Стыдин

Голосов пока нет

  Химик Ховринов нервно вошел в кабинет директора:

— Здравствуйте, Фома Олегович.

— Привет. Почему такой бледный?

— Волнуюсь, — объяснил химик и после паузы добавил, — я сделал изобретение.

— Так это я должен волноваться, — успокоил его директор, —мне от всяких новшеств житья нет. Выкладывай, что у тебя.

 

— Фома Олегович, я изобрел жидкость «стыдин». Понимаете, с лица человека, в которого попала хоть одна молекула «стыдина», краска стыда не сходит быстро, как обычно, а держится постоянно. Сотворил что-нибудь нехорошее — краснеешь, следующий проступок — новый слой краски накладывается на старый и так далее. Все, так сказать, на лице написано.

— Здорово, — сказал директор и почти незаметно вздохнул. — Прошлые грехи не учитываются?

— Прошлые не в счет. Как говорил Геродот, кто старое помянет, тому глаз вон. Сейчас я его держу в пульверизаторе, — продолжал химик Он выудил из портфеля небольшой флакон и пару раз нажал на соединенную с ним резиновую грушу. В кабинете запахло малиной. — Перед собранием, например, освежаем помещение, а потом следим, кто, где привирает. И сколько. Сейчас, кстати, кончаю разработку шкалы для измерения интенсивности сделок с совестью.

— Но ведь есть такие люди — врут и не краснеют.

— Не играет роли, — отрапортовал химик. — «Стыдин» обладает не только фиксирующими свойствами, но и проявляющими. Так что скоро будут патентовать, и нам неплохо бы первыми освоить производство этого препарата. — Ховринов еще раз шваркнул пульверизатором, после чего убрал свое добро в портфель. — Ну, хватит об этом. Фома Олегович. я хотел в основном обсудить с вами другие вопросы.

— Например?

— Я получил верстку своей статьи о новом методе гидролиза, подписанную вами, вашим заместителем Редкокашей и мной. Редкокашу я вычеркиваю, он над этой темой не работал.

— Правильно сделаешь, — ноздри директора трепыхнулись, — и меня вычеркни.

— И вас вычеркну. Теперь. Вы обещали послать меня с докладом на конференцию в Хельсинки, а посылаете Боксерова, который достал вам финский холодильник. Он вне курилки двух слов сказать не может.

— Финляндию я пересмотрю.

— Поехали дальше. На новое место в нашем детском саду претендовали ваш внук и мой сын. Вы рассудили, что будет лучше, если оно достанется вашему внуку.

— Ошибся я, Ховринов, — директор побелел, как ацидофилин, — позабыл совсем, что у нас дача есть, и две бабушки с ним посидеть могут. Пусть лучше твой сынок ходит. У тебя все?

— Нет, — в глазах химика появился охотничий азарт. — Институт получил пятикомнатные квартиры для нуждающихся. Не могли бы вы, — слова сочились медленно, будто капли воды из настенного кашпо, — дать мне одну квартиру?

— На троих?! Могу-то могу, но... это будет... нечестно, — пролепетал директор. Он налил себе воды. Зубы стучали о край стакана. — У тебя все?

— Все, — последовал удовлетворенный ответ.

Ховринов впервые пожал директорскую руку и вышел из кабинета. Он что-то отметил в записной книжке, постоял, подумал и направился в кабинет начальника отдела...
 
 
 

«Изобретатель и рационализатор», 1974, № 3.