ПОРОШОК ПРОФЕССОРА ГУТЕНМОРГЕНА

Голосов пока нет
Не позволяйте детям играть со спичками.

 

 

Профессор Гутенморген слыл мрачным, неразговорчивым человеком. Целыми днями он сидел в лаборатории, оборудованной в его небольшом особняке, прятавшемся за высоким забором от любопытных взоров.

Жил он один, ни с кем не общался и нигде не бывал. Только в те ночи, когда небо затягивалось тяжелыми тучами, моросил дождь или ревела буря, гром гремел, во мраке молния блистала и по улицам проносились резкие порывы ледяного ветра, — только в такие ночи профессор Гутенморген выходил погулять.

Никто в точности не знал, над чем он работает, и о его загадочном изобретении ходили самые противоречивые слухи.

Я лично знал о его изобретении не более, чем другие, хотя мы и были знакомы с далеких студенческих времен. Объяснялось это тем, что встречались мы с бывшим однокашником нерегулярно и последний раз виделись 35 лет назад, на выпускном вечере.

Вот почему я был несколько удивлен, когда в два часа ночи раздался звонок телефона и я услыхал неприятный и в то же время знакомый голос.

— Ты сможешь приехать сейчас ко мне? — сразу же спросил Гутенморген таким тоном, будто мы расстались час тому назад.

— Конечно! — не растерявшись, ответил я и через пятнадцать минут уже подъезжал к его особняку на темной безлюдной улице.

Если бы знать, как страшно окончится это посещение!

Если бы человечество догадывалось, что это его последняя спокойная ночь!

Но человечество мирно спало, а я, нажимая кнопку звонка, испытывал только любопытство.

Дверь бесшумно отворилась и так же бесшумно закрылась за мной, едва я вошел.

В ярко освещенном холле никого не было. Я огляделся по сторонам и увидел лестницу и стрелку с надписью «Сюда».

Лестница привела меня к другим дверям, на которых также было написано «Сюда» и которые открылись до того, как я к ним прикоснулся.

Следуя указующим надписям, я прошел длинную анфиладу комнат, отмечая про себя одно странное обстоятельство: во всех комнатах царила такая подозрительная, такая стерильная чистота, что это даже давило и угнетало...

Но вот, наконец, отворилась последняя дверь, и я увидел Гутенморгена. Со времени нашей последней встречи он как-то странно изменился: облысел, сгорбился, покрылся морщинами и вообще, так сказать, скукожился. И еще я обратил внимание на то, что руки у него неестественно чистые, такие чистые, будто он их моет по нескольку раз в день... Но я сделал вид, что ничего не заметил, и бодро воскликнул:

— Хелло!

— Извини, но у меня нет времени здороваться, — сказал профессор. — Я позвал тебя, чтобы рассказать о своем изобретении. Тридцать пять лет я работал над ним! Тридцать пять лет!!! Вы все за это время стали знаменитыми, богатыми, а я все трудился и трудился. Но теперь работа завершена!

— И что же ты изобрел?

— Не перебивай. Если ты помнишь, когда мы учились в колледже, электрических бритв еще не было. И вот однажды, взбивая мыльную пену, я подумал: а нельзя ли сделать такой порошок, который бы давал пены в десять раз больше обычного? И через год я сделал такой порошок. А еще через пять лет у меня был порошок, пенившийся в сто раз сильнее обычного.

И тут моя работа зашла в тупик: что я ни придумывал, мыльный порошок сильней не пенился.

«Неужели это предел? — мучительно думал я долгими зимними ночами. — Неужели я настолько бездарен, что не смогу заставить порошок пениться еще больше?»

Отчаяние овладело мной, и я готов был покончить самоубийством.

Я пошел к морю и, перед тем как кинуться в пучину, бросил прощальный взгляд на бушующий подо мной прибой. И тут гениальная догадка озарила меня.

Ты, конечно, видел, как пенится морской прибой, но, конечно, ни разу не думал: каким образом морская вода, в которой нет мыла, делает пену? А я задумался над этим загадочным явлением и сразу понял, что нашел выход из моего тупика.

Двадцать пять лет потратил я на то, чтобы отыскать в морской воде необходимый мне элемент, делающий пену без мыла. И когда я нашел его, выделил и соединил с мылом, — я получил тот самый невероятный результат, который назвал «эффектом Гутенморгена».

С этими словами он достал из сейфа стеклянную банку, на которой еще сохранилась этикетка «баклажанная икра», и гордо поставил передо мной.

— В этой банке, — сказал он, — находится порошок, один миллиграмм которого может дать столько пены, что ее хватило бы на пять лет для парикмахерских и банно-прачечных комбинатов земного шара.

— Ты осчастливил человечество! — искренне воскликнул я.

— А мне плевать на человечество! — закричал Гутенморген. — Я хотел доказать себе, что могу то, чего никто не может. И так как ты самый знаменитый из нашего выпуска и поэтому я ненавижу тебя больше всех, — я покажу именно тебе мое изобретение. Пойдем!

С этими словами он схватил меня за руку и потащил в соседнюю комнату, где находился небольшой — в сто квадратных метров — бассейн.

Бассейн был пуст. Гутенморген, достав из банки микроскопический кристаллик порошка, бросил его на дно и направил на него сильную струю воды. В одно мгновенье бассейн наполнился невероятно пушистой пеной.

— Грандиозно! — воскликнул я.

—Ага! — торжествующе закричал Гутенморген. — Теперь ты понимаешь, кто из нас действительно гений?! — Глаза профессора горели безумными огнями. — Смотри! — и он швырнул в бассейн целую пригоршню волшебного порошка. — Смотри!

И тотчас все помещение до потолка заполнилось пеной, мощный поток закружил нас, распахнув двери, понес за собой и, протащив по всем комнатам, выбросил на улицу под проливной дождь.

— Порошок! Мой порошок! — в ужасе закричал Гутенморген.

Но было поздно. Банка, выскользнув из рук профессора, разбилась, и целый килограмм этого взбесившегося порошка оказался на свободе.

Уже через секунду взбитая струями дождя мыльная пена, сметая все на своем пути, хлынула в город.

И первой жертвой своего изобретения оказался профессор... Какое-то время над пеной еще мелькали его невероятно белые руки. А потом исчезли и они...

Я очнулся на крыше самого высокого небоскреба. Внизу бушевала затопившая город пена, и до самого горизонта простиралось пенное море...

И только один я знал, что произошло.

По радио каждые десять минут сообщали о движении пены, и с каждым сообщением становилось все страшней.

Пена стремительно распространялась по земному шару. Ученые всего мира лихорадочно искали средство для спасения и не могли его найти.

Я понимал, что человечество погибнет, ибо знал, что эта пена способна сохраняться годами, и, пока она высохнет, на земле исчезнет все живое.

Я сознавал, что спасенья ждать неоткуда, и смотрел на поразительно мирное бескрайнее море, колыхавшееся внизу. Нереальность, сказочность этой картины подчеркивали еще мыльные пузыри, которые возникали из пены и разноцветными стаями плавали над морем.

И вдруг меня осенило: мыльные пузыри — вот что нас спасет!

— Хватайтесь за соломинки! — закричал я. — Хватайтесь за соломинки и пускайте мыльные пузыри!

И утопающие схватились за соломинки и при помощи этих соломинок стали выдувать из пены мыльные пузыри.

Казалось, перед своим концом человечество впало в детство. Пузыри, переливаясь всеми цветами радуги, отрывались от земли и улетали ввысь, в бесконечность космоса, к далеким чужим звездам.

А три миллиарда людей день и ночь, без отдыха, пускали мыльные пузыри.

И так как каждые десять секунд три миллиарда мыльных пузырей покидало земной шар, пены оставалось все меньше.

Да, в борьбе человечества с пеной победил Человек. И теперь нам стала еще дороже наша старая, но вымытая с мылом, выстиранная планета Земля.