся из чувства протеста. Но (сон в руку!) в голове его стала вырисовываться правдоподобная версия: они там, в лаборатории, варили труп умерщвленного Кривошеина! Ведь труп - всегда главная улика, а спрятать или зарыть опасно, ненадежно, могут обнаружить и опознать. Вот они и варили или разлагали труп в специальном составе, а поскольку дело это не простое, что-то не рассчитали, опрокинули бак. Поэтому и теплым оказался труп, когда техник Прахов обнаружил его в баке! Поэтому так скоро и разложились пропитанные ихней химией мягкие ткани трупа, остался скелет. Лаборанта пришибло баком, а второй соучастник - этот, который вчера кривлялся перед ним (мистификатор, циркач, надувные маски или тренировки мимики - они ловкачи, это ясно!), убежал. И организовал себе алиби - своими масками и мимотехникой он мог и московского профессора ввести в заблуждение. А документы его - хорошо сделанная липа.

Матвей Апоплонович закурил еще одну папиросу. И все-таки это дело отдает не обычной уголовщиной. Если преступники работают и в Москве и здесь и мотивов корысти, личных счетов и секса нет, то... наверно, Кривошеин действительно сделал серьезное изобретение или открытие. Нет, завтра он будет настаивать перед Алексеем Игнатьевичем, чтобы к этому делу подключили органы безопасности! (Хотя Онисимов никогда не узнает, как обстояло дело, нельзя не отдать должное его следовательской хватке. В самом деле: ничего не понимать в сути дела, а только на основе внешних случайных фактов построить логически непротиворечивую версию - это не каждый может!)

Подумав так, Матвей Аполлонович успокоенно уснул. Сейчас ему снится приятное: что его повысили за раскрытие такого дела... Но сны еще менее подвластны нашим мечтаниям, чем реальная действительность, - и вот следователь раздосадованно мычит, а пробудившаяся жена озабоченно спрашивает: "Матюша, что с тобой?" Онисимову привиделось, что в горотделе произошел пожар и сгорело новое штатное расписание-Аркадий Аркадьевич Азаров уснул совсем недавно, да и то после двух таблеток снотворного: утром проснется с неврастенией. Его тоже одолевали мысли о происшествии в лаборатории новых систем... Уже звонили из горкома партии: "У вас опять авария, Аркадий Аркадьевич? С человеческими жертвами?" - и откуда они так быстро узнают! Теперь пойдет: вызовы, комиссии, объяснения... Что ж на то ты и директор, много денег получаешь, чтобы тебя дергали всюду! Вот из-за таких вещей, в которых он не повинен и не может быть повинен, ставится под сомнение его честная положительная работа! Аркадий Аркадьевич чувствовал себя одиноким и несчастным.

"...Не надо было организовывать эту лабораторию "случайного поиска". Не послушал себя. Ведь идея, что путем случайных проб и произвольных комбинаций можно достичь истины и верных решений в науке, была глубоко противна твоему мышлению. И противна сейчас. Метод Монте-Карло... одно название чего стоит! Вера в случай - что. может быть ужасней для исследователя? Вместо того чтобы, логически анализируя проблему, уверенно и неторопливо приближаться к ее решению - испытывать, пусть даже с помощью приборов и машин, свое игорное счастье! Конечно, и таким путем можно строить наукообразные системы и алгоритмы, но не похожи ли они на те "системы", с помощью которых игроки в рулетку, надеясь выиграть, просаживают свои состояния... Подумаешь, изменил название лаборатории. Но суть-то осталась. Пустил на самотек, рассудил: такое направление в мировой системологии есть - пусть разовьется и у нас... Вот и "развилось"!"

Тогда Аркадий Аркадьевич не высказал Кривошеину своих сомнений, чтобы не убить его энтузиазм, только спросил: "Что же вы намереваетесь достичь... э-э... случайным поиском?" - "Прежде всего освоить методику", - ответил Кривошеин, и это понравилось Азарову больше, чем если бы он начал фонтанировать идеи.

"Нет, он не только осваивал методику, - Аркадий Аркадьевич вспомнил лабораторию, установку, похожую на осьминога, обилие приборов и колб. - Развернул какую-то большую экспериментальную работу... Неужели у него получалось то, о чем он докладывал на ученом совете? Но все кончилось трупом. Трупом, обратившимся в скелет! - Азаров почувствовал отвращение и ярость. - Надо сворачивать экспериментальные работы, вечно в них что-нибудь случается! Непременно! Системология по сути своей наука умозрительная, анализ и синтез любых систем надо вести математически - и нечего... Теорию нужно двигать! А хочется работать с машинами - пожалуйста, программируйте свои задачи и идите в машинный зал... Да и вообще эти эксперименты, - академик усмехнулся, успокаиваясь, - никогда не знаешь, что ты сделал: глупость или открытие!"

...Аркадий Аркадьевич имел давние счеты с экспериментальной наукой, суждения его о ней были тверды и окончательны. Тридцать с лишним лет назад молодой физик Азаров изучал процесс сжижения гелия. Однажды он сунул в дюар несколько стеклянных соломинок-капилляров, и охлажденная до двух градусов по абсолютной шкале жидкость необыкновенно быстро испарилась. Два литра драгоценного в то время гелия пропали, эксперимент был сорван! Аркадий сгоряча обвинил лабораторного стеклодува, что тот подсунул дефектный дюар; стеклодува наказали... А два года спустя сокурсник Азарова по университету Петр Капица в аналогичном опыте (капилляры погрузить в сосуд) открыл явление сверхтекучести гелия!

С той поры Аркадий Аркадьевич разочаровался в экспериментальной физике, полюбил надежный и строгий мир математики и ни разу не пожалел об этом. Именно математика вознесла его - математический подход к решению нематематических проблем. В тридцатых годах он применил свои методы к проблемам общей теории относительности, которая тогда владела умами ученых; позже его изыскания помогли решить важные задачи по теории цепных реакций в уране и плутонии; затем он приложил свои методы к проблемам химического катализа полимеров; и теперь он возглавил направление дискретных систем в системологии.

"Э, я все не о том! - подосадовал на себя Азаров. - Что же все-таки случилось в лаборатории Кривошеина? Помнится, прошлой осенью он приходил ко мне, хотел о чем-то поговорить... О чем? О работе, разумеется. Отмахнулся, было некогда... Всегда считаешь главным неотложное! А следовало поговорить, теперь знал бы, в чем дело. Больше Кривошеин ко мне не обращался. Ну, конечно, такие люди горды и застенчивы... Постой, какие люди? Какой Кривошеин? Что ты о нем знаешь? Несколько докладов на семинарах, выступление на ученом совете, несколько реплик и вопросов к другим докладчикам да еще раскланивались при встречах. Можно ли по этому судить о нем? Можно, не так уж слабо ты разбираешься в людях, Аркадий... Он был деятельный и творческий человек, вот что. Таких узнаешь и по вопросу и по фразе - по повадке. У таких видна непрерывная работа мысли - не каждому видна, но ты ведь сам такой, можешь заметить... Человек ест, ходит на работу, здоровается со знакомыми, смотрит кино, ссорится с сослуживцами, одалживает деньги, загорает на пляже - все это делает полнокровно, не для порядка - и думает, думает. Над одним. Над идеей, которая не связана ни с его поступками, ни с бытейскими заботами, но его с этой мысли ничто не собьет. Она главное в нем: из нее рождается новое... И Кривошеин был такой. И это очень жаль, что был, - со смертью каждого такого человека что-то очень нужное уходит из жизни. И чувствуешь себя более одиноким... Э, полно, что это я?!. - спохватился Аркадий Аркадьевич. - Спать, спать!"

Гарри Харитонович Хилобок тоже долго не мог уснуть в эту ночь: все смотрел на светящиеся в доме напротив окна квартиры Кривошеина и гадал: кто же там есть? В одиннадцатом часу из подъезда быстро вышла Лена Коломиец (Гарри Харитонович узнал ее по фигуре и походке, подумал рассеянно: "Надо бы теперь с ней поближе познакомиться, есть чем заинтересовать"), но свет продолжал гореть. Хилобок погасил свет в своей квартире, пристроился на подоконнике с театральным биноклем, но ракурс был невыгодный - он увидел только часть книжного шкафа и трафарет из олимпийских колец на стене. "Забыла она погасить лампу, что ли? Или там кто-то еще? Позвонить в милицию? Да ну их, сами пусть разбираются. - Гарри Харитонович сладко зевнул. - Может, кто-то из ихних там обыскивает..."

Он вернулся в комнату, зажег ночник - фигурку обнаженной женщины из искусственного мрамора с лампочкой внутри. Мягкий свет осветил медвежью шкуру на полу, синие стены в золотистых обойных аистах, полированные грани письменного стола, шкаф для книг, шкаф для одежды, телевизорную тумбу, стеганую розовую кушетку, темно-красный ковер со сценой античного пиршества - все вокруг располагало к полнокровной неге. Гарри Харитонович разделся, подошел к зеркалу шкафа, стал рассматривать себя. Он любил свое лицо: прямой крупный нос, гладкие, но не полные щеки, темные усы - в нем что-то есть от Ги де Мопассана... Не так давно он перед этим зеркалом примерял к своему лицу выражение для доктора технических наук. "Что ему надо было, этому Кривошеину? - Гарри Харитонович почувствовал клокотание внутри от яростной ненависти. - Что я ему такого сделал? И за тему его голосовал, и родственника помог в лабораторию устроить... Сам не защищается, так другим завидует! Или это он за то, что я не сделал для него заказ по СЭД-2? Ну, да все равно - нету больше Кривошеина. Спекся. Вот так-то. В жизни в конечном счете выигрывает тот, кто переживает противника".

Хилобока порадовало нечаянное остроумие этой мысли. "Хм... Надо запомнить и пустить". Вообще следует заметить, что Гарри Харитонович был не так глуп, как могло показаться по его поведению. Просто в основу своего преуспевания в жизни он положил правило: с дурака меньше спрос. От него никто никогда не ждал ни дельных мыслей, ни знаний; поэтому в тех редких случаях, когда он обнаруживал знания или выдавал хоть скудненькие, но мысли, это казалось таким приятным сюрпризом, что сотрудники начинали думать: "Недооцениваем мы все-таки Гарри Харитоновича..." и стремились своим расположением исправить недооценку. Так проходили в сборник "Вопросы системологии" его статьи, от которых редакторы наперед не ждали ничего хорошего и вдруг обнаруживали в них крупицы смысла. Так же Гарри Харитонович сдавал темы заранее деморализованным его поведением и разговорами заказчикам. Вот только с докторской диссертацией вышла осечка... Ну ничего, он свое возьмет! , Гарри Харитоновича убаюкали приятные мысли и радужные надежды. Сейчас он спал крепко и без сновидений, как спали, наверно, еще в каменном веке.

Спал и счастливо улыбался во сне вернувшийся с ночного дежурства в городе милиционер Гаевой.

Поплакав от обиды на Кривошеина и на себя, уснула Лена.

Но не все спят... Успешно борется с дремой старшина милиции Головорезов, охраняющий лабораторию новых систем; он сидит на крыльце флигеля, курит, смотрит на звезды над деревьями. Вот в траве неподалеку что-то зашуршало. Он посветил фонариком: из лопухов на него смотрел красноглазый кролик-альбинос. Старшина кышкнул - кролик прыгнул в темноту. Головорезов не знал, какой это кролик.

Виктор Кравец все ворочался на жесткой откидной койке в одиночной камере дома предварительного заключения под .суконным одеялом, от которого пахло дезинфекцией. Он находился в том состоянии нервного возбуждения, когда невозможно уснуть.

"Как же теперь будет? Как будет? Выкрутится аспирант Кривошеин, или лаборатория и работа погибнут? И что я еще смогу сделать? Отпираться? Сознаваться? В чем? Гражданин следователь, я виноват в благих намерениях - в благих намерениях, которые ничему не помогли... Что ж, наверно, это жестокая вина, если так получилось. Все гнали: скорей-скорей! - овладеть открытием полностью, добраться до способа "с абсолютной надежностью". Я тоже, хоть и не сознавался себе в этом, ждал, что мы откроем такой способ... Эволюция каждую новую информацию вводила в человека постепенно, методом малых проб и малых отклонений, проверяла полезность ее в бесчисленных экспериментах. А мы - все в один опыт!

Надо было с самого начала выбросить из головы мысли о возможных социальных последствиях, работать открыто и спокойно, как все. В конце концов, люди не маленькие, должны сами понимать, что к чему. До всего мы дошли: что человек - сверхсложная белковая квантово-молекулярная система, что он - продукт естественной эволюции, что он - информация, записанная в растворе. Одно только упустили из виду: человек - это человек. Свободное существо. Хозяин своей жизни и своих поступков. И свобода его началась задолго до всех бунтов и революций, в тот далекий день, когда человекообразная обезьяна задумалась: можно залезть на дерево и сорвать плод, но можно и попробовать сбить его палкой, зажатой в лапе. Как лучше? Она неспроста задумалась, эта обезьяна: она видела, как в бурю обломившаяся ветка сбила плоды... Свобода - это возможность выбирать варианты своего поведения, ее исток - знание. С тех пор каждое открытие, каждое изобретение давало людям новые возможности, делало их все более свободными.

Правда, были и открытия (их немного), которые говорили людям: нельзя! Нельзя построить вечные двигатели первого и второго рода, нельзя превзойти скорость света, нельзя одновременно точно измерить скорость и положение электрона... Но наше-то открытие ничего не запрещает и ничего не отменяет, оно говорит: можно!

Свобода... Это не просто: осознать свою свободу в современном мире, умно и трезво выбирать варианты своего поведения. Над человеком тяготеют миллионы лет прошлого, когда биологические законы однозначно определяли поведение его животных предков и все было просто. И сейчас он норовит свалить свои ошибки и глупости на силу обстоятельств, на злой рок, возложить надежды на бога, на сильную личность, на удачу - лишь бы не на себя. А когда надежды рушатся, ищут и находят козла отпущения; сами же люди, возложившие надежды, ни при чем! В сущности, люди, идущие по линии наименьшего сопротивления, не знают свободы..."

Кружочек на двери камеры отклонился, пропустил лучик света; его заслонило лицо дежурного. Наверно, проверяет, не замыслил ли новый побег беспокойный подследственный? Виктор Кравец неслышно рассмеялся: что и говорить, кутузка - самое подходящее место для размышлений о свободе! Он с удовлетворением осознал, что, несмотря на все передряги, чувство юмора его еще не покинуло...

Дубль Адам-Геркулес сидел на скамье у троллейбусной остановки на опустевшей улице и вспоминал. Вчера, когда он шел с вокзала, размышлял о воздействии трех потоков информации (науки, жизни, искусства) на человека, возникала у него смутная, но очень важная идея. Перебили эти трое со своей дурацкой проверкой документов, чтоб им... Осталось ощущение, что приблизился к ценной догадке - лучше бы его не было, этого ощущения, теперь не успокоишься!

"Попробуем еще раз. Я обдумывал: какой информацией и как можно облагородить человека? Была у Кривошеина идея синтезировать рыцаря "без страха и упрека" - она перешла ко мне, отрекаться от нее нельзя... Я отбраковал информацию от среды и информацию от науки, потому что воздействие их на человека в равной мере может быть и положительное и отрицательное... Остался способ "чувства добрые лирой пробуждать" - Искусство. Верно, оно пробуждает. Только несовершенный инструмент лира: пока тренькает, человек облагорожен, а отзвучала - все проходит. Что-то остается, конечно, но мало, поверхностная память об увиденном спектакле или прочитанной книге... Ну хорошо, а если вводить в "мапщиу-матку" эту информацию при синтезе какого-то человека: скажем, записать в нее Содержание многих книг, показать отличные фильмы? То же самое будет, отложится содержание в поверхностной памяти - и все. Ведь книга-то не о нем!

Ага, об этом тоже я думал: между источником информации Искусства и приемником ее - конкретным человеком - есть какая-то прозрачная стенка. Что же это за стенка? Черт побери, неужели жизненный опыт всегда будет главным фактором в формировании личности человека? Нужно самому страдать, чтобы понять страдания других? Ошибаться, чтобы научиться правильно поступать? Как ребенку - надо обжечься, чтобы не тянуть пальцы к огню... Но ведь это очень тяжелая наука - жизненный опыт, и не каждый может ее одолеть. Жизнь может облагородить, но может и озлобить, оподлить; может сделать человека мудрым, но может и оболванить..."

Он закурил и принялся расхаживать около скамейки по тротуару.

"Информация Искусства не перерабатывается человеком до конца, до решения на ее основе своих задач в жизни. Постой! Информация не перерабатывается до решения задачи... это уже было. Когда было? Да в начале опыта: первоначальный комплекс "датчики - кристаллоблок - ЦВМ-12" не усваивал информацию от меняет Кривошеина - все равно! И тогда я применил обратную, связь!"

Теперь Адам уже не ходил, а бегал по заплеванному тротуару от урны до фонарного столба.

"Обратная связь, будь она неладна! Обратная связь, которая увеличивает эффективность информационных систем в тысячи раз... Вот почему "стенка", вот почему мала эффективность Искусства - нет обратной связи между источником и приемником информации. Есть, правда, кое-что: отзывы, читательские конференции, критические нахлобучки, но это не то. Должна быть непосредственная техническая обратная связь, чтобы изменять вводимую в человека информацию Искусства применительно к его индивидуальности, характеру, памяти, способностям, даже внешности и анкетным данным. Таким способом можно проигрывать в процессе синтеза его по-о ведение в критических ситуациях (пусть сам ошибается, учится на ошибках, ищет верные решения!), раскрыть перед ним его - а не выдуманного героя - душевный мир, способности, достоинства и недостатки, помочь ему понять и найти себя... И тогда эта великая информация станет его жизненным опытом наравне с житейской, станет для него обобщенной истиной наравне с научной. Это будет уже какое-то иное Искусство - не писательское, не актерское, не музыкальное, - а все вместе, выраженное в биопотенциалах и химических реакциях. Искусство Синтеза Человека!"

Внезапно он остановился. "Да, но как это осуществить в "машине-матке"? Как наладить в ней такую обратную связь? Не просто... Ну, да - опыты, опыты, опыты - сделаем! Смогли же мы построить обратную связь между блоками комплекса. Главное - есть идея!.."

Вано Александрович Андросиашвили тоже не спал на своей подмосковной даче. Он стоял на веранде, слушал шорох ночного дождика... Сегодня на заседании кафедры обсуждали итоги работы аспирантов. В наименее выгодном свете предстал аспирант Кривошеин: за год он не сдал ни одного кандидатского экзамена, лекции и лаборатории посещал последнее время очень редко, тему для кандидатской диссертации еще не выбрал. Профессор Владимир Вениаминович Валерно высказал мнение, что человек напрасно занимает аспирантское место, получает стипендию и что недурно освободить вакансию для более прилежного аспиранта. Вано Александрович решил было отмолчаться, но не сдержался и наговорил Владимиру Вениаминовичу много резких и горячих слов о косности в оценке работ молодых исследователей, о пренебрежении... Валерно был ошеломлен, а сам Андросиашвили чувствовал сейчас себя неловко: Владимир Вениаминович, в общем, таких упреков не заслужил.

Вано Александрович не один вечер размышлял над фактом чудесного исцеления аспиранта после удара пудовой сосулькой, припоминал разговор с ним об управлении обменом веществ в организме и пришел к выводу, что Кривошеин открыл и привил себе свойство быстрой регенерации тканей, присущее в природе только простейшим кишечнополостным. Его мучило, что он не в силах понять, как тот сделал такое. Он ждал, что Кривошеин все-таки придет и расскажет; Вано Александрович готов был забыть обиду, дать обет молчания, если понадобится, только бы узнать! Но Кривошеин молчал.

Сейчас Андросиашвили досадовал на себя, что вчера во время вызова к милицейскому телевидеофону не разузнал, почему и за что задержали аспиранта. "Он что-то натворил? Но когда он успел: еще утром он заходил на кафедру сообщить, что улетит на несколько дней в Днепровск! Вторая тайна Кривошеина..." - профессор усмехнулся. Но беспокойство не проходило. Хорошо, если вышло недоразумение, а если там что-то серьезное? Что и я говори, а Кривошеин - автор и носитель важного открытия о человеке. Это открытие не должно пропасть.

"Мне надо вылететь в Днепровск", - неожиданно возникла в голове мысль. Гордая кровь горца и члена-корреспондента вскипела: он, Вано Андросиашвили, помчится выручать попавшего в сомнительную переделку аспиранта! Аспиранта, которого он из милости взял на кафедру и который глубоко оскорбил его своим недоверием!

"Цхэ, помчится! - Вано Александрович тряхнул головой, смиряя себя. - Во-первых, ты, Вано, не веришь, что Кривошеин совершил какое-то преступление - не такой он человек. Там либо беда, либо недоразумение. Надо выручать. Во-вторых, ты мечтал о случае завоевать его доверие, сблизиться с ним. Это именно тот случай. Возможно, у него есть серьезные основания таиться. Но пусть не думает, что Андросиашвили человек, на которого нельзя положиться, который отшатнется из мелких побуждений. Нет! Конечно, я и в Днепровске не стану выспрашивать его - захочет, сам расскажет. Но это открытие надо беречь. Оно выше моего самолюбия".

Вано Александровичу стало легко и покойно на душе оттого, что он преодолел себя и принял мудрое решение...

Аспирант Кривошеин тоже не спал. Он продолжал читать дневник.

    Глава вторая

По учению Будды, чтобы избавиться от страданий, следует избавиться от привязанностей. Пусть мне укажут, от каких привязанностей надо избавиться, чтобы перестал болеть глазной зуб. И скорее!"

К. Прутков-инженер, мысль без номера

"5 января. Вот и я оказался в положении человека-черновика для более совершенной копии. И хоть я сам создатель копии - приятного мало.

- А интересный у тебя племянник, - сказала мне Лена, после того как я познакомил их на новогоднем вечере. - Симпатичный.

Вернувшись домой, я целый час рассматривал себя в зеркало: картина унылая... И разговаривать он ловок, куда мне до него.

Нет, Кравец Виктор ведет себя с Леной по-джентльменски. То ли прежние воспоминания действуют, то ли чувствует свои возможности по части покорения сердец, но внешне он к ней равнодушен. А если бы постарался - не видать мне Ленки.

...Когда мы с ним идем по Академгородку или по институтскому парку, встречные девушки, которые раньше еле кивали мне, громко и радостно здороваются:

- Здрасьте, Валентин Васильевич! - а вами проникновенно косятся на незнакомого парня рядом со мной.

А как он ходит на лыжах! Вчера мы втроем отправились за город, так он и Лена оставили меня далеко позади.

А как он танцевал на новогоднем балу!

Даже секретарша Ниночка, которая раньше и дорогу-то к флигелю не знала, теперь нет-нет да и занесет мне какую-нибудь бумагу из приемной.

- Здрасьте, Валентии Васильевич! Здравствуйте, Витя... Ой, как у вас здесь интересно, одни трубки!

Словом, теперь я ежедневно наблюдаю не только себя, какой я есть, но и себя, каким я мог бы быть, если бы не... если бы не что? Не голодовки во время войны и после, не фамильное сходство с не весьма красивым - увы! - родителем ("Весь в батю, мордастенький!" - умилялись, бывало, родственники), не ухабы на жизненном пути, не столь нездоровый образ жизни: лаборатория, библиотека, комната, разговоры, размышления, миазмы реактивов - и никакой физической нагрузки. Право же, я не стремился стать некрасивым, толстым, сутулым тугодумом - так получилось.

По идее, я должен гордиться: переплюнул природу! Но что-то мешает...

Нет, все-таки эта идея ущербна. Допустим, мы доведем способ управляемого синтеза до кондиции. Будут получаться великолепные люди: сильные, красивые, одаренные, энергичные, знающие - ну, такие хозяева жизни с плаката "Вклад в сберкассе мы хранили - гарнитур себе купили!". А те, с которых их будут воспроизводить, - выходит, черновики, набросанные жизнью?

За что же их-то унижать? Хороша "награда за жизнь": сожаление о своем несовершенстве, мысли, что никогда не станешь совершенным потому, что вместо налаженного производства тебя произвела на свет обыкновенная мама! Выходит, что наш способ синтеза человека все-таки противостоит людям? И не только скверным - всем, ибо каждый из нас в чем-нибудь несовершенен. Выходит, и хорошим, но обыкновенным (не искусственным) людям придется потесниться в жизни?

(Во! Вот такой ты, Кривошеин, и есть - толстошкурый... Пока самого за живое не возьмет, ничего не доходит. "Хоть кол на голове теши", - как говаривал батя. Ну ладно: неважно, как дошло, - главное, что дошло.)

Есть над чем задуматься... Пожалуй, все человеческие изъяны имеют общую природу - это перегибы. Взять, например, хорошее, приятное в общежитии качество характера: простодушие. Оно заложено в нас с детства. Но не дотянула природа, подгадило воспитание, жизненная обстановка не так сложилась - и вместо простодушия получилась дремучая глупость. Вместо разумной осторожности таким же манером получается трусость, вместо необходимой в жизни уверенности в себе- ложная самоуверенность, вместо прямоты и здорового скептицизма - цинизм, вместо трезвой дерзости - наглость, беспробудное хамство, вместо ума - хитрость.

За многими словами прячем мы свое бессилие перед несовершенством людей: за шутливыми ("медведь на ухо наступил", "нянька уронила"), за наукообразными ("анемия", "деградация личности", "комплекс неполноценности"), за житейскими ("это ему не дано", "этим он одарен")... Раньше считали: "дар божий", в наш материалистический век "дар природный", а в сущности, один черт, все равно человек не властен. У одних есть, у других нет.

А можно догадаться, почему "не дано". В первобытной жизни и в прочих общественных формациях совершенство человека было не обязательно. Живешь, работать и размножаться можешь, ловчить умеешь - и ладно! Только сейчас, когда в наши представления вошла не утопическая, а конструктивная идея коммунизма - вырабатываются настоящие требования к Человеку. Мы примеряем людей к этой прекрасной идее - и больно стало замечать то, на что раньше не обращали внимания..."

"8 января. Изложил свои мысли Кравцу.

- Хочешь применить способ синтеза к обычным людям? - сделал быстрый вывод смышленый дубль-3.

- Да. Но как? - я поглядел на него с надеждой: а вдруг он и это знает?

Он понял мой взгляд и рассмеялся.

- Не забывай, что я - это ты. По уровню знаний, во всяком случае.

- Но, может, ты лучше знаешь, что это за жидкость? - я показал на бак. - Ведь ты вышел из нее, как... как Афродита из морской пены. Ее состав и прочее?

- В двух словах?

- Можно в трех.

- Пожалуйста. Эта жидкость - человек. Ее состав - состав человеческого тела. Кроме того, эта жидкость - квантово-молекулярная биохимическая вычислительная машина с самообучением и огромной памятью, в каждой молекуле жидкости есть некая своя информация... То есть, как ни верти, жидкость "машины-матки" - это просто человек в жидкой фазе. Можешь делать из этого факта научные, практические и организационные выводы.

Чувствовалось, что новая проблема занимает его не столь живо, как меня. Я попытался подогреть его воображение.

- Витек, а что, если этот способ будет именно "то"? Ведь он для обычных людей, а не...

- Иди ты к...! (Ай-ай, а еще искусственный человек!) Я решительно отказываюсь рассматривать нашу работу с позиций "то - не то" и приверженности к клятве, которую я не давал! В наше время надо спокойней относиться к клятвам! (Ну, если это называется спокойное отношение...) Ты хочешь применить открытие к преобразованию людей?

- В ангелов... - наподдал я еще.

- К чертям собачьим ангелов! Информационные преобразования "хомо сапиенс" - и все! В таком академическом плане и давай рассматривать проблему!

Я впервые наблюдал, как он вышел из себя... в меня. Как ни старайся, а кривошеинская натура себя оказывает. Но главное: он завелся. Это самое необходимо, когда начинаешь новое исследование - завестись, почувствовать злость к работе.

В результате шестичасового разговора с перерывом на обед мы сделали четыре шага в осмыслении новой проблемы.

Шаг первый. Искусственные и естественные люди, судя по всему (ну, хотя бы по тому, что обычная пища не яд для дублей), биологически одинаковы. Следовательно, все, что делает "машина-матка" с дублями, можно в принципе (если отвлечься от трудностей технической реализации, как пишут в статьях) распространить на обычных людей.

Шаг второй. "Машина-матка" выполняет команды по преобразованию в баке без каких-либо механических приспособлений и контрольных устройств. Следовательно, сама жидкость есть и контрольно-управляющая схема и исполнительный биохимический механизм; она осуществляет в баке, как сказали бы биологи, управляемый обмен веществ..."

- Ах, черти! - пробормотал аспирант и нервно закурил.

"...или точнее: преобразует внешнюю информацию в структурные записи в веществе: органические молекулы, клетки, тельца, ткани...

Шаг третий. Как в принципе можно преобразовать человека в "машине-матке"? Искусственный дубль зарождается в ней как продолжение и развитие машинной схемы. На прозрачной стадии он уже ощущает и осознает себя как человек, но активно действовать не может (опыт с Адамом и подтверждение Кравца). Затем дубль овеществляется до непрозрачной стадии, отключается от жидкой схемы "машины-матки" (или схема от него), овладевает собой и вылазит из..; нет-нет, надо академически! - отделяется от машины. С обычным человеком следует, видимо, поступать в обратном порядке, то есть прежде всего "включить" его в схему машины. Технически: погрузить человека в жидкость.

Шаг четвертый. Но включится ли человек в схему "машины-матки"? Ведь требуется ни мало ни много, как - я все-таки достаточно знаком с нейрофизиологией, Эшби читал - полный контакт всей нервной сети человека с жидкостью; а наши проводники-нервы уже изолированы от внешней среды кожей, тканями, костями черепа. Чтобы добраться до них, жидкость-схема должна проникнуть внутрь человека...

Мы рассудили, что она может проникнуть. Ведь человек - это раствор. Только не водный раствор (иначе бы люди растворялись в воде); свободной воды в человеке не так много. Это количественный анализ затуманивает все дело, проклятый гипноз чисел, когда, разложив живую ткань, мы получаем убедительные цифры: воды 75 процентов, белков 20 процентов, жиров 2 процента, солей 1 процент и так далее. Человек - биологический раствор, все составляющие существуют в нем в единстве и взаимосвязи. Есть в теле "жидкие жидкости": слюна, моча, плазма крови, лимфа, желудочный сок - их можно налить в пробирку. Другие жидкости наполняют клеточные ткани: мышцы, нервы, мозг - каждая клетка сама по себе пробирка. Биологические жидкости даже кости пропитывает, как губку... Так что, несмотря на отсутствие подходящей посуды, у человека гораздо больше оснований считать себя жидкостью, чем, скажем, у сорокапроцентного раствора едкого натра.

Если быть более точным: человек- это информация, записанная в биологический раствор- Начиная с момента зачатия, в этом растворе происходят превращения, формируются мышцы, внутренности, нервы, мозг, кожа. То же самое - только быстро и по-иному - делается в биологической жидкости "машины-матки". Так что, с какой стороны ни взгляни, эти две жидкости очень родственны, и взаимопроникновение их вполне возможно...

Как нам ни хотелось каждую мысль и каждую догадку немедленно проверить в "машине-матке", но мы превозмогли себя и весь день занимались теорией. Хватит играть со случаем, надо все продумать наперед.

Итак, прежде всего включиться".

"1 февраля. Ах, как хороши были теории, которые мы подводили под то, что уже сделано! Игра в кубики, арифметика "то - не то"- приятно вспомнить, как все гладко получалось... Построить теорию, с помощью которой можно достичь новых результатов, куда сложнее.

Пока что теоретически осмысленная жидкость (жидкая схема) в баке ведет себя как вульгарная вода. Только что погуще.

Надо ли писать, что на следующий день мы прибежали в лабораторию с утра пораньше, что, замирая и предвкушая, сунули в бак кончики указательная пальцев - "включились". И ничего. Жидкость была ни теплой, ни холодной. Простояли так около часа: никаких ощущений, никаких изменений.

Надо ли описывать, как мы купали в жидкости последних двух кроликов, пытаясь включить их в машину? "Машина-матка" не подчинялась даже команде "Нет!" и не растворяла их. Кончилось тем, что кроли нахлебались, а откачать их мы не смогли.

Надо ли упоминать, что мы опускали в жидкость проводники и смотрели на осциллографе колебания плавающих потенциалов? Колеблются потенциалы, кривая похожа на зубчатую электроэнцефалограмму. И что?

Вот так всегда... Будь я новичком, я бы уже спасовал".

"6 февраля. Опыт: я опустил в жидкость палец, Кравец надел "шапку Мономаха" и стал своим пальцем касаться разных предметов. Я чувствовал, какую поверхность он трогает! Вот что-то теплое (батарея отопления), вот холодное и мокрое (он сунул палец под кран)...

Значит, палец-то мой включился?! Машина через него передает мне внешнюю информацию ощущений... Да, но это не те ощущения. Мне нужны сигналы {пусть в ощущениях) работы жидкой схемы в баке!"

"10 февраля. Если долго держать руку в жидкости и сосредоточиться, то чувствуешь очень слабое зудение и покалывание в коже... Может, это самовнушение? Очень уж неуловимо слабо".

"15 февраля. Маленький, невинный, пустяковый результатик. По масштабам он уступает даже изготовлению кроликов. Просто я сегодня порезал мякоть левой ладони и залечил порез.

- Понимаешь, - задумчиво сказал утром Кравец, - Чтобы было ощущение работы (жидкой схемы), она должна работать. А над чем ей, простите, работать? Зачем ей "включаться" в тебя, в меня, в кроликов? Все в нас уже сделано, все находится в информационном равновесии.

...Не знаю, действительно ли я сообразил быстрее его, что надо делать дальше (льщу себя этим), или ему просто не захотелось делать себе больно. Но опыт начал я: нарушил ииформационное равновесие в своем организме.

Скальпель был острый, по неопытности я распахал себе мясо до самой кости. Кровь залила руку. Опустил ладонь в бак: жидкость вокруг начала густо багроветь. Боль не исчезала.

- Шапку надень, шапку! - закричал Кравец.

- Какую шапку, зачем? - от боли и вида крови я не очень хорошо соображал.

Тогда он напялил мне на голову "шапку Мономаха", защелкал тумблерами - и боль сразу исчезла; через несколько секунд жидкость очистилась от крова. Кисть охватило какое-то сладкое зудение - и началось чудо: на моих глазах кисть становилась прозрачной!

Сначала показались красные жгуты мышц. Через минуту они расплылись, сквозь красноватое желе стали просвечивать белые костяшки пальцев. Возле сухожилий запястья быстро утолщался и опадал, проталкивая кровь, сиреневый сосуд.

Мне стало страшно, я выдернул руку из бака. Сразу - боль. Кисть была цела, только блестела, как смазанная;

с прозрачных пальцев стекали тяжелые капли. Я попробовал пошевелить пальцами - они не слушались. И вдруг я заметил, что кончики пальцев каплевидно утолщаются... Это было совсем страшно.

- Опусти обратно, руку потеряешь! - заорал Кравец.

Я опустил, сосредоточил все внимание на порезе. Сладко ныло именно там. "Да, машина... то...то..." - поощрял я. Зудение постепенно ослабевало - и кисть снова становилась непрозрачной! Я, с облегчением выдохнув воздух, вытащил ее: пореза уже не было, лишь на его месте вздулся красно-синий шрам. В трещинах выступили прозрачные капельки сукровицы. Шрам нестерпимо саднил и чесался. Наверно, это было еще не все. Я снова опустил руку в жидкость... Снова - прозрачность, зудение, "то, машина... то...". Наконец зудение исчезло, кисть стала непрозрачной.

Весь опыт длился двадцать минут. Сейчас я и сам не смог бы указать место, где полоснул себя скальпелем.

Надо разобраться... Самое интересное, что мне не понадобилось внушать "машине-матке" специальную информацию: как залечивать порез - да я и не мог ее внушить. Возможно, и мои поощрения "то... то..." были излишни: ощущение боли и без того породило в моем мозгу довольно красноречивые биотоки.

Выходит, "машину-матку" включает в человека сигнал о нарушении информационного равновесия в системе. Но таким сигналом может стать не только боль: волевая команда изменить что-то в себе, неудовлетворенность ("не то"). А далее можно управлять ощущениями.

Пустяковый, неэффективный опыт в сравнении со всем прочим. Ведь порез можно было залить йодом, перебинтовать - зажило бы и так...

Самый главный опыт из всего, что достигли за год работы! Теперь открытие может быть применено не только для синтеза и усовершенствования искусственных дуб-лея, а для преобразования сложной информационной системы, заключенной в сложнейший биологический раствор, которую мы упрощенно называем "человек". Преобразование любого человека!"

"20 февраля. Да, жидкая схема включается в организм человека и но волевой команде. Сегодня я таким способом снял с левой руки волосяную растительность по самый локоть. Погрузил руку в бак, надел "шапку". Команда "Не то!", сосредоточенная на волосах. Покалывание и зудение усилились. Кожа стала прозрачной. Через минуту волосы растворились.

Кравец по этой методе за пять минут отрастил на мизинце и указательном пальце ногти длиной в два сантиметра. Окунул в жидкость обе ладони и превратил обычный узор кожи на подушечках пальцев в нечто похожее на "елочку" протектора автомобильной шины. Потом он попробовал восстановить прежний узор, но позабыл, каков у него был раньше.

Теперь понятно, почему у нас не получилось с кроликами - ведь у них нет сознания, нет воли, нет неудовлетворенности собой. Этот способ для человека. И только для человека!"

Далее аспирант Кривошеин читал бегло, для запоминания. Он листал страницы дневника и будто фотографировал их своей памятью. Ему все было ясно: Кривошеин и Кравец другим путем пришли к тому же, что и он, - к управлению обменом веществ в человеке. Только при помощи машины.

И это очень важно, что при помощи машины: теперь его открытие не уникум, не вид уродства, а знание, как преобразовать себя. Мало иметь способ преобразования - надо располагать полной информацией о человеческом организме. У них ее нет и не могло быть. А его "знание в ощущениях" теперь можно записать в "машину-матку" и через нее передать всем. Каждому человеку. И каждый человек потом приобретет неслыханное могущество.

Аспирант мечтательно смежил глаза, откинулся на стуле... Уж что там: борьба с болезнями - о них скоро забудут! Человеку станут и без машин подвластны все стихии.

...Синие глубины океанов, куда не опуститься без водолазного костюма, без батискафа. И человек-дельфин, отрастивший себе жабры и плавники, сможет наслаждаться водной стихией, жить в ней, работать, путешествовать.

...Потянет в воздух - можно вырастить себе крылья, летать, парить орлом в теплых воздушных потоках.

...Враждебные чужие планеты: с ядовитой атмосферой из хлорных газов, раскаленные зноем солнца и жаром неостывшей магмы или замороженные космическим холодом, зараженные смертоносными бациллами. И человек сможет жить там вольно, как на Земле, без скафандра и биологической защиты: ему понадобится лишь перестроить свой организм на окисление хлором вместо кислорода или, может быть, заменить обычный белок в теле кремнийорганическим.

Ведь в человеке не главное, что он дышит кислородом. И руки-ноги - не главное. Можно завести жабры, крылья, плавники, дышать фтором, заменить белок кремнийорганикой - и остаться человеком. А можно иметь нормальные конечности, белую кожу, голову и документы - и не быть им!

- Да, но... - Кривошеин в задумчивости облокотился о стол. Взгляд его снова упал на записи своего оригинала.

"...- Исчезнут болезни и уродства, не страшны раны, отравления. Каждый сможет стать сильным, смелым, красивым, сможет мобилизовать ресурсы организма, чтобы выполнить работу, которая раньше казалась непосильной. Люди будут как боги!.. Ну, что ты улыбаешься мудрой улыбкой? Это ведь в самом деле тот способ безграничного совершенствования человека!

- Мудрый я, вот и улыбаюсь, - ответствовая холодно Кравец. - Ты опять залетаешь. Не только такое может быть.

- Да брось ты! Разве каждый человек не стремится стать лучше, совершеннее?

- Стремится, - в меру своих представлений о хорошем и совершенном. Могут, например, из данного способа возникнуть "косметические ванны Кривошеина".

- Какие еще ванны?

- Ну, такие... по пять рублей за сеанс. Приходит гражданочка, разоблачается за ширмой, погружается в биологический раствор. Оператор - какой-нибудь там Жора Шерверпупа, бывший парикмахер, - водружает на себя "шапку Мономаха", склоняется: "Чего изволите?" - "Тапереча я хочу под Брйджит Бардо, - заказывает клиентка. - Только чтоб трошки пышнее и чернявая. Мой Вася уважает, когда чернявая..." Что кривишься? Еще и на чай Жоре даст. А клиенты мужеска пола будут трансформироваться под супермужчину Жана Маре или северных красавцев Олегов Стриженовых. А в следующем сезоне пойдет мода на Лоллобриджид и Виталиев Зубковых, как нынче на их открытки...

- Но можно же задать "машине-матке" какой-то нижний предел отбора информации... какой-то там фильтр по отбраковке пошлости и глупости. Или задать жесткую программу...

- ...которая одновременно с формулами впихивала бы в массового потребителя богатое внутреннее содержание? А если он не пожелает? Имеет он право не желать за свои деньги? "Что я - ненормальная какая, - заверещит та же дамочка, - что вы хотите меня исправлять? Сами вы придурки жизни!" Понимаешь, железобетонность позиции пошляка и обывателя в том и состоит, что они считают нормой именно свое поведение.

- Но можно сделать так, что оно не будет нормой для "машины-матки".

- Гм... Предлагаю произвести простой опыт. Сунь, будь добр, в жидкость палец.

- Какой?

- Какой не жалко.

Я опустил в жидкость безымянный палец. Дубль надел "шапку", отошел к медицинскому шкафчику.

- Внимание!

- Ой, что ты делаешь?! - я выдернул палец. На нем был порез, из него сочилась кровь.

Кравец Виктор пососал свой безымянный, потом вытер кровь со скальпеля.

- Понял теперь? Для машины нет и не может быть нормы поведения. Ей на все наплевать, что прикажут, то и делает...

Мы залечили порезы.

Спустил меня Кравец с небес на землю - кувырком по ступенькам. Мечтательный мы народ, изобретатели. И Эдисон, наверно, думал, что по его телефону люди будут сообщать друг другу только приятные и нужные сведения, а уж никак не сплетничать, доносить анонимно или вызывать потехи ради "Скорую помощь" к абсолютно здоровым знакомым... Все мы так, мечтаем о хорошем, а когда жизнь выворачивает идею изобретения наизнанку, хлопаем себя по бокам, как лесорубы на морозе: что ж это вы, люди, делаете?!

Проклятие науки в том, что она создает способы - и ничего более. Вот и у нас будет просто "способ преобразования информации в биологической системе". Можно обезьяну превратить в человека. Но и человека в обезьяну - тоже.

Но нельзя, нельзя, нельзя, думать, что и после нашего открытия все будет как было! Не для науки - для жизни нельзя. Наше открытие именно. для жизни: оно не стреляет, не убивает - оно создает. Возможно, мы не там ищем - не в свойствах машины дело, а в свойствах человека?"

Аспирант Кривошеин дочитывал дневник под, внутренний аккомпанемент этих тревожных мыслей. Неужели напрасно надсаживались - их открытие пришло раньше времени и оно может выстрелить по людям? В Москве он мало задумывался над, этим: открытие только в нем, ни к кому оно более не относится - знай исследуй да помалкивай... Правда, после купанья в бассейне реактора ему очень хотелось поделиться своими знаниями и переживаниями с Андросиашвили, и с ребятами в общежитии: радиацию и лучевую болезнь можно преодолеть! Но это его знание относилось к войне...

"Из-за подонков! - Кривошеина охватила ярость. - Из-за подонков, которых, может, один на тысячу и для которых услужливая проститутка Наука готовит способы взрывать города и уничтожать народы! Всего лишь способы. Черт, начать искоренять этих гадов по-мокрому, что-ли? Никто меня не поймает, не подстрелит... И сам пойду дорогой подонков? Нет. Это тоже "не то.

Аспирант закрыл тетрадь, поднял глаза. Настольная лампа горела, ничего не освещая. Было светло. За окном желтые одинаковые морды домов Академгородка среди зелени смотрели на невидимое солнце; казалось" стадо домов сейчас побредет за светилом. Чясы показывали половину восьмого утра.

Кривошеин закурил, вышел на балкон. На остановке троллейбуса внизу накапливались люди. Широкоплечий мужчина в синем плаще все прохаживался под деревьями. "Ну и ну! - подивилься его выносливости Кривошеин. - Ладно. Надо спасать, то, что еще можно спасти".

Он вернулся в комнату, разделся, принял холодный душ. Вернулась бодрость. Потом раскрыл платяной шкаф, критически переворошил небогатый запас одежды. Выбрал украинскую рубаху с вышитым воротником и тесемками, надел. С сомнением осмотрел поношенный синий костюм - вздохнул, надел и его.

Затем аспирант четверть часа потренировался перед зеркалом и вышел из квартиры.

    Глава третья

- Эй, стойте! Не будьте ослом! - Легко сказать... - пробормотал осел и пустился прочь.

Современная сказка

Человек в плаще заметил Кривошеина, повернулся к нему всем корпусом, посмотрел в упор.

"Господи, что за примитив-детектив! - возмутился Кривошеин. - Нет бы следить за моим отражением в витрине или прикрыться газетой - пялится, как неандерталец на междугородний автобус! Инструкций у них нет, что ли? Читали бы хоть комиксы для повышения квалификации. Раскроешь с такими преступление, как же!"

Его разобрало зло. Он подошел вплотную к человеку.

- Послушайте, почему вас не сменяют? Разве на сыщиков не распространяется закон о семичасовом рабочем дне?

Тот удивленно поднял брови.

- Валя... - услышал аспирант мягкий баритон. - Валентин... разве ты меня не узнаешь?

- Гм... - Кривошеин заморгал, вгляделся и присвистнул. - Так это же... стало быть, вы дубль Адам-Геркулес? Вот оно что! А я-то думал".

- А вы выходит, не Кривошеин? То есть Кривошеин, но... из Москвы?

- Точно. Ну, здравствуйте... здравствуй, Валька-Адам, пропавшая душа!

- Здравствуй.

Они стиснули друг другу руки. Кривошеин рассматривал обветренное загорелое лицо Адама: черты его были грубы, но красивы. "Все-таки хорошо Валька постарался, смотри-ка!" Только в светлых глазах за выгоревшими ресницами пряталась робость.

- Много теперь будет Кривошеиных Валентинов Васильевичей.

- Можешь звать меня Адамом. Я возьму себе это имя.

- Где же ты был, Адам?

- Во Владивостоке, господи... - тот усмехнулся, как бы сомневаясь в своем праве шутить. - Во Владивостоке и около.

- Ну? Здорово! - Кривошеин с завистью посмотрел на него. - Монтировал в портах оборудование?

- Не совсем. Взрывал подводные скалы. Вот... вернулся работать.

- А не страшно?

Адам прямо посмотрел на Кривошеина.

- Страшно, но... понимаешь, есть идея. Попробовать вместо синтеза искусственных людей преобразовывать в "машине-матке" обычных. Ну... погружаться в жидкость, воздействовать внешней информацией... наверно, можно, а?

Адам все-таки робел, понимал, что робеет, и досадовал, что из-за этого выношенная им идея выразилась так нескладно.

- Хорошая идея, - сказал аспирант. Он с новым любопытством поглядел на Адама. "В сущности, не такие мы и разные. Или это внутренняя логика открытия?" - Только уже было, Валь. Погружали они в нашу родную стихию различные части тела. Кажется, уже погружались и целиком.

- И получается?

- Получается... только с последним опытом еще не ясно.

- Так это же здорово! Понимаешь... ведь это... тогда можно устроить ввод информации Искусства в человека с отбором по принципу обратной связи... - И Адам, все так же сбиваясь и робея, изложил Кривошеину свои мысли об облагораживании человека искусством.

Но аспирант понял.

- "...Мы должны в своей работе исходить из того, что человек стремится к лучшему, - с улыбкой процитировал он запись из дневника Кривошеина, - из того, что никто или почти никто не хочет сознательно делать подлости и глупости, а происходят они от непонимания. В жизни все сложно, не сразу разберешь, скверно ты поступаешь или нет; это я и по себе знаю. И если дать человеку ясную и применимую к его психике, к его делам и поступкам информацию - что хорошо, что скверно, что глупо - и ясное понимание того, что любая его подлость или глупость рано или поздно по закону большого счета обернется против него же, тогда ни его, ни за него можно не опасаться. Такую информацию можно вводить и в "машину-матку"..."

- Как, и это уже было? - удивился Адам.

- Нет. Было лишь смутное понимание, что это нужно. Что без такой информации все остальное не имеет смысла... Так что твоя идея очень кстати. Она, как выражаются в академических кругах, заполняет пробел... Послушай! - вдруг взъярился Кривошеин. - И ты с такой идеей ходил за мной, как сыщик, слонялся под окнами! Не мог окликнуть или войти в квартиру?

- Понимаешь... - замялся Адам, - я ведь думал, что ты - это он. Проходишь мимо, не замечаешь, не признаешь. Подумал: не хочет видеть. У нас с ним тогда такое вышло... - Он опустил голову.

- Да... И в лаборатории не был?

- В лаборатории? Но ведь у меня нет пропуска. А документы - Кривошеина, там их знают.

- А через забор?

- Через забор... - Адам смущенно повел плечами: ему эта мысль и в голову не пришла.

- Человек вырабатывает небывалой дерзости замыслы и идеи, а в жизни... боже мой! - Кривошеин неодобрительно покачал головой. - Избавляться надо от этой гаденькой робости перед жизнью, перед людьми - иначе пропадем. И работа пропадет... Ну ладно, - он протянул ему ключи, - иди располагайся, отдыхай. Всю ночь вокруг да около бродил, надо же!

- А где... он?

- Хотел бы я сам знать: где он, что с ним? - Аспирант помрачнел. - Попробую выяснить все. Позже увидимся. Пока, - он улыбнулся. - Все-таки здорово, что ты приехал.

"Нет, человека не так просто сбить с пути! - мысленно приговаривал Кривошеин, направляясь к институту. - Великое дело, большая идея могут подчинить себе все, заставят забыть и об обидах, и о личных устремлениях, и о несовершенстве... Человек стремится к лучшему, все правильно!"

Мимо мчались переполненные утренние троллейбусы и автобусы. В одном из них аспирант заметил Лену: она сидела у окна и рассеянно смотрела вперед. Он остановился на секунду, проводил ее взглядом. ."Ах, Ленка, Ленка! Как ты могла?" Чтение дневника произвело на аспиранта действие, которое не произвело бы ни на кого другого: он будто прожил этот год в Диепровске. Сейчас он был просто Кривошеин - и сердце его защемило от воспоминания об обиде, которую ему .(да, ему!) нанесла эта женщина.

"...Я знаю, к чему идут наши исследования, не будем прикидываться: мне лезть в бак. Мы с Кравцом производим мелкие поучительные опыты над своими конечностями, я недавно даже срастил себе жидкой схемой порванную давным-давно коленную связку и теперь не прихрамываю. Все это, конечно, чудо медицины, но мы-то замахнулись на большее - на преобразование всего человека! Здесь мельчить нельзя, так мы еще 20 лет протопчемся около бака. И лезть именио мие, обычному естественному человеку, - Кравцу в баке уже делать нечего.

В сущности, предстоит испытать не "машину-матку" - себя. Все наши знания и наши приемы слова доброго не стоят, если у человека не хватит воли и решимости подвергнуть себя информационным превращениям в жидкости.

Конечно, я не вернусь из этой купели преобразившимся. Во-первых, у нас нет необходимое информации для основательных переделок организма и интеллекта человека, а во-вторых, для начала этого и не надо: достаточно испытать полное включение в "машину-матку", доказать, что это, возможно, не опасно, - ну, и что-то в себе изменить. Так сказать, сделать первый виток вокруг Земли.

А это возможно? А это не спасло? Вернусь ли я из "купели", с орбиты, с испытаний - вернусь? Сложная штука "машина-матка" - сколько нового в ней открыли, а до конца ее не знаем... Что-то мне не по себе от блестящей перспективы наших исследований.

Мне сейчас самое время жениться, вот что. К черту осторожные отношения с Ленкой! Она мне нужна. Хочу, чтобы она была со мной, чтобы заботилась, беспокоилась и ругала, когда поздно вернусь, но чтобы сначала дала поужинать. И (поскольку с синтезом дублей уже все ясно) пусть новые Кривошеины появляются на свет не из машины, а благодаря хорошим, высоконравственным взаимоотношениям родителей. И пусть осложняют нам жизнь - я "за"! Женюсь! Как мне это раньше в голову не пришло?

Правда, жениться сейчас, когда мы готовим этот эксперимент... Что ж, в крайнем случае останется самая прочная память обо мне: сын или дочь. Когда-то люди уходили на фронт, оставляя жен и детей, - почему мне нельзя поступить так сейчас?

Возможно, это не совсем благонамеренно: жениться, когда есть вероятность оставить вдову. Но пусть меня осудят те, кто шел или кому идти на такое. От них я приму".

"12 мая.

- Выходи за меня замуж, Ленка. Будем жить вместе. И пойдут у нас дети: красивые, как ты, и умные, как я. А?

- А ты действительно считаешь себя умным?

- А что?

- Был бы ты умный, не предложил бы такое.

- Не понимаю...

- Вот видишь. А еще рассчитываешь на умных детей.

- Нет, ты объясни: в чем дело? Почему ты не хочешь выйти за меня?

Она воткнула в волосы последнюю шпильку и повернулась от зеркала ко мне.

- Обожаю, когда у тебя так выпячиваются губы. Ах ты мой Валька! Ах ты мой рыжий! Звачит, у тебя прорезались серьезные намерения? Ах ты моя прелесть!

- Подожди! - я высвободился. - Ты согласна выйти за меня?

- Нет, мой родненький.

- Почему?

- Потому что разбираюсь в семейной жизни чуть больше тебя. Потому что знаю: ничего хорошего у нас не получится. Ты вспомни: мы хоть раз о чем-нибудь серьезном говорили? Так - встречались, проводили время... Вспомни: разве не бывало, что я прихожу к тебе, а ты занят своими мыслями, делами и не рад, даже недоволен, что я пришла? Конечно, ты делаешь вид, стараешься вовсю, но ведь я чувствую... А что же будет, если мы все время будем вместе?

- Значит... значит, ты меня не любишь?

- Нет, Валечка, - она смотрела на меня ясно и печально. - И не полюблю. Не хочу полюбить. Раньше хотела... Я ведь, если по совести, с умыслом с тобой сблизилась. Думала: этот тихий да некрасивый будет любить и ценить... Ты не представляешь, Валя, как это мне было нужно: отогреться! Только не отогрелась я возле тебя. Ты ведь меня тоже не очень любишь... Ты не мой, я вижу. У тебя другая: Наука! - Она зло рассмеялась. - Тоже напридумывали себе игрушек: наука, техника, политика, война, а женщина так, между прочим. А я не хочу между прочим. Известно: мы, бабы, дуры - все принимаем всерьез, в любви меры не знаем и ничего с собой поделать не можем... - Ее голос задрожал, она отвернулась. - Я бы тебе это все равно сказала-Ошиблась ты снова, Ленка!

Впрочем, подробности ни к чему. Я ее выгнал. Вот сижу, отвожу душу с дневником.

Значит, все было по расчету. "Не люби красивенького, а люби паршивенького". Загорелось мне создать здоровую семью-Холодно. Ох, как холодно!..

"А за что меня любить Фраските? У меня и франков..." Ну, ты брось! Ленка не такая. А какая? И в общем она верно сказала: разве я этого сам не понимал? Еще как! Но раньше меня устраивали такие легкие отношения с ней... "Вас устроит?" - как говорят в магазинах, предлагая маргарин вместо сливочного масла.

Ничто в жизни не проходит даром. Вот я и сам изменился, осознал, а она все долбает... Поддался книжной иллюзии, чудак. Захотел отогреться.

И это все. Ничего больше в моей жизни не будет. Такую, как Ленка, мне не найти. А на дешевые связи я не согласен.

Не захотела Лена стать моей вдовой.

Холодно...

Мы утратили непосредственность, способность поступать по велению чувств: верить без оглядки - потому что верилось, любить - потому что любилось. Возможно, так вышло потому, что каждый не раз обжегся на этой непосредственности, или потому, что в театре и в кино видим, как делаются все чувства, или от сложности жизни, в которой все обдумать и рассчитать надо, - не знаю. "Нежность душ, разложенная в ряд Тейлора..." Разложили...

Теперь нам надо заново разумом постигнуть, насколько важны цельные и сильные чувства в жизни человека. Что ж, может быть, и хорошо, что это требуется доказать. Это можно доказать. И это будет доказано. Тогда люди обретут новую, упрочненную рассудком естественность чувств и поступков, поймут, что иначе - не жизнь.

А пока - холодно...

Ах, Ленка, Ленка, бедная, запуганная жизнью девочка! Теперь я, кажется, в самом деле тебя люблю".

В половине девятого утра к лаборатории новых систем подошел следователь Онисимов. Дежурный старшина Головорезов сидел на самом солнцепеке на крыльце флигеля, привалившись к дверям, - фуражка надвинута на глаза. Вокруг раскрытого рта и по щекам ползали мухи. Старшина подергивал мускулами лица, но не просыпался.

- Сгорите на работе, товарищ старшина, - строго произнес Онисимов.

Дежурный сразу проснулся, поправил фуражку, встал.

- Так что все спокойно, товарищ капитан, ночью никаких происшествий не было.

- Понятно. Ключи при вас?

- Так точно, - старшина вытащил из кармана ключи. - Как мне их вручили, так они и при мне.

- Никого не впускайте.

Онисимов отпер дверь флигеля, захлопнул ее за собой. Легко ориентируясь в темном коридоре, заставленном ящиками и приборами, нашел дверь в лабораторию.

В лаборатории он внимательно огляделся. На полу застыли желеобразные лужи, подсохшие края их заворачивались внутрь. Шланги "машины-матки" вяло обвисали вокруг бутылей и колб. Лампочки на пульте электронной машины не горели. Рубильники электрощита торчали вбок. Онисимов с сомнением втянул в себя тухловатый воздух, крутнул головой: "Эге!" Потом снял синий пиджак, аккуратно повесил его на спинку стула, закатал рукава рубашки и принялся за работу.

Прежде всего он промыл водой, поднял и поставил на место тефлоновый бак, свел в него отростки шлангов и концы проводов. Потом обследовал силовой кабель, нашел внизу, на стыке стены и пола, разъеденное кислотами и обгорелое место короткого замыкания; взял в вытяжном шкафу резиновые перчатки, добыл из слесарного стола инструменты, вернулся к кабелю и принялся зачищать, скручивать, забинтовывать изолентой оплавленные медные жилы.

Через несколько минут все было сделано. Онисимов, отдуваясь, разогнулся, врубил электроэнергию. Негромко загудели трансформаторы ЦВМ-12, зашуршали вентиляторы обдувки, взвыл, набирая обороты, мотор вытяжки. На пульте электронной машины беспорядочно замерцали зеленые, красные, синие и желтые лампочки.

Онисимов, покусывая от волнения нижнюю губу, набрал в большую колбу воды из дистиллятора, стал доливать ее во все бутыли; достал иа стола Кривошеина лабораторный журнал и, справляясь по записям, принялся досыпать в колбы и бутыли реактивы. Окончив все это, стал посреди комнаты в ожидании.

Трепещущий свет сигнальных лампочек перекидывался от края к краю пульта, снизу вверх и сверху вниз - метался, как на взбесившейся кинорекламе. Но постепенно бессистемные мерцания стали складываться в рисунок из ломаных линий. Зеленые прямые оттеняли синие и желтые. Мерцание красных лампочек замедлилось: вскоре они погасли совсем. Онисимов напряженно ждал, что вот-вот в верхней части пульта вспыхнет сигнал "Стоп!". Пять минут, десять, пятнадцать - сигнал не вспыхнул.

- Кажется, работает... - Онисимов крепко провел ладонью по лицу.

Теперь надо было ждать. Чтобы не томиться попусту, он налил в ведро воды, нашел в коридоре тряпки и вымыл пол. Потом обмотал изолентой оборванные концы проводов от "шапки Мономаха"; прочел записи в журнале, приготовил еще несколько растворов, долил в бутыли. Делать больше было нечего.

В коридоре послышались шаги. Онисимов резко повернулся к двери. Вошел старшина Головорезов.

- Товарищ капитан, там ученый секретарь Хилобок просится войти, говорит, что у него к вам разговор. Впустить?

- Нет. Пусть подождет. У меня к нему тоже разговор.

- Слушаюсь, - старшина ушел.

"Что ж, придется поговорить и с Гарри, - усмехнулся Онисимов. - Самое время напомнить ему недавние события".

"...17 мая. А ведь слукавил тогда Гарри Харитонович, что-де некогда ему диссертацию писать! Слукавил. Вчера, оказывается, состоялась предварительная защита его докторской на закрытом заседании нашего ученого совета. У нас, как и во многих других институтах, заведено: прежде чем выпускать диссертанта во внешние сферы, послушать его в своем кругу. На днях будет официальная защита в Ленкином КБ.

Ой, неспроста Гарри лукавит! Что-то в этом есть". "18 мая. Сегодня я постучал в окошечко, возле которого некий институтский поэт, на всякий случай пожелавший остаться неизвестным, написал карандашом на стене:

Первой формы будь достоин. Враг не дремлет!

Майор Пронин

Я как раз достоин. Поэтому Иоганн Иоганнович впустил меня в закрытую читальню и выдал для ознакомления экземпляр диссертации к.т.н. Г. X. Хилобока на соискание ученой степени доктора технических наук на тему... впрочем, об этом нельзя.

Ну, братцы... Во-первых, упомянутая тема вплотную примыкает к той разработке блоков памяти, которую когда-то вели мы с Валеркой, и получается, что Гарри был едва ли не автор и руководитель ее; прямо это не сказано, но догадаться можно. Во-вторых, он предался вольной импровизации в части истолкования и домысливания полученных результатов и основательно заврался. В-третьих, у него даже давно известные факты, установленные зарубежными системотехниками и электронщиками, идут за фразой "Исследованиями установлено...". Как же наш ученый совет-то пропустил такое? Месяц май, половина людей в командировках и отпусках.

Нет, это ему так не пройдет".

"19 мая.

- Ты арифметику знаешь? - спросил Кравец, когда я изложил ему суть дела и свои намерения.

- Знаю, а что?

- Тогда считай: два дня на подготовку к участию в защите плюс день защиты... плюс месяц нервотрепки после нее - ты ведь не маленький, знаешь, что такие штуки даром не проходят. Что больше весит: месяц наших исследований, результаты которых со временем повлияют на мир сильней всей нынешней техники, или халтурная диссертация, которая ни на что не повлияет? Одной больше, одной меньше - и все.

- М-да... а теперь я тебе расскажу другую арифметику. Вот мы с тобой одинаковые люди и одинаковые специалисты, кое в чем ты даже меня превосходишь. Но если я сейчас пойду к тому же ученому секретарю Хилобоку и, не особенно утруждая себя обоснованиями, заявлю -ему, что практикант Кравец глуп, не разбирается в азах вычислительной техники (даже арифметику знает слабо), портит приборы и тайком льет спирт... что будет с практикантом Кравцом? Вон- из института и вон из общежития. И пропал практикант. Никому он ничего не докажет, потому что он всего лишь студент. Вот такую же силу по сравнению с вами наберет Хилобок, став доктором наук. Я тебя убедил?

Я его настолько убедил, что он тут же отправился в библиотеку подбирать выписки из открытых литературных источников.

Могу и еще обосновать: нам надо думать не только об исследованиях, но и о том, что когда-то придется защищать правильные применения открытия. А это мы не умеем. Этому надо учиться.

Да к черту осторожные обоснования! В конце концов живу я на свете или мне это только кажется?"

"22 мая. Все началось обыкновенно. В малом зале КБ собралась небольшая, но представительная аудитория! Гарри Харитонович приколол к доске листы ватмана с разноцветными схемами и графиками, картинно. стал возле и произнес положенную двадцатиминутную речь. Допущенные слушали, испытывая привычную неловкость. Одни совсем не понимали, о чем речь; другие кое-что понимали, кое-что нет; третьи все понимали: и кто такой Гарри Хилобок, и что у него за работа, и почему он ее засекретил... Но каждый уныло думал, что нечего соваться в чужой огород, да и достаточно ли он сам совершенен, чтобы критиковать других? Обычные сонные размышления, благодаря которым в науку прошмыгнула уже не одна тысяча бездарей и пройдох.

Гарри кончил. Председательствующий прочел отзывы. Приятные отзывы, ничего не скажешь (кто же станет неприятные представлять на защиту?). Для меня серьезной неожиданностью было лишь то, что и Аркадий Аркадьевич дал отзыв. Затем были выступления официальных оппонентов. Известно, что такое официальный оппонент: он, чтобы оправдать свое название, отмечает некоторые недоделки, некоторые несоответствия, "а в целом работа соответствует... автор заслуживает...". Впрочем, не буду грешить: оппонент из Москвы очень квалифицированно поиздевался над всеми положениями диссертации и дал понять, что ее можно раздолбать, но он сделал это настолько тонко и осторожно, что его вряд ли понял сам Гарри; "а в целом работа заслуживает...".

И наконец: "Кто желает выступить?" Обычно к этому времени все чувствуют отвращение к происходящему, никто ничего не желает, диссертант благодарит - все.

Завлабораторией В. Кривошеин сделал глубокий вдох и выдох (к этому времени я осознал, что скандал получится серьезный) и поднял руку. Гарри Харитонович был неприятно поражен. Я, как и он, говорил 20 минут и в развитие своих доводов передавал членам совета журналы, монографии, брошюры, в которых излагались без ссылок на Хилобока защищаемые им результаты; затем воспроизвел на доске его схему... неважно, чего именно, тем более что единственным достоинством ее была "оригинальность", и доказал, что поскольку... то схема на частотах требуемого диапазона работать не будет. В зале стало шумно.

Затем выступил кандидат наук В. Иванов, прилетевший (не без моего звонка) из Ленинграда. Он тоже уточнил приоритетные данные и разобрал "оригинальную" часть диссертации; речь Валерки была исполнена эрудиции и тонкого юмора. В зале стало еще бодрее - и пошло!

Мой старый знакомец Жалбек Балбекович Пшембаков стал уточнять у Гарри: как же в схеме .No 2 осуществляется... (об этом тоже не стоит). Хилобок не знал как, но попытался отбиться порцией разжижающей мозги болтовни. За ним вступили в интересный разговор другие работники КБ. В заключение выступил главный инженер КБ, профессор и лауреат... (его фамилию не рекомендовано упоминать всуе). "Мне с самого начала казалось, что здесь что-то не то", - начал он.

Словом, не помогла Хилобоку первая форма: раздолбали его диссертацию, как бог черепаху! На Гарри жалко было смотреть. Все расходились по своим делам, а он скалывал с доски роскошные ватманы - и упругие листы, свертываясь, били его по усам. Я подошел помочь.

- Спасибо уж, не надо, - пробурчал Хилобок. - Что - довольны? Сами не защищаетесь и другим не даете. Легко живете, Валентин Васильевич, природа наделила вас способностями...

- Хорошенькое дело, легко! - опешил я. - Зарплата в два раза меньше, чем у вас, отпуск тоже. А работы и забот сверх головы...

- Сами себе прибавляете забот-то, зачем вам было в это дело вмешиваться? - Гарри, сворачивая листы, взглянул на меня многообещающе и зло. - Об институте надо думать, не только о себе да обо мне... Ну, да не здесь нам об этом говорить!

Это уж как водится. Но все равно: я сейчас себя удивительно хорошо чувствую. Такое ощущение, что сделал если не более значительное, то, несомненно, более нужное дело, чем наше открытие: прищемил гада. Значит, можно? И не так страшно, как казалось.

Теперь и за будущее нашей работы как-то не так опасаюсь. Можно одолевать и такие проблемы".

- А на работу это все-таки повлияло... - пробормотал Онисимов-Кривошеин, наблюдая за "машиной-маткой". - Э, да что только не влияет на работу!

"29 мая. Сегодня был вызван пред светлы очи Азарова. Он только вернулся из командировки.

- Вы понимаете, что вы наделали?

- Но, Аркадий Аркадьевич, ведь диссертация".

- Речь идет не о диссертации Гарри Харитоновича, а о вашем поведении! Вы подорвали престиж института, да как подорвали!

- Я высказал свое мнение.

- Да, но где высказали? Как высказали?! Неужели трудно понять, что во внешней организации вы не просто инженер, который стремится свести... э-э... научные счеты с кем-то (ну, Гарри накапал!), а представитель Института системологии! Почему вы не высказали свое мнение на предварительной защите?

- Я не знал о ней.

- Все равно вы могли даже после нее изложить свое мнение моему заместителю - оно было бы учтено! (Это Вольтамперновым-то!)

- Оно не было бы учтено.

- Я вижу, мы не договоримся. Какие у вас планы на дальнейшее?

- Увольняться не собираюсь.

- Я вам этого и не предлагаю. Но мне кажется, что вам еще рано руководить лабораторией. Ученый, работающий в коллективе, должен учитывать интересы коллектива и, уж во всяком случае, не наносить ему вред своими действиями. Полагаю, что на предстоящем конкурсе вам трудно будет пройти на должность заведующего лабораторией... Вое. Я вас не задерживаю.

Вот так. Сейчас по всему институту раздается оскорбленное индюшиное болботанье: "Инженер против кандидата! Супротив доктора!" Стараниями Гарри дело представляется так, будто я сводил с ним счеты. Вспоминают старые мои грехи: выговор, аварию в лаборатории Иванова (завхоз Матюшин носится с идеей взыскать с меня деньги за нанесенный ущерб). Спохватились, что я не представил годовой отчет о работе, хотя тема 154 кончается лишь в этом году. Поговаривают, что надо образовать комиссию по проверке работы лаборатории.

Недоброжелатели кричат, доброжелатели шепчут сочувствственно и с оглядочкой: "Здорово ты Хилобока приделал... Так ему, болвану и надо... Ну, теперь тебя съедят..." И советуют, куда перейти. "Так вы бы вступились!" - "Ну, видишь ли... - разводит руками тот же теплый парень Федя Загребняк. - Что я могу? Это же не моя специальность..."

Все-таки гнусная жизнь у узкого специалиста. Сытая, обеспеченная, но гнусная. Все его жизненные интересы сосредоточены вокруг каких-нибудь там элементов пассивной памяти, да и то не любых элементов, а на криотронах, да к то не на любых криотронах, а пленочных, да и то не из любых пленок, а только из свинцово-оловянных... Рабочий, крестьянин, техник, инженер широкого профиля, учитель и даже канцелярист могут найти приложение своим силам и знаниям во множестве занятий, предприятий и учреждений, а этими треклятыми пленками занимаются в двух-трех институтах на весь Союз. Куда деваться в случае чего бедному Феде? Сиди и не чирикай... В сущности, узкая специализация - это способ самопорабощения.

Поэтому у нас, в среде узких специалистов, почти никогда не бывает, чтоб все за одного (кроме случаев, когда этот один - Азаров); все на одного - это другое дело, это легче. Поэтому и разгораются страсти при каждом нарушении научной субординации. "Это ж каждого так могут провалить!" - возопил Вольтампернов. И пошло...

Ладно, перетерпим. Выстоим. Главное - дело сделано. Я ведь знал, на что иду. Но противно. Сил нет как противно..."

Онисимов погасил папиросу, впился взглядом в машину. В расположении шлангов что-то медленно и неощутимо изменилось. Они будто напряглись. По некоторым прошла дрожь сокращений. И - Онисимов даже вздрогнул - первая капля из левого темно-серого шланга звонко ударилась о дно бака.

Онисимов приставил к баку лесенку, взобрался по ней. Подставил ладонь под шланг. За минуту в нее набралась лужица густой золотистой жидкости. Под ней, как под увеличительным стеклом, вырисовавылись линии кожи. Он сосредоточился: кожа исчезла, обнажились красные волоконца мышц, белые косточки фаланг, тяжи сухожилий... "Ах, если бы они это знали и умели, - вздохнул он, - опыт пошел бы не так. Не знали... И это повлияло".

Он выплеснул жидкость в бак, опустился на пол, вымыл руку под краном. Звон капель из всех шлангов теперь звучал по-весеннему весело и дробно.

- Работа! Крепка же ты, машина, - с уважением сказал Онисимов-Кривошеин. - Крепка, как жизнь.

Ему явно не хотелось уходить из лаборатории. Но, взглянув на часы, он заспешил, надел пиджак.

- Доброе утро, Матвей Аполлонович! - радостно приветствовал его Хилобок. - Уже работаете? Я вот вас дожидаюсь, сообщить хочу, - он приблизил усы к уху Онисимова. - Вчера в квартиру Кривошеина эта... женщина его бывшая приходила, Елена Ивановна Коломиец, что-то взяла и ушла. И еще кто-то там был, всю ночь свет горел.

- Понятно. Хорошо, что сообщили. Как говорится, правосудие вас не забудет.

- Что ж, я всегда пожалуйста. Мой долг!

- Долг-то долг, - голос Онисимова стал жестким, - а не движут ли вами, гражданин Хилобок, какие-либо иные привходящие мотивы?

- То есть какие такие мотивы?

- Например, то, что Кривошеин провалил вашу докторскую диссертацию.

Лицо Гарри Харитоновича на мгновение раскисло, но тут же выразило оскорбленность за человечество.

- Вот люди, а! Уже успел кто-то сообщить... Ну, что у нас за народ такой, вы подумайте, ах ты, ей-богу! Ну, что вы, Матвей Аполлонович, как вы могли сомневаться, я от чистого сердца! Да не так уж сильно повлиял Кривошеин на защите, как вам рассказали, там посерьезней его специалисты были, и одобряли многие, а он, известно, завидовал, ну и, конечно, порекомендовали доработать, ничего особенного, скоро снова буду представлять... Ну, впрочем, если у вас ко мне есть недоверие, то смотрите все сами, мое дело сказать, а там... Всего вам доброго!

- Всего хорошего.

Гарри Харитонович удалился вне себя: и с того света достает его Кривошеин!

- Крепко вы его, товарищ капитан! - одобрил старшина.

Онисимов не услышал. Он смотрел вслед Хилобоку.

"...Все одно к одному. Поневоле раздумаешься: а стоит ли? Давай напрямую. Кривошеин: ведь можешь гробануться в этом опыте. Очень просто, по своей же статистике удачных и неудачных опытов. Наука наукой, методика методикой, но с первого раза никогда как следует не получается - закон старый. А ошибка в этом опыте - не испорченный образец.

Ведь выходит, что я полезу в бак просто как узкий специалист по этому делу. Такая у меня специальность - как у Феди Загребняка криотронные пленки. Но могу и не лезть, никто не заставит... Смешно: просто из-за неудачно сложившейся специальности погружаться в эту сомнительную среду, которая запросто растворяет живые организмы!

Из-за людей? Да ну их! Что мне - больше других надо? Буду жить спокойно и для себя. И будет хорошо.

...И все станет ясно - последней холодной ясностью подлеца. И всю жизнь придется оправдывать свое отступление тем, что все люди такие, не лучше тебя, а еще хуже, все живут только для себя. И придется поскорее избавиться от всех надежд и мечтаний о лучшем, чтобы не напоминали они тебе: ты продал! Ты продал и не вправе ждать от людей ничего хорошего.

И тогда совсем холодно стаяет жить на свете..."

Старшина Головорезов что-то спрашивал.

- Что?

- Я говорю, смена скоро будет, товарищ капитан? Ведь в двадцать два ноль-ноль заступил..

- Неужели не выспались? - весело сощурил на него глаза Онисимов. - Час-полтора поскучать вам еще придется, потом снимут - обещаю. Ключи я возьму с собой, так надежнее. Никого сюда не пускайте!

    Глава четвертая

И у Эйнштейна были начальники, и у Фарадея, и у Попова.... но о них почему-то никто не помнит. Это есть нарушение субординации!

К. Прутков-инженер, мысль No 40

Окна кабинета Азарова выходили в парк. Были видны верхушки лип и поднимающийся над зеленью серый в полосах стекла параллелепипед нового корпуса. Аркадию Аркадьевичу никогда не надоедало любоваться этим пейзажем. По утрам это помогало ему прогнать неврастению, прибавляло сил. Но сегодня, взглянув в окно, он только кисло поморщился и отвернулся.

Возникшее вчера чувство одиночества и какой-то вины не проходило. "Э! - допытался отмахнуться Азаров. - Когда кто-то умирает, чувствуешь себя виноватым уже оттого, что остался жив. Особенно если покойник моложе тебя. А одиночество в науке естественно и привычно для каждого творческого работника. Каждый из нас знает все ни о чем - и каждый свое. Понять друг друга трудно. Поэтому мы часто заменяем взаимопонимание молчаливым согласием не вникать в дела других... Но что же знал он? Что делал он?"

- Можно? Доброе утро, Аркадий Аркадьевич! - Хилобок приблизился по ковру, распространяя запах одеколона.

...Намек Онисимова взволновал Гарри Харитоновича; ему пришло в голову, что могут истолковать, будто он сводил счеты с Кривошеиным из-за .диссертации, будто травил его и тем опособствовал его смерти. "Известно, когда человек погиб, всегда виноватого ищут. А у нас могут, у нас народ такой..." - затравленно думал доцент. Он еще не звал точно: чего и кого именно ему нужно бояться, но баяться надо было, чтобы не дать маху.

- Так, значит, я вот подготовил проектик приказа, Аркадий Аркадьевич, относительно происшествия с Кривошеиным, чтобы, значит, все у нас относительно него... и этого происшествия было оформлено как палагается. Здесь всего два пункта: относительно комиссии и относительно прикрытия лаборатории, ознакомьтесь, пожалуйста, Аркадий Аркадьевич, если вы не возражаете...

Хилобок склонился над лакированным столем, положил перед академиком лист бумаги с машинописным текстом.

- Так, значит, в состав комиссии по расследованию этого происшествия я записал товарища Безмерного, инженера во технике безопасности, ему по штату такими делам положено заниматься, хе-хе...Ипполита Илларионовича Вольтампернова - как специалиста по электронной технике, Аглаю Митрофановну Гаражу - как члена месткома по охране труда, Людмилу Ивановну из канцелярии в катестве технического секретаря комиссии... ну, и сам возглавлю, если вы, Аркадий Аркадьевич, не будете возражать, возьму на себя и эту обузу, хе-хе! - он осторожно взглянул на академика.

Аркадия Аркадьевич рассматривал своего верного ученого секретаря. Доцент был, как всегда, тщательно выбрит и отутюжен, тонкий алый галстук струился по накрахмаленной рубашке, как кровь из перерезанного воротником горла, но почему-то и вид, и хорошо поставленный голос Гарри Харитоновича внушали академику глухое отвращение. "Этот легкий трепет передо мной... эта нарочитая унтер-офицерская придурковатость... Ведь понятен ты, Гарри Харитонович, насквозь понятен! Может, именно потому я и держу его при себе, что он понятен? Потому что от него нельзя ждать ничего неожиданного и великого? Потому что цели его ясны? Когда цели функциональной системы понятны, ее поведение в тысячи раз легче предвидеть, чем когда цели неизвестны, - есть такое положение в системологии... Или мне просто нравится ежедневно осознавать себя в сравнении с ним? Может быть, именно от этого и возникает одиночество, что окружаем себя людьми, над которыми легко возвыситься?"

- И второй пункт насчет прикрытия, так сказать, приостановки работ в лаборатории новых систем на время работы комиссии... Ну, а после комиссии уж будет ясно, как нам с этой лабораторией решить дальше: расформировать или придать другому отделу какому-нибудь...

- Работы там прекратились естественным образом, Гарри Харитонович, - невесело усмехнулся Азаров. - Некому там теперь работать. И расформировывать некого... - В памяти снова вырисовался труп Кривошеина с выкаченными глазами и скорбным оскалом. Академик помассировал пальцами виски, вздохнул. - Впрочем, я в принципе принимаю вашу идею о комиссии. Тольно состав ее следует несколько откорректировать, - он придвинул к себе листик, раскрыл авторучку. - Ипполита Ипяари-оновича можно оставить, инженера по технике безопасности тоже, технический секретарь тоже нужеи. А прочих не надо. Возглавлю комиссию я сам, возьму, как вы выразились, на себя эту обузу, чтоб вас не утруждать. Хочу как следует разобраться, что делал Кривошеин.

- А... а я? - упавшим голосом спросил ученый секретарь.

- А вы занимайтесь своими обязанностями, Гарри Харитонович.

Хилобок почувствовал себя совсем скверно: страхи оправдывались. "Отстраняет!" Сейчас он боялся и ненавидел мертвого Кривошеина больше, чем живого.

- Вот! Вот, пожалуйста, доработался он, а? - Хилобок пригорюнился, склонил голову к плечу. - Хлопот теперь сколько! Ах, Аркадий Аркадьевич, разве я не вижу, как вы переживаете, разве я не понимаю! Но стоит ли вам самим отвлекаться, расстраиваться... Это же по всему городу пойдет, будут говорить, что в Институте системологии у Азарова опять... и что он-де стремится это дело смазать - вы же знаете, какой народ теперь пошел. Ах, этот Кривошеин, этот Валентин Васильевич! Я ли не говорил вам, Аркадий Аркадьевич, я ли не предсказывал, что от него никакой пользы, кроме вреда и неприятностей, не будет! Не надо было вам, Аркадий Аркадьевич, поддерживать его тему...

Азаров слушал, морщился - и чувствовал, как его мозгом овладевает - будто снова возвращалась неврастения - привычное безнадежное оцепенение. Подобная одурь всегда одолевала его при продолжительном разговоре с Хилобоком и заставляла его соглашаться с ним. Сейчас же в голове академика вертелась странная мысль, что наибольшего умственного усилия требуют, пожалуй, не математические исследования, а умение противостоять такой болтовне.

"А почему бы мне не выгнать его? - неожиданно пришла в голову еще одна мысль. - Выгнать прочь из института, и все. В конце концов это унизительно... Да, но за что? Со своими обязанностями он справляется, имеет 18 печатных трудов, десять лет научного стажа, прошел по конкурсу (правда, другой кандидатуры не было) - не к чему придраться! И этот несчастный отзыв я ему дал на диссертацию... Выгнать просто эа глупость и бездарность? Ну... это был бы чрезвычайный прецедент в науке".

- Заказы заказывал, материалы и оборудование использовал, отдельное помещение занимал, два рода работал - и вот, нате вам, пожалуйста! - распалялся от собственных слов Хилобок. - А как он на защите-то... ведь не только меня он осрамил - меня-то что, ладно, но ведь и вас, Аркадий Аркадьевич, вас!.. Вот будь на то моя воля, Аркадий Аркадьевич, я бы этому Кривошеину за то, что он такое сотворил ухитриться... то есть ухитрил сотвориться - тьфу, простите! - сотворить ухитрился... я бы ему за это!.. - доцент навис над столом, в его карих глазах сиял нестерпимый блеск озарения. - Вот жаль, что у нас принято лишь награждать посмертно, объявления да некрологи всякие, "де мортуис аут бене, аут нихиль", понимаете ли!.. А вот вынести бы Кривошеину выговор посмертно, чтоб другим неповадно было! Да строгий! Да с занесением...

- ...на надгробие. Это мысль! - добавил голос за его спиной. - Ох, и гнида же вы, Хилобок!

Гарри Харитонович распрямился так стремительно, будто ему всадили заряд соли пониже спины. Азаров поднял голову: в дверях стоял Кривошеин.

- Здравствуйте, Аркадий Аркадьевич, извините, что я без доклада. Разрешите войти?

- Здр... здравствуйте, Валентин Васильевич! - Азаров поднялся из-за стола. У него вдруг сумасшедше заколотилось сердце. - Здравствуйте... уфф, значит, вы не... рад вас видеть я добром здравии! Проходите, пожалуйста!

Кривошеин пожал мужественно протянутую академиком руку (тот с облегчением отметил, что рука была теплая), повернулся к Хилобоку. У Гарри беззвучно открылся и закрылся рот.

- Гарри Хартонович, не оставите ли вы нас одних? Вы меня премного обяжете.

- Да, Гарри Харитонович, идите, - подтверил Азаров. Хилобок попятился к выходу, звучно стукнулся затылком о стену, нашарил рукой дверь и выскочил прочь.

Опомнившись от неожиданности, Аркадий Аркадьевич сделал глубокий вдох и выдох, чтобы успокоить сердце, сел в директорское место и почувствовал раздражение. "Выходит, я оказался жертвой какого-то розыгрыша?!"

- Не будете ли вы столь любезны, Валентин Васильевич, объяснить мне, что все это значит?! Что это за история с вашим, простите, трупом, скелетом и прочим?

- Ничего криминального, Аркадий Аркадьевич. Вы разрешите? - .Кривошеин опустился в кожаное кресло возле стола. - Самоорганизующаяся машина, об идее которой я дакладывал на ученом совете прошлым летом, действительно смогла развиваться... и развилась до стадии, на которой попыталась саздать человека. Меня. Ну, и, как водится, первый блин комом".

- Да, но почему я ничего об этом не зван?! - вне себя спросил Азаров, вспомнив о позавчерашнем унизительном разговоре со следователем и о прочих переживаниях этих дней. - Почему?

Кривошеина охватило бешенство.

- Черт побери! - Он яростно подался вперед, стукнул кулаком по мягкому валику кресла.-А почему вы не спросите, как мы это сделали? Как нам удалось такое? Почему вас в первую очередь занимает личный престиж, субординация, отношение других к вашему директорскому "я"?

Сообщение Кривошеина сначала дошло да Азарова в самом общем виде: получен некий результат. Мало ли о каких результатах сообщали ему заведующие отделами и лабораториями, сидя вот так же напротив в кожаном кресле! И только с изрядной задержкой Аркадий Аркадьевич начал постигать, какой это результат. Мир пошатнулся и на минуту стад нереальным. "Не может быть! Да нет, в том-то и дело, что может... Тогда, все сходится и становится объяснимым",

Академик, заговорил другим тоном.

- Безусловно, это... это грандиозно. Приношу свои поздравления, Валентин Васильевич. И... извинения. Я погорячился, вышло неловко. Тысяча извинений! Это действительно очень большое... э-э... изобретение, хотя идеи о передаче я синтезе информации, заложенной в человеке, высказывались еще покойным Норбертом Винером. (Кривошеин усмехнулся.) Впрочем, это, разумеется, не умаляет... Я помню вашу идею, видел позавчера в лаборатории некоторые... э-э... результаты работ. Поскольку я сам в определенной мере причастен к системологии (Кривошеин снова усмехнулся), то, следовательно, достаточно подготовлен, чтобы принять то, что вы сказали. Разумеется,, а от души поздравляю вас! Но согласитесь, Валентин Васильевичь, что это счастливое для науки событие могло бы носить менее озадачивающий в даже в известной мере скандальный характер, если бы вы в течение последнего года работы держали меня в курсе дела.

- К вам трудно попасть на прием, Аркадий Аркадьевич.

- Гм... позвольте все же не считать ваш довод основательным, Валентин Васильевич! - Азаров нахмурил брови. - Я допускаю, что вас унижает процедура приема (хотя все сотрудники института проходят через нее, да и мое самому приходится подвергаться ей в различных инстанциях). Но вы могли мне позвонить, оставить записку (не обязательно докладную, по установленной форме), посетить меня на квартире, наконец!

Аркадий Аркадьевич все-таки не мог подавить в себе оскорбленности. "Вот так... работаешь, работаешь!" - вертелось у него в голове. С давней веры, и тех времен, когда его неудачный опыт с гелием в руках другого исследователя обернулся открытием сверхтекучести, Аркадий Аркадьевич таил к себе надежду увидеть, найти и понять новое в природе, в мире. Он мечтал об открытии сладостно а боязливо, как мальчишка о патере невинности. Но ве везло. Другим везло, а ему нет! Была квалифицированная, нужная, отмеченная многими премиями и званиями работа, но не было открытия - вершины познания.

И вот во вверенном ему институте сделалось без него и прошло мимо него огромное открытие, по сравнению с которым и его деятельность, и деятельность всего института кажется пигмейской! Обошлись без него. Более того: похоже, что его избегали. "Как же так? Что он - считал меня непорядочным человеком? Чем я дал повод так думать о себе?" Давно академику Азарову не приходилось испытывать таких сильных чувств, как сейчас.

- М-да... Разделяя вашу радость по поводу открытия, Валентин Васильевич, - продолжал академик, - я тем не менее озадачен и огорчен таким отношением. Возможно, это шокирующе звучит, но меня этот вопрос занимает не как ученого и не как вашего директора, а как человека: почему же так? Ведь вы не могли не понимать, что моя осведомленность о вашей работе не повредила бы, а только помогла бы вам: вы были бы обеспечены надежным руководством, консультациями. Если бы я счел, что требуется усилить вашу тему работниками или снабжением, то было бы сделано и это. Так почему же, Валентин Васильевич? Я, конечно, не допускаю мысли, что вы опасались за свои авторские права...

- И тем не менее не удержались, чтобы не высказать такую мысль, - грустно усмехнулся Кривошеин. - Ну ладно. В общем-то хорошо, что вас данный факт занимает прежде всего как человека, это обнадеживает... Одно время мы колебались, рассказать вам о работе или нет, пытались встретиться с вами. Контакт не получился. А потом рассудили, что пока, на этапе поиска, так будет лучше. - Он поднял голову, посмотрел на Азарова. - Мы не очень верили в вас, Аркадий Аркадьевич. Почему? Да хотя бы потому, что вот и сейчас вы перво-наперво попытались, не узнав сути дела, поставить открытие и его авторов на место: Винер высказывал... Да при чем здесь винеровская "телевизионная" идея - у нас все по-другому! Какие уж тут были бы консультации: вам, академику, да показать свое незнание перед подчиненными инженерами... И еще потому, что вы, прекрасно понимая, что ценность исследователя не определяется ни его степенью, ни званием, тем не менее никогда не отваживались ущемить "остепененных", их неотъемлемые "права" на руководство, на вакансию, на непогрешимость суждений. Думаете, я не знал с самого начала, какая роль мне была отведена в создании новой лаборатории? Думаете, не повлияло на этот последний опыт ваше предупреждение мне после скандала с Хилобоком? Повлияло. Поэтому и с работой спешил, на риск шел... Думаете, не влияет на отношение к вам то обстоятельство, что в нашем институте заказы для выставок и различных показух всегда оттесняют то, что необходимо для исследований?

- Простите, но это уж мелко, Валентин Васильевич! - раздраженно поморщился Азаров.

- И по такой мелочи приходилось судить о вас, другого-то не было. Или по той "мелочи", что такая... такой... ну, словом, Хилобок благодаря вашему попустительству или поддержке, как угодно, задает тон в институте. Конечно, рядом с Гарри Хилобоком можно чувствовать свое интеллектуальное превосходство даже в бане!

В лицо Азарову бросилась краска: одно дело, когда что-то понимаешь ты сам, другое дело, когда об этом тебе говорят подчиненные. Кривошеин заметил, что перехватил, умерил тон.

- Поймите меня правильно, Аркадий Аркадьевич. Мы хотели бы, чтобы вы участвовали в нашей работе - именно поэтому, а не в обиду вам я и говорю все начистоту. Мы многого еще не понимаем в этом открытии: человек - сложная система, а машина, делающая его, еще сложнее. Здесь хватит дел для тысячи исследователей. И это наша мечта - окружить работу умными, знающими, талантливыми людьми... Но, понимаете, в этой работе мало быть просто ученым.

- Хочу надеяться, что вы все-таки более подробно ознакомите меня с содержанием вашей работы. - Азаров постепенно овладевал собой, к нему вернулось чувство юмора и превосходства. - Возможно, что я вам все-таки пригожусь - и как ученый и как человек.

- Дай-то бог! Познакомим, вероятно... не я один это решаю, но познакомим. Вы нам нужны.

- Валентин Васильевич, - академик поднял плечи,- простите, не намереваетесь ли вы решать вопрос, допускать или не допускать меня к вашей работе, совместно с вашим практикантом-лаборантом?! Насколько я знаю, больше никого в вашей лаборатории нет.

- Да, и с ним... О господи! - Кривошеин выразительно вздохнул. - Вы готовы принять, что машина может делать человека, но допустить, что в этом деле лаборант может значить больше вас... выше ваших сил! Между прочим, Михаил Фарадей тоже был лаборантом, а вот у кого он служил лаборантом, сейчас уже никто не помнит... Все-таки подготовьте себя к тому, Аркадий Аркадьевич, что когда вы придете в нашу работу - а я надеюсь, что вы придете! - то не будет этого академического "вы наши отцы, мы ваши дети". Будем работать - и все. Никто из нас не гений, но никто и не Хилобок...

Он взглянул на Азарова - и осекся, пораженный: академик улыбался! Улыбался не так фотогенично, как фотокорреспондентам, и не так тонко, как при хорошо рассчитанной на успех слушателей реплике на ученом совете или на семинаре, а просто и широко. Это выглядело не весьма красиво от обилия возникших на лице Аркадия Аркадьевича морщин, но очень мило.

- Послушайте, - сказал Азаров, - вы устроили мне такую встрепку, что я... ну да ладно (*). Я ужасно рад, что вы живы!
 

(*) Читателя просят помнить, что перед ним научно-фантастическое произведение. (Прим. автора.)

- Я тоже, - только и нашелся сказать Кривошеин.

- А как теперь быть с милицией?

- Думаю, что мне удастся и их... ну, если не обрадовать, то хотя бы успокоить.

Кривошеин простился и ушел. Аркадий Аркадьевич долго сидел, барабанил по стеклу стола пальцами.

- Н-да... - сказал он.

И больше ничего не сказал.

"Что еще нужно учесть? - припоминал Кривошеин, шагая к остановке троллейбуса. - Ага, вот это!"

"...30 мая. Интересно все-таки прикинуть: я шел на обычной прогулочной скорости - 60 километров в час; этот идиот в салатном "Москвиче" пересекал автостраду - значит, его скорость относительно шоссе равна нулю. Да и поперечная скорость "Москвича", надо сказать, мало отличалась от нуля, будто на тракторе ехал... Кто таких ослов пускает за руль? Если уж пересекаешь шоссе с нарушением правил, то хоть делай это быстро! А он... то рванется на метр, то затормозит. Когда я понял, что "Москвич" меня не пропускает, то не успел даже нажать тормоз.

...Кравец Виктор, который ездил на 18-й километр за останками мотоцикла, до сих пор крутит головой:

- Счастливо отделался, просто на удивление! Если бы ты шел на семидесяти, то из останков "явы" я сейчас, бы сооружал памятник, а на номерном знаке, глотая слезы, выводил: "Здесь лежит Кривошеин - инженер и мотоциклист".

Да, но если бы я шел на семидесяти, то не врезался бы! Интересно, как произвольные обстоятельства фокусируются в фатальный инцидент. Не остановись я в лесу покурить, послушать кукушку ("Кукушка, кукушка, сколько лет мне жить?" - она накуковала лет пятьдесят), пройди я один-два поворота с чуть большей или чуть меньшей скоростью - и мы разминулись бы, умчались по своим делам. А так - на ровной дороге при отличной видимости - я врезался в единственную машину, что оказалась на моем пути!

Единственно, что я успел подумать, перелетая через мотоцикл: "Кукушка, кукушка, сколько лет мне жить?"

Поднялся я сам. У "Москвича" был выгнут салатный бок. Перепуганный водитель утирал кровь с небритой физиономии: я выбил локтем стекло кабины - так ему и надо, болвану! Моя бедная "ява" валялась на асфальте. Она сразу стала как-то короче. Фара, переднее колесо, вилка, трубка рамы, бак - все было разбито, сплюснуто, исковеркано.

...Итак, начальную скорость 17 метров в секунду я погасил на отрезке пути менее метра. При этом мое тело испытало перегрузку... 15 земных ускорений! Ого!

Нет, какая все же отличная машина - человек! Мое тело меньше чем за десятую долю секунды успело извернуться и собраться так, чтобы встретить удар выгоднейшим образом: локтем и плечом. А Валерка доказывал, что человек не соответствует технике. Это еще не факт! Ведь если перевести на человеческие термины повреждения мотоцикла, то у него раздроблена "голова", переломаны "передние конечности", "грудная клетка" и "позвоночный столб". Хорошая была машина, сама на скорость просилась...

Правда, мое правое плечо и грудь испытали, видимо, большую перегрузку. Правую руку трудно поднять. Наверно, треснули ребра.

Ну вот, все одно к одному. Теперь есть что исправлять в жидкой схеме "машины-матки" - и не внешнее, а внутри тела. В этом смысле "Москвич" подвернулся кстати. Сработает на науку..."

    Глава пятая

- Выпишите пропуск на вынос трупа.
- А где же труп?
- Сейчас будет. (Стреляется.)
- Привет! А кто же будет выносить?

Из сингапурской легенды

Милиционер Гаевой сидел в дежурке и, изнемогая от чувств, писал письмо на бумаге для объяснений. "Здравствуйте, Валя! Это пишет вам Гаевой Александр. Не знаю, помните вы меня или не совсем, а я так не могу позабыть, как Вы смотрели на меня около танцплощадки при помощи ваших черных и красивых глаз, а луна была большая и концентрическая. Дорогая Валя! Приходите Завтра вечером в парк имени тов. Т. Шевченко, я там дежурю до 24.00..."

Вошел Онисимов, брови у него были строго сведены. Гаевой вскочил, загрохотав стулом, покраснел.

- Подследственный Кравец доставлен?

- Так точно, товарищ капитан! Доставлен в полдесятого согласно вашему распоряжению, находится в камере задержаний.

- Проводите.

Виктор Кравец сидел в маленькой комнате с высоким потолком на скамье со спинкой, курил сигарету, пускал дым в пучок солнечного света от зарешеченного окна. Щеки его были в трехдневной щетине. Он скосил глаза в сторону вошедших, но не повернулся.

- Надо бы вам встать, как положено, - укоризненно заметил Гаевой.

- А я себя арестантом не считаю!

- Да вы и не арестант, гражданин Кравец Виктор Витальевич, - спокойно сказал Онисимов. - Вы были задержаны для выяснения. Теперь ситуация вырисовывается, и я не считаю необходимостью ваше дальнейшее пребывание под стражей. Понадобитесь - вызовем. Так что вы свободны.

Кравец встал, недоверчиво глядя на следователя. Тот, в свою очередь, окинул его скептическим взглядом. Узкие губы Онисимова дернулись в короткой усмешке.

- Прямой лоб, четкий подбородок, правильной формы нос... одним словом, темные локоны обрамляли его красивую круглую арбузообразную голову. У Кривошеина-оригинала были довольно провинциальные представления о мужской красоте. Впрочем, оно и понятно. (У Кравца расширились глаза.) А где мотоцикл?

- К-какой мотоцикл?

- "Ява", номерной знак 21-11 ДНА. В ремонте?

- В... в сарае.

- Понятно. Между прочим, телеграмму, - глаза Онисимова зло сузились, - телеграмму до опыта следовало давать! До, а не после!

Кравец стоял ни жив ни мертв.

- Ладно. Документы вам вернем несколько позже, - продолжал следователь официальным голосом. - Всего вам хорошего, гражданин Кравец. Не забывайте нас. Проводите его, товарищ Гаевой.

Матвей Аполлонович после плохо проведенной ночи пришел на работу с головной болью. Сейчас он сидел за столом в своей комнате, составлял план действий на сегодня. "1. Отправить жидкость на дополнительную экспертизу на предмет обнаружения нерастворившихся остатков тканей человеческого тела. 2. Связаться с органами госбезопасности (через Алексея Игнатьевича). 3..."

- Разрешите войти? - мягко произнес голос, от которого у Онисимова продрал мороз по коже. - Доброе утро.

В дверях стоял Кривошеин.

- Меня верно направил дежурный? Вы и есть следователь Онисимов, который занимается происшествием в моей лаборатории? Очень приятно, разрешите? - Он сел на стул, вытащил платок, отер блестевшее от пота лицо. - Утро, а уже такая жара, скажите на милость!

Следователь сидел в оцепенении.

- Стало быть, я - Кривошеин Валентин Васильевич, заведующий лабораторией новых систем в Институте сисстемологии, - невозмутимо объяснил посетитель. - Мне, понимаете ли, только сегодня дали знать, что вы... что органы милиции интересуются этим досадным происшествием, и я сразу же поспешил сюда. Я бы, разумеется, еще вчера или даже позавчера представил вам исчерпывающие объяснения, но... (пожатие плеч) мне и в голову не приходило, что вокруг одного неудачного опыта разгорится этакий, простите, сыр-бор с привлечением милиции! Вот я и отлеживался в квартире, будучи после эксперимента несколько не в себе. Видите ли, товарищ Онисимов... простите, как вас зовут?

- Аполлон Матве... то есть Матвей Аполлонович, - сиплым голосом молвил Онисимов и прокашлялся.

- Видите ли, Матвей Аполлонович, получилось так: в процессе эксперимента мне пришлось погрузиться в бак с биологической информационной средой. К сожалению, бак был укреплен непрочно и опрокинулся. Я упал вместе с ним, ударился головой о пол, потерял сознание. Боюсь, что бак при падении задел и моего лаборанта - он, помнится, в последний миг пытался удержать... Я пришел в себя под клеенкой на полу. Услышал, что в лаборатории разговаривают люди... - Кривошеин очаровательно улыбнулся. - Согласитесь, Матвей Аполлонович, мне было бы крайне неловко в своей лаборатории предстать перед посторонними в таком, мягко говоря, шокирующем виде - голым, с разбитой головой. К тому же эта жидкость... она, знаете, щиплется злее мыльной пены! Поэтому я потихоньку выбрался из-под клеенки, юркнул, простите, в душевую - обмыться, переодеться... Должен признаться, что в голове у меня гудело, мысли путались. Я вряд ли даже отдавал себе отчет в своих действиях. Не помню, сколь долго я находился в душевой, - помню лишь, что, когда я вышел из нее, в лаборатории никого не было. И я ушел к себе домой - отлеживаться... Вот в общих чертах все. Если угодно, я могу дать вам письменное объяснение, и покончим с этим.

- Так, понятно... - Онисимов постепенно овладевал собой. - А какими же такими опытами вы занимались в лаборатории?

- Видите ли... я веду исследования по биохимии высших соединений в системологическом аспекте с привлечением полиморфного антропологизма, - безмятежно возвел брови Кривошеин. - Или по системологии высших систем в биохимическом аспекте с привлечением антропологического полиморфизма, как вам будет угодно.

- Понятно... А скелет откуда взялся? - Матвей Аполлонович покосился на ящик, который стоял на краю его стола. "Ну, погоди!"

- Скелет? Ах да, скелет! - Кривошеин улыбнулся. - Видите ли, этот скелет мы держим в лаборатории в качестве, так сказать, учебно-наглядного пособия. Он всегда лежит в том же углу, куда положили меня, пока я был без сознания...

- А что вы на это скажете?! - И Матвей Аполлонович быстрым движением снял ящик, под которым стоял слепок головы Кривошеина. Светло-серые пластилиновые бельма в упор смотрели на посетителя - у того мгновенно посерело и обмякло лицо. - Узнаете?

Аспирант Кривошеин опустил голову. Только теперь он окончательно убедился в том, о чем догадывался, но с чем до последнего момента не хотел смириться: Валька погиб во время эксперимента...

- Не сходятся у вас концы с концами, гражданин... не знаю, как вас и кто вы! - Онисимов, тщетно сдерживая ликование, откинулся на стуле. - Вы вчера меня это... мистифицировали, но сегодня не выйдет! Вот сейчас я вам устрою очную ставочку с вашим сообщником Кравцом, что вы тогда мне покажете?!

Он потянулся к телефону. Но Кривошеин тяжело положил руку на трубку.

- Да вы что, позволь... - воинственно вскинул голову Онисимов - и осекся: напротив него сидел... он сам. Широкоскулое лицо с узкими губами и острым подбородком, тонкий нос, морщины вокруг рта и у маленьких, близко посаженных глаз. Только теперь Матвей Аполлонович обратил внимание на синий, как у него самого, костюм собеседника, на рубашку с вышитым украинскими узорами воротником.

- Не дурите, Онисимов! Это будет не та ставка - вы просто поставите себя в неловкое положение. Не далее как двадцать минут назад следователь Онисимов отпустил на свободу подследственного Кравца из-за отсутствия улик.

- Так, значит... - Онисимов завороженно смотрел, как лицо Кривошеина расслабилось и постепенно приобретало прежние очертания; от щек отливала кровь У него перехватило дыхание. Во многих переделках приходилось бывать Матвею Аполлоновнчу за время работы в милиции: и он стрелял, и в него стреляли" - но никогда ему не было так страшно, как сейчас. - Так вы... это вы?!

- Именно: я - это я, - Кривошеин поднялся, подошел вплотную к столу. Онисимов поежился под его злым взглядом. - Послушайте, кончайте вы эту возню! Все живы, все на местах - что вам еще надо? Никакими слепками, никакими скелетами вы не докажете, что Кривошеин умер. Вот он, Кривошеин, стоит перед вами! Ничего не случилось, понимаете? Просто работа такая.

- Но... как же так? - пролепетал Матвей Аполлонович. - Может, вы все-таки объясните? Кривошеин досадливо скривился.

- Ах, Матвей Аполлонович, ну что я вам объясню! Вы всю технику сыска применяли: телевидеофоны, дактилоскопию, химические анализы, восстановление облика по Герасимову - и все равно... даже такую личность, как Хилобок, не смогли раскусить. Тут уж, как говорится, все ясно. Преступления не было, за это можете быть спокойны.

- Но ведь... с меня спросят. Мне ведь отчитываться по делу, отвечать... Как же теперь?

- Вот это деловой разговор. - Кривошеин снова уселся на стул. - Сейчас объясню как. Запоминайте относительно сходства скелета со мной. Этот скелет - семейная реликвия. Мой дед со стороны матери, Андрей Степанович Котляр, известный в свое время биолог, завещал не хоронить его, а препарировать и передать скелет тем потомкам, которые пойдут по научной линии. Причуда старого ученого, понимаете? И еще: на скелете вы, видимо, обнаружили переломы ребер с правой стороны, что, понятное дело, вызывает сомнения... Так вот: дед погиб в дорожной катастрофе. Старик обожал гонять на мотоцикле с недозволенной скоростью. Теперь понятно?

- Понятно, - быстро кивнул Онисимов.

- Так-то оно лучше. Я надеюсь, что эта... семейная реликвия по закрытии дела будет возвращена ее владельцу. Равно как и прочие "улики", взятые из лаборатории. Придет время, Матвей Аполлонович, - голос Кривошеина зазвучал задумчиво, - придет время, когда эта голова будет красоваться не у вас на столе - на памятнике... Ну, мне пора. Надеюсь, я вам все объяснил. Возвратите мне, будьте добры, документы Кравца. Благодарю вас. Да, еще: старшина, коего вы любезно поставили охранять лабораторию, просит смены. Отпустите его, пожалуйста, сами... Всего доброго!

Кривошеин сунул документы в карман, направился к двери. Но по дороге его осенила мысль.

- Послушайте, Матвей Аполлонович, - сказал он, вернувшись к столу, - не обижайтесь, ради бога, на то, что я вам предложу, но не хотите ли поумнеть? Станете соображать быстро, мыслить широко и глубоко. Будете видеть не только улики, но вникать в суть вещей и явлений, понимать саму душу человеческую! И станут вашу голову посещать замечательные идеи - такие, что щеки будут холодеть от восторга перед ними... Понимаете, жизнь сложна, а дальше будет еще сложнее. Единственный способ оказаться в ней на высоте человеческого положения - это разбираться во всем. Другого пути нет... И это возможно, Матвей Аполлонович! Хотите? Могу устроить.

Лицо Онисимова дернулось от обиды, стало наливаться кровью.

- Насмехаетесь... - тяжело выговорил он. - Мало вам того, что вы... так еще и насмехаетесь. Идите себе, гражданин!

Кривошеин пожал плечами, повернул к двери.

- Постойте!

- Что еще?

- Погодите минуту, гражданин... Кривошеин. Ну ладно: я не понимаю. Может, у вас действительно наука такая... И версию вашу я принимаю - ничего мне другого не остается. Можете думать обо мне как хотите, ваше дело... - Матвей Аполлонович никак не мог справиться с обидой. Кривошеин морщился: зачем он это говорит? - Но если без версий: ведь человек погиб! Кто-то же виноват?

Аспирант внимательно взглянул на него.

- Все понемногу, Матвей Аполлонович. И он сам, и я, и Азаров, и другие... и даже вы чуть-чуть, хоть вы его никогда не знали: например, тем, что, не разобравшись, профессионально подозревали людей. А криминально, чтоб по уголовному кодексу, - никто. Так тоже бывает.

- Кажется, и с этим вопросом все, - облегченно сказал себе аспирант, садясь в троллейбус.

"Завтра опыт. Собственно, даже не завтра - сегодня ночью, через семь-восемь часов. Перед серьезным делом мне всегда не хочется спать, а выспаться надо. Поэтому я ходил и ездил сегодня по городу часа четыре, чтобы устать и отвлечься.

Где я только не побывал: в центре, на окраинах, в парках, около автовокзала - рассматривал людей, дома, деревья, животных. Принимал парад Жизни.

...Проковылял по жаре навстречу мне иссохший старик с желтыми от времени усами и красным морщинистым лицом. На серой сатиновой рубашке болтались, позвякивали на ходу три Георгиевских креста и медаль на полосатых бантах. Старик остановился в короткой тени липы перевести дух.

Да, дед, и мы когда-то были! Много ты жил-пережил, а, видать, еще хочешь: ишь вышел покрасоваться - георгиевский кавалер! Налить бы тебе силой мышцы, прояснить хрусталики глаз, очистить от склероза и маразма мозг, освежить нервы - ты бы показал кузькину мать нам, молодым из века спутников!

...Плетутся мальчишки, обсуждая кино.

- А он в него - тррах! - из атомного пистолета!

- А они: та-та-та... тах-тах!

- Почему из атомного?

- А из какого еще? На Венере - и обыкновенный пистолет?!

...Кошка смотрит на меня тревожными глазами. Почему у кошек такие тревожные глаза? Они что-то знают? Знают, да не скажут... "Брысь, треклятая!" - сгинула в подворотне.

...Осанисто прошагал навстречу парень с низким лбом под серым ежиком: брюки обрисовывают сильные икры и бедра, тенниску распирает развитая грудь. И по лицу парня понятно, что он на все проблемы жизни может ответить прямым справа в челюсть либо броском через голову.

А вот мы всем сработаем такие мышцы, всем введем информацию насчет бокса и самбо - как тогда будет насчет прямого правой?

...В парке Шевченко мимо меня прошли, держась за руки и никого не замечая, парень и девушка.

Вам нет нужды в нашем открытии, влюбленные. Вы хороши друг для друга и так. Ни пуха ни пера вам! Но... всяко бывает в жизни. И вашу любовь подстерегают опасности: быт, непонимание, благоразумие, родственники, пресыщение - да мало ли! Одолеете сами - честь и хвала вам. А нет - наведайтесь: отремонтируем вашу любовь, починим лучше телевизора. Как новенькая будет - ну, как в тот день, когда вы впервые увидели друг друга в очереди к кассе кинотеатра.

...А какая дама встретилась мне около универмага на проспекте! Сверхпышное тело втиснуто в парчовое платье, золотая брошь, ожерелье из поддельного янтаря, пятна пота около подмышек и на спине величиной с тарелки! Голубая парча переливается на ходу всеми оттенками штормового моря.

Фи, мадам! Разве можно в такую жару втискиваться в парчу, это ведь не Георгиевские кресты! Вас, видимо, не любит муж, мадам, да? Он с ужасом смотрит на ваши руки толщиной с его ногу, на этот жировой горб на спине... Вы несчастны, мадам, мне вас не жаль, но я понимаю. Муж не любит, дети не ценят, врачи не сочувствуют, а соседи... о, эти соседи! Ладно, мадам, придумаем что-нибудь и для вас. В конце концов и вы имеете право на дополнительную порцию счастья в порядке живой очереди. Но, кстати, о счастье, мадам: ваш вкус настораживает. Нет, нет, я понимаю: вы влезли в эту неудобную парчу, нацепили серьги, золотую брошь и ожерелье, которое вам не идет, унизали пальцы толстыми кольцами, чтобы доказать что вы не хуже других, что у вас все есть... Но, простите меня, мадам, ни черта у вас нет. И, как хотите, придется исправлять вам не только тело, но и вкус, а заодно и ум и чувства. За те же деньги, мадам, не пугайтесь. А иначе не расчет, мадам: растрясете вы вновь обретенную красу и свежесть по ресторанам и вечеринкам, разменяете на любовников... стоит ли стараться? Истинная красота, мадам, - это гармония тела, ума и духа.

Две красивые девушки прошли и не взглянули на меня. Что им на меня глядеть! Небо чистое. Солнце высоко. Экзамены позади. И этим троллейбусом можно доехать до пляжа.

...Пацан, которого не пустили гулять, приплюснул нос к оконному стеклу. Поймал мой взгляд, скорчил рожу. Я тоже скорчил ему рожу. Тогда он устроил целую пантомиму...

Я люблю жизнь, я очень люблю жизнь! Не надо мне лучше, пусть будет какая есть, только бы... Что только бы? Что? Ух ты!..

Вот то-то и есть, что надо лучше. Очень многое неладно в мире.

И я пойду. Я не продал, люди. Многое можно будет этим способом сделать: прибавить людям крассяв? и ума, ввести в них новые способности, даже новые свойства. Скажем, сделать так, что человек станет обладать радиочувством, будет видеть в темноте, слышать ультразвуки, ощущать магнитное поле, испускать радиосигналы, отсчитывать без хронометра время с точностью долей секунды и даже угадывать мысли на расстоянии - хотите? Впрочем, все это, наверно, не главное.

А главное то, что я пойду. И еще кто-то пойдет, если выйдет не так. И еще... Вот так оно все и будет!"

- Никто не погиб, какого черта! -трясясь в троллейбусе, шептал аспирант Кривошеин непослушными губами. - Никто не умер...

"...Я иду. Жизнь! Спасибо тебе, судьба, или как там тебя, за все, что было со мной. Страшно подумать, что я " мог остановиться на малом и остаться стригущим купоны зау рядом! Пусть и дальше будет в моей жизни и тяжелое, в страшное, и передряги, и страдания - только пусть не будет в ней мелкости. Пусть никогда я не унижусь до драки за благополучие, за успех, до дрожи за свою шкуру в серьезном деле!

Время к ночи, а спать все не хочется и не хочется. Глупое это занятие: спать. От него, наверно, тоже можно избавиться. Говорят, в Югославии есть один чудак, который не спит уже лет тридцать - и свеж.

"Полночь в Мадриде. Спите спокойно! Уважайте короля и королеву! И пусть дьявол никогда не встает на вашем пути..." В те времена меня бы на костер - и все!

Не спите спокойно, люди! Не уважайте ни короля, ни королеву! И пусть дьявол встает на вашем пути - ничего страшного.

В юном возрасте я мечтал (о чем я только не мечтал!), когда придется идти на серьезное, рискованное дело, поговорить напоследок с отцсм. Не было у меня серьезных дел, не дождался батя. Что ж, попробуем сейчас.

- Ну вот, батя, завтра мне стоять на бруствере. Страшно было стоять-то?

- Да как тебе сказать? Страшновато, конечно... До немецких окопов метров четыреста, мишень я видная. Братание еще не вошло в полную силу, постреливали. Пару раз и по мне стрельнули - у немцев тоже народ был всякий. Но не попали. Может, только испугать хотели...

- А что это за мера такая странная: стоять на бруствере?

- Временное правительство ввело. Специально для тех, кто агитировал кончать империалистическую войну. "Ах, они тебе братья-рабочие и братья-крестьяне?! Посмотрим, как они по тебе будуть пулять". И - на два часа. А иных и на четыре.

- Остроумно, ничего не скажешь... (Батя, а ты знал... ну, что я не верил тебе?)

- Знал, сынок... Ничего. Время было такое дурное. Я сам себе не всегда верил... А ты что затеял-то?

- Опыт по управлению информацией в своем организме. В конечном счете должен получиться способ анализа и синтеза человеком своего организма, психики, памяти... понимаешь?

- Вечно ты, Валька, мудрено говоришь. Не усваиваю я вашу науку. Когда-то пулемет с завязанными глазами собирал и разбирал. А это не улавливаю... что это даст?

- Ну... вот ты воевал за всеобщее равенство, верно? Первая стадия этого замысла выполняется: устраняется неравенство между богатым и бедным, между сильным и слабым. Общество предоставляет теперь равные возможности для всех. Но, помимо неравенства, заложенного в обществе, есть неравенство, заложенное в самих людях. Бездарный человек не равен талантливому. Некрасивый не равен красивому. Больной и калека не равны здоровому... А если с этим способом выйдет, каждый человек сможет сделать себя таким, каким захочет: умным, красивым, молодым, честным...

- Молодым, умным, красивым - это ясно. Все захотят. А вот честным - тяжело. Это труднее всего - быть честным.

- Но если человек точно знает: эта информация прибавит ему подлости и изворотливости, а эта - честности и прямоты, не станет же он колебаться, что выбрать?!

- Да как сказать... Есть люди, которым важно казаться перед другими честными, а там можно хоть воровать - лишь бы не попадаться. Такие выберут изворотливость.

- Знаю... Не надо о них сейчас, батя. Завтра опыт.

- И непременно тебе идти? Смотри, сынок...

- А кому же еще, как не мне! Скажи, ты мог бы спрыгнуть с бруствера в окоп?

- Внизу два офицера стерегли. Сразу кончили бы.

- А упросить их нельзя было?

- Отчего же? Сказать, что не буду больше агитировать, что выхожу из большевиков, за милую душу отпустили бы.

- Почему же ты не сказал?

- Чтоб я - им? И не думал я об этом. О другом думал: если меня подстрелят - братанию на нашем участке конец.

- А почему ты об атом думал? Так уж очень любил людей, да? Но ведь ты и убивал людей - и до этого и после.

- И я убивал, и меня убивали - время было такое.

- Так почему?

- Гордый был, наверно, поэтому. Очень я был гордый тогда. Думал, что стою- против всей войны.

- Вот и я, батя, теперь такой гордый.

- Конечно, попал на бруствер - стоять надо гордо. Это верно. Только ты свое дело с тем бруствером не равняй, сынок: Я ведь двух часов не достоял: солдатский комитет поднял батальон по тревоге, офицериков кончили - и все... А у тебя есть кого поднимать по тревоге?

На этот вопрос мне нечего ответить - и выдуманный разговор кончается.

Ну, хватит - спать! Кукушка, кукушка, сколько лет мне жить?"

    Глава шестая

- Там прибыли с Земли, ваше совершенство. - С Земли? Зем-ля, Земля" гм...
- Это та самая планета, на которой сочинена "Летучая мышьь", ваше совершенство.
- А! Трьям-тири-тири, трьям-тири-рири, трям- пам-пам-пам! Прелестиая вещица. Ну, примите их по третьему разряду.

Разговор во Вселенной

Аспирант Кривошеин поднялся на пятый этаж, вошел в квартиру. Виктор Кравец и дубль Адам курили на балконе; заметив его вернулись в комнату. Кривошеин невесело оглядел их.

- Трое из одного стручка. А было четверо... - он посмотрел на часы: время еще есть, сел. - Расскажи, Кравец Виктор, что там у вас получилось?

Тот закурил новую сигарету, начал рассказывать глухим голосом.

...Программа опыта была такая: погрузиться в жидкость по шею - проконтролировать ощущения - надеть "шапку Мономаха" - снова проконтролировать ощущения - дать "команду неудовлетворенности" ("Не то") - войти во взаимопроникающий контакт с жидкой схемой - достигнуть стадии управляемой прозрачности ,- срастить поломанные ребра - использовать этот "импульс удовлетворенности" для команды "То" - восстановить непрозрачность - выйти из контакта с жидкой схемой - покинуть бак.

Вся эта методика была не один десяток раз опробована и отработана Кривошеиным и Кравцом на погружении конечностей. Взаимное проникновение жидкости и тела можно было легко контролировать и регулировать.

- Понимаете, ребята, оказывается, внутри нашего тела всегда есть какие-то менее здоровые места, мелкие неисправности, что ли, ну, все равно как на коже, даже на здоровой, кое-где бывают прыщики, царапины, натертости, местные воспаления. Я не знаю, какого рода внутренние "царапины", только после работы в жидкости всегда ощущаешь свою руку или ногу более здоровой и сильной. Жидкая схема исправляет эти мелкие изъяны. И каждое такое исправление можно узнать: зудение в этом месте сначала усиливается, потом резко ослабевает. И если после такого ослабления дать "команду удовлетворенности" ("То"), машина выводит жидкую схему из контакта с телом, рука или нога становится непрозрачной... Я это к тому, что по методике входа в контакт и выхода из контакта с жидкой схемой у нас не было никаких вопросов...

- Пока погружали только десять-пятнадцать процентов тела, - вставил Кривошеин.

- Да... В том, что человеческое тело в жидкости на стадии управляемой прозрачности сохраняет упругость мышц, у нас тоже не было сомнений. Сколько раз мы устраивали "борьбу" в жидкости: его рука (прозрачная) с моей непрозрачной, либо правая на левую, когда обе прозрачные. То есть жидкая схема полностью поддерживает жизнеспособность тела...

- Части тела, - снова придирчиво поправил Кривошеин.

- Да. Возможно, в этом все и дело, - вздохнул Кравец.

...Конечно, было страшно. Одно дело окунуть в жидкость руку или ногу - можно выдернуть, почувствовав опасность. В крайнем случае останешься без руки. И совсем другое - самому погрузиться в бак, отдаться на волю сложной и, что ни говори, загадочной среды, от которой не отбиться, не убежать.

Они таили друг от друга этот страх. Кривошеин - потому что это был страх за себя. Кравец - чтобы понапрасну не пугать его.

Но все было подготовлено тщательно, на совесть. Отрегулировали уровень жидкости в баке так, чтобы при погружении Кривошеину было как раз по шею и он смог стоять. Напротив бака поставили большое зеркало (пришлось купить на свои, на складе не оказалось): по нему Кривошеин сам мог наблюдать и контролировать изменения в своем теле.

Чтобы до предела уменьшить влияние электромагнитных помех на "шапку Мономаха" и электронные схемы, решили провести опыт ночью, после двух часов, когда вокруг выключены все установки, а трамваи и троллейбусы стоят в депо.

Кривошеин разделся догола, взобрался по лесенке и, держась левой рукой за край (правая у него плохо слушалась после столкновения на мотоцикле), ухнул в бак. Жидкость заколыхалась. Он стоял по шею в ней - голова казалась отделенной от тела. Кравец с "шапкой Мономаха" стоял на стремянке.

Кривошеин облизал губы.

- Соленая... - голос у него стал сиплым.

- Что?

- Жидкость. Как морская вода. Выждали минуту.

- Кажется, порядок. Ощущений никаких, как и следовало ожидать. Давай "шапку".

Кравец плотно надел на его голову "шапку Мономаха", пощелкал тумблерами на ней, слез вниз. Теперь в его задачу входило наблюдать за Кривошеиным, подавать советы, если они понадобятся, и в случае непредвиденных осложнений помочь ему покинуть бак.

Кривошеин еще минуту осваивался в новом положении.

- Ощущения знакомые: зудения, покалывания, - сказал он. - Никаких откровений. Ну, все... пожелай мне. Начинаю включаться.

- Ну пуха ни пера, Валька...

- К черту! Поехали....

Больше они не разговаривали.

...Тело Кривошеина проявлялось в жидкости, как цветной негатив. Под пурпурными, с прослойками желтого жира мышцами вырисовались белые контуры костей, сухожилий. Ритмично опускались и вздымались ребра, как распорки в кузнечном мехе. На двух ребрах справа Кравец увидел белые вздутия в местах переломов. Лилово-красный кулачок сердца то стискивался, то расслаблялся, проталкивая (уже непонятно во что) алые струи крови.

Кривошеин не сводил глаз со своего отражения в зеркале. Лицо его было бледным и сосредоточенным.

Вскоре мышцы сделались золотисто-желтыми, их можно было отличить от жидкости только по преломлению света.

- И тут... - Кравец крепко потер виски ладонями, затянулся сигаретой, - и тут начались автоколебания. Ну, как тогда, в самом начале, с кроликами: все в Вальке начало менять синхронно размеры, оттенки... Я подскочил к баку: "Валька, что ты делаешь?!" Он смотрел на меня, но ничего не ответил. "Автоколебания! Выключайся!" Он попытался что-то ответить, раскрыл губы и вдруг окунулся в жидкость с головой! Сразу как-то задергался, завертелся, засучил костями... пляшущий скелет с головой в никелированном колпаке!

Он снова жадно затянулся дымом.

- Единственное, что можно было сделать, чтобы спасти его, - это с помощью "шапки Мономаха" командами "То" и "Не то" попасть в ритм автоколебаниям его тела, успокоить их и постепенно направлять на возвращение тела в непрозрачную стадию. Ну, внешнее управление, метод, которым он овеществлял тебя, - Кравец кивнул на Адама, - и меня...

Он помолчал, стиснул челюсти.

- Сволочь Гарри! Вот когда пригодилась бы запасная "шапка" - СЭД-2. Но о какой СЭД-2 могла идти речь после провала его диссертации! В тюрьму его, гада, мало упрятать...

- За невыполнение лабораторного заказа в срок ему вряд ли даже выговор дадут, это ведь не профессору нагрубить, - холодно усмехнулся Кривошеин. - А в большем ты обвинить его не сможешь.

- Оставалось последнее: снять "шапку Мономаха" с Вальки, - продолжал Виктор. - Я вскочил на стремянку, опустил руки в жидкость - электрический удар через обе руки. Судя по впечатлению - вольт на четыреста-пятьсот, в жидкости раньше таких потенциалов никогда не было. Ну, вы знаете сами: в таких случаях руки отдергиваются непроизвольно. Я кинулся к шкафу, надел резиновые перчатки, снова сунулся в бак, но Валька погрузился уже глубоко, длины перчаток не хватило. На этот раз удар был такой силы, что я полетел на пол. Оставалось опрокинуть бак... не мог же я допустить, чтобы он на моих глазах растворился в жидкости, как... как ты, - Кравец посмотрел на Адама. - Ведь я был им, Кривошеиным, когда создавал и растворял тебя... (У Адама напряглось лицо.) К тому же он был еще жив... Лицо тоже растворилось, только "шапка" на черепе, но дергается, значит мышцы действуют... Я ухватился за край бака, стал раскачивать. Края упругие, скользкие, поддаются... наконец, повалил его чуть ли не на себя, успел увернуться - только струя жидкости захлестнула лицо и шею. И от нее я получил третий удар... Дальше не помню, очнулся на носилках.

Он замолчал. Молчали и двое других. Кривошеин встал, в раздумье прошелся по комнате.

- Ничего не скажешь, опыт ставили солидно. Во всяком случае, обдуманно. Злодейства нет, фатального случая нет, даже грубого просчета нет... что называется, угробили человека по всем правилам! Если бы ты не опрокинул бак - он растворился бы. И вне бака он тоже растворился, так как пропитавшая его жидкость уже перестала быть организующей жидкой схемой... Напрасно он остался в "шапке Мономаха", вот что! Включившись в жидкость, он мог управлять собой и без нее...

- Вот как! - вскинул голову Кравец.

- Да. Этот дурацкий колпак вам требовался лишь для того, чтобы включиться в "машину-матку" - и все. Дальше мозг командует нервами непосредственно, а не через провода и схемы... И когда начались неуправляемые автоколебания, эта "шапка" погубила его. Чужеродный предмет в живой жидкости - все равно что пырнуть медведя рогатиной!

- Да, но почему начались автоколебания? - вмешался Адам. Он повернулся к Кравцу. - Скажи, вы этот процесс после кроликов и... меня больше не исследовали?

- Нет. В последних опытах мы не приближались к нему. Все преобразования хорошо управлялись ощущениями, я же говорил. Ума не приложу, как он мог потерять контроль над собой! Растерялся? Вообще-то этот процесс сродни растерянности... Но почему растерялся?

- Переход количества в качество, - сказал Адам. - Пока вы погружали в жидкость руку или ногу, "очагов неисправности", по которым можно контролировать и управлять проникновением жидкой схемы в тело, было немного. Получалось так, будто разговариваешь с одним-двумя собеседниками. А когда он погрузил все тело... этих очагов в нем, конечно, гораздо больше, чем в части тела, и...

- Вместо приличного разговора получился невнятный галдеж толпы, - добавил аспирант. - И запутался. Очень может быть.

- Послушайте, вы, эксперты-самоучки! - с яростью поглядел на них Кравец. - Всегда, когда что-то получается не так, находится много людей, охочих посудачить: почему не получилось - и тем утвердить себя. "Я ж предвидел! Я ж говорил!" Если случится атомная война, наверно, тоже найдутся люди, которые, прежде чем сгореть, успеют радостно воскликнуть: "Я же говорил, что будет атомная война!" Настолько ли вы уверены, что опыт не вышел именно из-за этих недочетов, чтобы полезть в бак, если недочеты будут устранены?

- Нет, Кравец Виктор, - сказал Кривошеин, - не настолько. И никто из нас больше не полезет в бак лишь для того, чтобы доказать свою правоту или хоть неправоту кого-то другого, - не та у нас работа. Лезть, конечно, придется, и не один раз - идея правильная. Но делать это будем с минимальным риском и максимальной пользой... И ты напрасно кипятишься: вы спортачили опыт. Такой опыт! И едва не погубили всю работу и лабораторию. Все было: великие идеи, героические порывы, открытия, раздумья, квалифицированные старания... кроме одного- разумной осторожности! Конечно, может быть, не мне вас упрекать - я сам недалеко ушел, тоже положился на авось в одном серьезном опыте и едва не гробанулся... Но скажи, почему нельзя было вызвать меня из Москвы для участия в этом опыте?

Кравец посмотрел на него иронически.

- Чем бы ты помог? Ты ведь отстал от этой работы. У аспиранта перехватило дух: после всех своих трудов услышать такое!

- Подлец ты, Витя, - произнес он с необыкновенной кротостью. - Прискорбно говорить это информационно близкому человеку, но ты просто сукин сын. Значит, сунуть меня в качестве подставного лица в милицию, чтобы самому уйти от уголовной ответственности... на это я гожусь? А в исследователи по данной теме - нет? - Он отвернулся к окну.

- При Чем здесь уголовная ответственность? - сконфуженно пробормотал Кравец. - Надо же было как-то спасать работу...

Вдруг он вскочил как ужаленный: от окна к нему подходил Онисимов! Адам тоже вздрогнул, ошепомленно поднял голову.

- Ничего бы вы не спасли, подследственный Кравец, - неприятным голосом сказал Онисимов, - если бы ваш заведующий лабораторией не научился кое-чему в Москве. Сидели бы вы сейчас на скамье подсудимых, гражданин лже-Кравец. Мне доводилось и с меньшими уликами упекать людей за решетку. Понятно?

На этот раз аспирант Кривошеин восстановил свое лицо за десять секунд: сказалась практика.

- Так, значит... это был ты?! Ты меня отпустил? Постой... как ты это делаешь?

- Неужели биология?! - подхватился Адам.

- И биология и системология... - Кривошеин спокойно массировал щеки. - Дело в том, что в отличие от вас я помню, как был "машиной-маткой".

- Расскажи, как ты это делаешь! - не отставал Кравец.

- Расскажу, не волнуйся, всему свое время. Семинар устроим. Теперь мы эти знания будем применять в работе с "машиной-маткой". А вот внедрять их в жизнь придется очень осторожно... - Аспирант посмотрел на часы, повернулся к Адаму и Кравцу. - Пора. Пошли в лабораторию. Устроим разбор вашего опыта на месте.

- Надо же... ох, эти мне ученые! - смеялся и качал головой начальник горотдела милиции, когда Матвей Аполлонович доложил ему окончательно выясненные обстоятельства происшествия в Институте системологии. - Значит, пока вы пробы брали да с академиком разговоры говорили, "труп" вылез из-под клеенки и пошел помыться?

- Так точно-Он не в себе был после удара головой, товарищ полковник.

- Конечно! И не такое мог учудить. А рядом скелет... надо же! Вот что значит плохо изучить место происшествия, товарищ Онисимов, - Алексей Игнатьевич наставительно поднял палец. - Не учли специфику. Это ж вам не выезд на шоссе или на утопленника - научная лаборатория! Там у них всегда черт те что наворочено: наука... Понебрежничали, Матвей Аполлонович!

"Рассказать ему все как есть? - в тоске подумал Онисимов. - Нет. Не поверит..."

- А как же врач "Скорой помощи" опростоволосилась: живого человека в мертвецы записала? - размышлял вслух полковник. - Ох, чую я, у них с процентом спасаемости тоже дела не блестящи. Поглядела: плох человек, все равно помрет в клинике, так пусть хоть статистику не портит.

- Может, просто ошиблась, Алексей Игнатьевич, - великодушно вступился Онисимов. - Шоковое состояние, глубокий обморок, повреждения на теле. Вот она и...

- Возможно. Жаль, нашего Зубато не было: тот всегда по наличию трупных пятен определяет - без промаха. Да... Конечно, неплохо бы нам на этом деле повысить раскрываемость, очень кстати пришлось бы в конце полугодия, да шут с ним, с процентом! Главное: все живы-здоровы, все благополучно. Правда, - он поднял глаза на Онисимова, - есть некоторая неувязка с документами этого Кравца. А?

- Эксперт в них ни подчисток, ни подклеек, ни исправлений не обнаружил, Алексей Игнатьевич. Документы как документы. Может, харьковская милиция что-то напутала?

- Ну, это пускай волнует паспортный стол, а не нас, - махнул рукой полковник. - Преступления человек не совершал - и с этим вопросом все. Но вы-то, вы-то, Матвей Аполлонович, а? - Алексей Игнатьевич, смешливо морщась, откинулся на стуле. - В органы предлагали дело передать... хороши бы мы сейчас были перед органами! Не я ли вам говорил: самые запутанные дела на поверку оказываются самыми простыми!

И его маленькие умные глазки под густыми бровями окружили, как лучи, добродушные морщины.

Они шли по полуденному Академгородку: Адам справа, Кривошеин в середине, Кравец слева. Размякший от зноя асфальт подавался под ногами.

- Все-таки теперь мы сможем работать грамотно, - молвил Кривошеин. - Мы немало узнали, многому научились. И вырисовывается ясное направление. Кравец Виктор, тебе Адам рассказал свою идею?

- Рассказал...

- А что это ты как-то так - индифферентно?

- Ну, еще один способ. И что? - Адам нахмурился, но промолчал.

- Нет, почему же! "Машина-матка" вводит информацию в человека прочно и надолго, на всю жизнь, а не на время сеанса. И информация Искусства сможет изменить психику человека, исправить ее - ну, как исправили твою внешность по сравнению со мной! Конечно, это дело серьезное, не в кино сходить. Будем честно предупреждать: человек, после нашей процедуры ты навсегда утратишь способность врать, мельчить, притеснять слабых, подличать, и не только активно, но даже воздержанием от честных поступков. Мы не гарантируем, что после этой процедуры ты будешь счастлив в смысле удовлетворения потребностей и замыслов. Жить станет яснее, но труднее. Но зато ты будешь Человеком!

- Анекдот! - со вкусом сказал Кравец. - Способ вернуть утраченную невинность!

- Это почему же?! - одновременно воскликнули Адам и Кривошеин.

- Потому что, по сути, вы намереваетесь с помощью информации Искусства упростить и жестко запрограммировать людей! Пусть запрограммировать на хорошее: на честность, на самоотверженность, на красивые движения души, но все равно это будет не человек, а робот! Если человек не врет и не кусает других потому, что не знает, как это сделать, в этом его заслуги нет. Поживет, усвоит дополнительную информацию, научится - и будет врать, подличать, дело нехитрое. А вот если он умеет врать, ловчить, притеснять (а все мы это умеем, только не признаемся) и знает, что от применения этих житейских операций ему самому будет легче и благополучнее, но не делает так... и не делает не из боязни попасться, а потому что понимает: от этого жизнь и для него и для всех поганей становится - вот это Человек!

- Сложно сказано, - заметил Кривошеин.

- Да ведь и люди сложны, становятся еще сложнее - и упростить их никак нельзя. Как вы этого не понимаете? Тут ничего не поделаешь. Люди знают, что подлость в мире есть, и учитывают это в своих мыслях, словах и поступках. Какую бы вы благонамеренную новую информацию в них ни вводили и каким бы способом это ни делали, она только усложняет их. И все!

- Погоди, - хмуро сказал Адам. - Вовсе не обязательно упрощать людей, чтобы сделать их лучше. Ты прав: человек - не робот, ограничить его жесткой программой благих намерений нельзя. Да и не надо. Но можно при помощи информации Искусства ввести в него четкое понимание: что хорошо - по большому счету хорошо, а не только выгодно - и что плохо.

- Но цели-то, намерения эти самые у него останутся свои, и все будет подчинено им. А заложить цели (даже благие) в человека нельзя - это тот же курс на добродетельного робота. - Кравец поглядел на дублей, усмехнулся. - Боюсь, что голой техникой их не возьмешь... Вам не приходит в голову, что наши поиски "абсолютного способа" происходят не от ума, а от истовой инженерной веры, что наука и техника могут все? Между тем они не все могут, и никуда мы не придем по этому направлению. Я вижу другое ясное направление: из наших исследований со временем возникнет новая наука - Экспериментальное и Теоретическое Человековедение. Большая и нужная наука, но только наука. Область знаний. Она скажет: вот что ты такое, человек. И возникнет Человекотехника... Сейчас это, наверно, ужасно звучит - техника синтеза и ввода информации в людей. Она включит в себя все: от медицины до математики и от электроники до искусств - но все равно это будет только техника. Она скажет: вот что ты можешь, человек. Вот как ты сможешь изменять себя. И тогда пусть каждый думает и решает: что же ты хочешь, человек? Что ты хочешь от самого себя?

Слова Виктора произвели впечатление. Некоторое время все трое шли молча - думали. Академгородок остался позади. Издали виднелись парк и здания института, а за ними - огромный испытательный ангар КБ из стекла и стали.

- Ребята, а как теперь будет с Леной? - спросил Адам и посмотрел на Кривошеина. Взглянул на него и Кравец.

- Так и будет, - внушительно сказал тот. - Для нее ничего не случилось, ясно? Адам и Кравец промолчали.

Они вступили в каштановую аллею. Здесь было больше тени и прохлады.

- "Вот что ты такое, человек. Вот что ты можешь, человек. Что же ты хочешь от себя, человек?" - повторил Кривошеин. - Эффектно сказано! Ввах, как эффектно! Если бы у меня было много денег, я в каждом городе поставил бы обелиск с надписью: "Люди! Бойтесь коротеньких истин - носительниц полуправды! Нет ничего лживее и опаснее коротеньких истин, ибо они приспособлены не к жизни, а к нашим мозгам".

Кравец покосился на него.

- Это ты к чему?

- К тому, что твои недостатки, Витюнчик, есть продолжение твоих же достоинств. Мне кажется, Кривошеин-оригинал с тобой немного перестарался. Лично я никогда не понимал, почему людей с хорошо развитой логикой отождествляют с умными людьми...

- Ты бы все-таки по существу!

- Могу и по существу, Витюня. Ты хорошо начал: человек сложен и свободен, его нельзя упростить и запрограммировать, будет Человековедение и Человекотехника - и пришел к выводу, что наше дело двигать эту науку и технику, а от прочего отрешиться. Пусть люди сами решают. Вывод для нас очень удобный, просто неотразимый. Но давай применим твою теорию к иному предмету. Имеется, например, наука о ядре и ядерная техника. Имеешься ты - исполненный наилучших намерений противник ядерного оружия. Тебе предоставляют полную свободу решить данный вопрос: дают ключи от всех атомохранилищ, все коды и шифры, доступ на все ядерные предприятия - действуй!

Адам негромко рассмеялся.

- Как ты используешь эту блестящую возможность спасти мир? Я знаю как: будешь стоять посреди атомохранилища и реветь от ужаса.

- Ну, почему обязательно реветь?

- Да потому, что ты ни хрена в этом деле не смыслишь, так же как другие люди в нашей работе... Да, будет такая наука - Человековедение. Да, будет и Человеко-техника. Но первые специалисты в этой науке и в этой технике - мы. А у специалиста, помимо общечеловеческих обязанностей, есть еще свои особые: он отвечает за свою науку и за все ее применения! Потому что в конечном счете он все это делает - своими идеями, своими знаниями, своими решениями. Он, и никто другой! Так что, хочешь не хочешь, а направлять развитие науки о синтезе информации в человеке нам.

- Ну, допустим... - Кравец не сдавался. - Но как направлять-то? Ведь способа применения открытия с абсолютной надежностью на пользу людям, которому мы присягнули год назад, нет!

- Смотрите, ребята, - негромко проговорил Адам. Все трое повернули головы влево. На скамье под деревом сидела девочка. Рядом лежал ранец и стояли костыли. Тонкие ноги в черных чулках были неестественно вытянуты. Лучики солнечного Света, проникая сквозь листву, искрились в ее темных волосах.

- Идите, я догоню. - Кривошеин подошел к ней, присел рядом на край скамьи. - Здравствуйте, девочка!

Она удивленно подняла на него большие и ясные, но не детские глаза:

- Здравствуйте...

- Скажите, девочка... - Кривошеин улыбнулся как можно добродушней и умней, чтоб не приняла за пьяного и не напугалась, - только не удивляйтесь, пожалуйста, моему вопросу: у вас в школе плюют в ухо человеку, который не сдержал свое слово?

- Не-е-ет, - опасливо ответила девочка.

- А в мое время плевали, был такой варварский обычай... И знаете что? Даю слово: не пройдет и года, как вы станете здоровой и красивой. Будете бегать, прыгать, кататься на велосипеде, купаться в Днепре... Все будет! Обещаю. Можете мне плюнуть в ухо, если совру!

Девочка смотрела на него во все глаза. На ее губах появилась неуверенная улыбка.

- Но ведь... у нас не плюют. У нас школа такая...

- Понимаю! И школ таких не будет, в обычную бегать станете. Вот увидите! Вот так-Больше сказать ему было нечего. Но девочка смотрела на него так хорошо, что уйти от нее не было никакой возможности.

- Меня зовут Саша. А вас?

- Валя... Валентин Васильевич.

- Я знаю, вы живете в тридцать третьем номере. А я в тридцать девятом, через два дома.

- Да, да... Ну, мне надо идти. На работу.

- На вторую смену?

- Да. На вторую смену. Всего хорошего, Саша.

- До свиданья...

Он встал. Улыбнулся, вскинул голову, прижмурил глаза: не робей, мол, гляди веселей! Все будет! Она в ответ тоже вскинула голову, прищурилась, улыбнулась: я и не робею... И все равно он ушел с чувством, что оставляет человека в беде.

Аллея выводила на улицу. За крайними каштанами мелькали машины. Сворачивая, все трое обернулись: девочка смотрела им вслед. Они подняли руки. Она улыбнулась, помахала тонкой рукой.

- Понимаешь, Витюша, - Кривошеин обнял Кравца за плечи; - понимаешь, Витек, все-таки люблю я тебя, шельмеца, хотя и не за что. Отодрать бы тебя солдатским ремнем, как батя нас в свое время драл, да больно уж ты большой и серьезный...

- Да ладно тебе! - освободился Кравец.

- Понимаешь, Витя, насчет "кнопки счастья" у нас, конечно, был инженерный загиб, ты прав. Люди вообще ожидают от техники лишь снижения требовательности к себе... Смешно! Для крыс легко устроить кнопку счастья: врастил ей электрод в центр удовольствия в коре - и пусть нажимает лапкой контакт. Но людям такое счастье, пожалуй, ни к чему... Однако есть способ. Не кнопочный и не математический, но есть. И эмпирически мы его понемногу осваиваем. То, что мы сушим головы именно над применением открытия на пользу людям, а не только себе, и на иные варианты не согласимся, - из этого способа. И то, что Адам смог преодолеть себя и вернуться с хорошей идеей, - тоже из этого способа. И то, что Валька пошел на такой опыт, зная, на что идет, - тоже из этого способа. Конечно, если бы тщательнее подготовить опыт, возможно, он остался бы жив, а впрочем, никто из нас ни от ошибок, ни от печального дохода не застрахован: работа такая! И то, что он выбрал направление синтеза людей, хотя синтезировать микроэлектронные машины было бы не в пример проще и прибыльней, - из этого способа. И то, что мы накопили знания по своему открытию, - из этого способа. Теперь мы не новички-дилетанты, ни в работе, ни в споре нас с толку не собьешь - сами кого угодно собьем. А в честном споре знания - главное оружие...

- А в нечестном?

- И в нечестном споре этот способ годится. Гарри прищемили - по этому способу. Вышли мы с тобой из трудного положения и спасли работу - тоже по нему. Мы многое можем, не будем прикидываться: и работать, и драться, и даже политиковать. Конечно, лучше бы всегда и со всеми обойтись по-хорошему, но если не выходит, будем и по-плохому... Адам, дай сигарету, у меня кончились.

Кривошеин- закурил и продолжал:

- И в будущем нам следует руководствоваться этим эмпирическим способом - и в работе и в жизни. Перво-наперво будем работать вместе. Самое страшное в нашем деле - это одиночество. Вот оно к чему привело... Будем собирать вокруг работаы умных, честных, сильных и знающих людей. Для любого занятия: исследовать, организовывать работы Чтобы ни на одном этапе рука подлеца, дурня или пошляка не коснулась нашего открытия. Чтобы было кого поднимать по тревоге! И Азарова привлечем, и Вано Александровича Андросиашвили - есть у меня такой на примете. И Валерку Иванова испробуем... И если укрепить таким способом работу - все будет "То": способ дублирования людей, дублирование с исправлениями, информационные преобразования обычных людей...

- Но все-таки это не инженерное решение, стопроцентной гарантии здесь нет, - упрямо сказал Кравец. - Можно, конечно, попытаться... Ты думаешь, Азаров придет?

- Придет, куда он денется! Да, это не инженерное решение, организационное. И оно не простое, в нем нет столь желанной для нас логической однозначности. Но другого не дано... Соберем вокруг работы талантливых исследователей, конструкторов, врачей, художников, скульпторов, психологов, музыкантов, писателей, просто бывалых людей - ведь все они знают о жизни и о человеке что-то свое. Начнем внедрять открытие в жизнь с малого, с самого нужного: с излечения болезней и уродств, исправления внешности и психики... А там, глядишь, постепенно подберем информацию для универсальной программы для "машины-матки", чтобы ввести в мозг и тело человека все лучшее, что накоплено человечеством.

- УПСЧ, - произнес Виктор. - Универсальная Программа Совершенствования Человека. Звучит! Ну-ну...

- Надо пытаться, - упрямо сказал Адам. - Да, стопроцентной гарантии нет, не все в наших силах. Может, не все и получится. Но если не пытаться, не стремиться к этому, тогда уж точно ничего не получится! И знаете, мне кажется, что здесь не так уж много работы. Важно в одном-двух поколениях сдвинуть процесс развития человека в нужную сторону, а дальше дело пойдет и без машин.

"Все войдет, - вспомнилась аспиранту последняя запись из дневника, - дерзость талантливых идеи и детское удивление перед сложным великолепием мира, рев штормового океана и умная краса приборов, великое отчаяние любви и эстетика половой жизни, ярость подвижничества и упоение интересной работой, синее небо в запах нагретых трав, мудрость старости и уверенная зрелость... и даже память о бедах и ошибках, чтобы не повторились они! Все войдет: знание мира, понимание друг друга, миролюбие и упорство, мечтательность и подмечающий несовершенства скептицизм, великие замыслы и умение достигать их. В сущности, для хорошей жизни больше сделано - меньше осталось!

Пусть люди будут такими, какими хотят. Пусть только хотят!"

Желтым накалом светило солнце. Шуршали и урчали, проскакивая мимо, машины. Брели сквозь зной прохожие. Милиционер дирижировал перекрестком.

Они шагали, впечатывая каблуки в асфальт. Три инженера шли на работу.

    КОНЕЦ