Испытание

Голосов пока нет

Комиссия собиралась неторопливо. Точно в пять пришел один Кудров и сел в первом ряду. Потом пришли Галкина и Иоффе и стали смеяться над Кудровым, который, оказывается, забыл в столовой футляр от очков. Кудров взял у них футляр и вежливо поблагодарил. Потом пришел профессор Громов, сел рядом с Кудровым и начал листать какую-то книгу. “Очень уж все они спокойные”, подумал я. Было уже четверть шестого, пора было начинать, и я отправился за Рубеном.

 

Рубен, с печальным, как мне показалось, видом, подбирал испытательные таблицы. Я был уверен, что все будет хорошо, и сказал ему об этом. Он ничего не ответил, посмотрел на часы.

Ладно, Рубен, сказал я, идем показывать фокусы.

Ты все проверил?

Ты сам проверял пять раз. И вдобавок я испытал каналы, когда перенес приборы.

Мы вышли в комнату, где собралась комиссия. Рубен всем пожал руки и начал вступительное объяснение, в котором, пожалуй, не было необходимости, потому что все и так знали, в чем дело.

Каждый человек что-нибудь не умеет. Я, например, не умею танцевать. А Рубен не умеет выступать. Он говорил сбивчиво, с акцентом и на таком высоком научном уровне, что лучше не слушать ничего не поймешь. В середине объяснения профессор Громов не очень учтиво перебил его:

Мы уже знакомы с теорией, Рубен Александрович, давайте эксперименты.

Да-да, скорее эксперименты, сказала Галкина.

Ну и превосходно, заторопился Рубен. У нас все готово. Давай, Сережа, сказал он мне.

Я включил питание, сел в углу комнаты на стул и надел на голову обруч. Рубен сказал:

Каждый из членов комиссии будет проверять действие приборов на себе. Я начну с демонстрации простейших видеопередач: член комиссии воспримет зрение лаборанта Карташева, Рубен кивнул в мою сторону, Затем главное: перемещение чувств. Прежде всего приглашаю вас, Петр Нилыч, обратился он к Громову.

Попробую, пробурчал Громов.

Рубен усадил его за пульт в противоположном от меня углу комнаты, надел ему на голову обруч, объяснил функции ручек на пульте и включил мой сигнал. Громов сам довел его до своего уровня, медленно поворачивая верньер настройки.

Я заметил этот момент: Громов вздрогнул и прищурился. Рубен тихо сказал ему:

Петр Нилыч, надо закрыть глаза...

В ярко освещенной комнате метрах в семи передо мной сидел грузный лысый человек с закрытыми глазами и черной полоской обруча на лбу. Я в упор смотрел на него...

Белая и зеленая стена, стол, пульт и вон там, на стуле, он, председатель комиссии, наш первый судья...

Вот он поднес руку к голове, провел по лбу, махнул рукой. Не открывая глаз, поднялся со стула, сделал неловкий шаг в сторону... Вернулся, нащупал руками стул, сел.

Сказал негромко, хриплым голосом:

Первый раз в жизни вижу себя с закрытыми глазами... Я вынул из кармана номерок от пальто и с секунду смотрел на него. Громов сказал:

Номерок от гардероба, кажется, сто восемнадцать.

Совершенно точно, сказал я и бросил номерок на стол. Иоффе быстро взял номерок и повторил:

Номер сто восемнадцать.

Галкина сказала:

Между профессором и Сергеем надо поставить ширму.... Профессор вдруг крикнул:

Сергей, пожалуйста, закройте глаза. Я устал.

Я закрыл глаза. Профессор попросил Рубена выключить в комнате свет. Рубен исполнил просьбу.

В темноте я различал, как Громов снял с себя обруч и положил его на стол. Потом он сам подошел к выключателю, щелкнул им и сказал:

С меня, товарищи, довольно.

Грузно сел на диван, наклонив голову и прикрыв глаза ладонью. Галкина подсела к Громову, дала ему что-то успокаивающее, начала массировать ему шею и сказала:

У профессора перенапряжение... Она показала Рубену кардиограмму Громова.

Рубен быстро согласился:

Возможно, очень возможно. Нужна ведь тренировка.

А я подумал, что он слишком легко соглашается. Громов просто стар, Все молчали. Усталость Громова, видно, встревожила их. Рубен был огорчен. Тишину нарушил доцент Кудров:

Надо продолжить испытание, сказал он, вышел вперед, сел перед пультом и надел обруч.

Да-да, продолжайте, сказал Громов, не отрывая руки от глаз. Появилась ширма. Теперь я не видел своего партнера. Рубен принес стул и пригласил сесть рядом со мной Иоффе. А Галкина села рядом с Кудровым, за ширмой.

Рубен принес таблицы зрительной проверки. Я старательно рассматривал их, повинуясь указующему персту Иоффе. Кудров громко и внятно описывал то, что я вижу. Иоффе сравнивал и подтверждал.

Один, четыре, семь, семь. Шрифт курсив...

—Да.

Бе, эн, латинское эс, латинское эф, римская четверка.

Верно.

Знак интеграла движется слева направо...

Громов пришел в себя и уселся против ширмы чтобы видеть и меня и Кудрова.

И тут Кудров, как назло, стал путать знаки. Это и понятно: начались трудные таблицы с мелкими шрифтами, сплошными формулами. И зачем Рубен включил их в программу опыта!

Спустя минуту Кудров заявил:

Началась сильная головная боль! Сергей, закройте глаза!

Я закрыл глаза, но услышал, как Кудров крикнул: “Откройте! Все в порядке”!

Он вновь принялся за работу. Работал он хорошо, честное слово. Требовал чаще менять таблицы, повторял движущиеся знаки, усиленно вчитывался в мелкие символы. Он заметно торопился. Но ошибался меньше вероятно, ценой больших усилий, ибо головная боль у него конечно, не прошла, а даже усилилась.

И вот слабым сиплым голосом он сказал Рубену:

Хватит!

Рубен быстро выключил мой сигнал.

Кудров откинулся на спинку стула, вынул папиросу, закурил и, сделав несколько затяжек, обратился к Рубену:

Давайте перемещение чувств.

Нет, сказал Громов, только не Кудров, он устал.

Я вполне отдохнул, Петр Нилыч, возразил Кудров.

Нет-нет, сказал Громов. Теперь пусть Иоффе.

Именно, с удовольствием, сказал Иоффе несколько унылым тоном, но с улыбкой.

Это ваше “переселение душ” выглядит как будто эффектно, обернулся Громов к Рубену.

“Ого! Еще бы не эффектно”, подумал я и надел ниже видеообруча биоточный ошейник.

Итак, моим партнером будет Иоффе. Рубен уже навесил на него амуницию.

Этот главный эксперимент заключался в следующем. Меня привяут к креслу и вместо того, чтобы передать мое зрение партнеру, наоборот, мне закроют глаза, а его зрение передадут мне в мозг. Кроме того, мне от него передается некоторая доля биотоков его слуха, осязания и обоняния. А от меня к нему идет та часть моих токовых систем нервной, двигательной, рефлекторной и мыслительной, которая возбуждается его раздражителями. В итоге он воспринимает идущие от меня сигналы как информацию, управляющую его движениями и вообще всем его поведением. Схема тут очень путаная. Бесчисленные обратные связи, мудреные фильтры. Шедевр, вершина изобретательности Рубена. Грубо говоря, в принимающего должно войти “я” индуктора. Я должен войти в Иоффе.

Рубен начал регулировку уровней сигнала. Тут сорокаканальная передача, и регулировка очень тонка. Я видел, что дело идет с трудом, Иоффе слишком нервничает. Чудак, ему предстояло лишь забыться, ненадолго “потерять себя”. Что-то вроде сна или гипноза.

Подстроив последний биопотенциал, Рубен пригласил всех членов комиссии в коридор, где они секретно от Иоффе придумали программу опыта. Это было сделано быстро. Через несколько минут я держал в руках записку, в которой значилось:

“Написать как можно быстрее цифрами и словами номера своего паспорта и комсомольского билета; сделать первое упражнение своего утреннего гимнастического комплекса; открыть книгу на странице, номер которой равен числу лет вашего возраста, и прочитать вслух несколько слов, начинающихся на начальную букву месяца вашего рождения; отвечать на устные вопросы, но на первый из них не отвечатьотказаться”.

Я три раза прочитал задание. Кажется, запомнил хорошо. Рубен спросил меня, все ли ясно, отобрал записку, надел мне на глаза повязку, плотными брезентовыми лентами пристегнул к креслу мои руки и ноги. Я сидел, крепко связанный, не способный шевельнуться, ослепленный.

Ну, Сережа, время. Ни пуха ни пера! услышал я тихий голос Рубена, и он надел мне на уши мягкие круглые глушители.

Потеряв общение с внешним миром, я должен был минуты четыре ждать биоточного равновесия. И тут я пустился в свои любимые мечты. Я думал о том времени, когда наши опыты триумфально завершатся, когда вместо этого толстенного кабеля партнеров соединят просто радиоволны. Нажал какую-то кнопочку вызвал абонента, живущего в Африке, и тот передает мне частичку своего зрения. Из Ленинграда я увижу мир его далекими глазами! Без всяких телевизоров! А может быть, удастся получить от него не только зрение, но и другие чувства, ощущения. А ему передать свои. Или, скажем, совмещать зрение, слух разных людей... Делать слепых зрячими, глухих способными слышать...

Потом я мысленно повторил задание и подумал, что к его составлению наверняка приложил руку Кудров. Не отвечать на первый вопрос! Надо ж додуматься. В лабораторных опытах мы такого не делали, потому что... потому что верили друг другу. Впрочем, требование достоверности...

Я почувствовал острый укол в затылочной части Рубен включил на меня Иоффе. Тьма превратилась в смутную, туманную белизну. Из нее неясно выплыли стены комнаты, лица членов комиссии, обступивших меня.... Еще один укол.... Нет, не меня, а Иоффе. Нет, надо помнить, что меня, именно меня... Вот стоит Лариса Галкина! Я никогда не называл ее по имени. Иоффе наверное близорук, не очень хорошо видно. Будто не в фокусе. Теперь я начинаю слышать. Кто-то говорит. Звук не непрерывный, а прерывистый, искаженный, грубо сложенный из отдельных элементов. Смысл я уловить не могу. Какой-то хрип… Звук становится отчетливее. Это говорит Громов:

Ваше самочувствие? Как чувствуете себя?

Хочу ответить сразу “хорошо” и “так себе”. Первое мое, второе Иоффе. И тут же вспоминаю: на первый вопрос отвечать нельзя. Говорю:

Я отказываюсь отвечать. И не узнаю своего голоса. Он прерывист и невнятен. И тембр! Тембр Иоффе!

Я пытаюсь вспомнить, так ли это должно быть. Так ли бывало прежде? И думаю, что все-таки это поразительно! Слава богу, я не скептик, я еще не разучился удивляться...

Иоффе как будто уже не мешает. Передо мной лист бумаги и карандаш. Надо писать номера паспорта и комсомольского билета. Быстро пишу. Цифрами, потом словами. Вижу “свои” пальцы незнакомое, узловатые, морщинистые.

Надо мной склонился Кудров. Смотрит, как я пишу. Видно, изучает почерк. Я встаю, чтобы сделать гимнастические движения. За мной тянется шлейф проводов. Члены комиссии расступаются, дают мне месте. Опять непривычное: я выше Рубена. Он смотрит на меня дружелюбно, спокойно, чуть-чуть тревожно. А впереди, прямо передо мной фигура скрюченного, связанного человека с повязкой на глазах и глушителями на ушах. Я настоящий! Там, подле этой фигуры, подле меня Галкина. Она следит за дерганьем моих настоящих рук и ног, за движением губ, снимает кардиограммы, энцефалограммы и все прочее.

Размахивая руками и ногами, я чувствую некие намеки на сопротивление привязанных ремней. Это оттуда, от моего настоящего связанного тела. Так и должно быть, так и должно быть. Все хорошо!

Я без устали машу руками. Поднимаю тяжелые ноги в чужих коричневых остроносых туфлях. Вспыхивает яркий свет. Слышу, как трещит киноаппарат, Кудров снимает мою гимнастику. Громов громко спрашивает:

Как ваше имя? Быстрее!

Откуда-то из глубины сознания автоматически, бездумно приходит ответ: “Лев Иоффе”. Но тут же он пропадает, как и бывало в опытах со своими ребятами. Отвечаю уверенно:

Меня зовут Сергей Карташов! получается бодро и весело.

Еще раз! говорит Кудров. Я повторяю свое имя.

Выполняйте задание дальше, говорит Громов почему-то недовольным тоном.

Вот книга. Ее надо открыть на странице 38. Нет, 19! Мне девятнадцать лет. Читаю слова, начинающиеся на букву “н”, ибо месяц моего рождения ноябрь: “новое”, “но”, “неисправность”, “настроение”...

Достаточно, говорит Громов.

Тут же подскакивает Кудров и дает мне понюхать какой-то черный порошок. Пахнет одеколоном. Нет, жженой шерстью. Чем же все-таки? Такие разные запахи, и я почему-то чувствую их оба и отдельно! Я честно говорю:

Ощущаю одновременно запахи одеколона и жженой шерсти.

Какой преобладает? спрашивает Кудров.

Одеколон, говорю я. Нет, шерсть, шерсть.

Окончательно?

Шерсть.

Да, шерсть. Теперь ясно. Кудров продолжает:

Расскажите свою биографию.

Я принимаюсь рассказывать. Вдруг ощущаю резкую боль в голени. Откуда она, непонятно. Кудров отрывисто бросает:

—Что?

Боль в ноге, говорю я, указывая рукой вниз. Уже прошла...

Напишите уравнение Шредингера, неожиданно приказывает Кудров.

Нет, я не знаю такого уравнения. А может, знаю? Перед глазами четкие символы не оно ли? Мелькают в уме слова “пси-функция”, “оператор”... Нет, не то. Я внезапно понимаю, что это уравнение знает Иоффе! Кричу:

Не знаю! Не знаю!

Тут у меня начинается головная боль. Слишком долгий опыт. Даже при тренировке неизбежна эта боль.

Сильно болит голова, говорю я.

Рубен подходит, сажает меня на стул, склоняется над пультом. Я погружаюсь во тьму, теряю сознание...

Я очнулся на диване. Галкина терла пальцами мою шею. Рубен держал мою руку и считал пульс. Рядом сидел Иоффе.

Самочувствие? спросил Рубен.

Я сказал, что все в порядке. И верно, боль утихла. Осталось лишь легкое головокружение.

Ну, как? спросил я Рубена.

Нормально, малыш, ласково ответил он. Если не считать, что ты немного путался и врал. Это в порядке вещей.

Я путался?

Ну да, слегка, сказал Рубен.

Для меня это было новостью. Я постеснялся спрашивать Рубена подробнее. Да на это уже и времени не было. Члены комиссии собрались на обсуждение. Обсуждение, которое завершится решением, определяющим судьбу наших работ.

Члены комиссии расселись. Я устроился рядом с Рубеном. И вот началось.

Первым высказался профессор Громов.

Сегодняшние эксперименты, сказал он, интересны. Они свидетельствуют... э... о некоторых сдвигах в работе группы Рубена Александровича...

“Некоторые сдвиги”! Ничего себе, оценка! Я вознегодовал. Впервые в истории науки человек может видеть мир глазами других людейбуквально, без всяких аллегорий. Разве это не колоссально?

А Громов, перелистывая протоколы, вспоминал случившиеся ошибки в видеопередачах, подсчитывал их, тут же на доске рассчитал долю отрицательных результатов. Она оказалась равна пятнадцати процентам.

Не очень много, но и не очень мало, сказал Громов с равнодушным, неумолимым педантизмом.

Я злился на Рубена. Зачем ему понадобились эти малые контрасты, эта мелкость шрифтов! Зачем?! Ведь в них заведомые ошибки.

Что касается механизма перемещения чувств, продолжал Громов, то тут положение еще хуже. В ряде проб достоверность полноты перевоплощения встала под сомнение...

Я сидел красный, с горящими ушами. А профессор говорил веско и убежденно:

На вопрос об имени испытуемый сначала ответил как партнер-приемник и лишь потом как индуктор.

Этого не могло быть... пролепетал я.

Это было, Сережа, сказал Рубен. Ты сперва отрекомендовался “Лев Иоффе”, Ответы записаны на магнитофон.

В отчаянии я стиснул зубы. Рубен поднял брови, улыбнулся, потрепал меня по спине.

Кроме того, говорил Громов, один ответ был дан непосредственно индуктором без перевоплощения. Была путаница в номере паспорта в цифровой записи последний знак принадлежал паспорту Иоффе, а не Карташова.

Словесная запись сделана верно. И номер комсомольского билета верен, вставил Кудров. Профессор говорил дальше:

Были нечеткими гимнастические движения, была задержка в опознавании запаха...

Какой же был запах? спросил я тихонько Рубена.

Шерсть. Кудров сжег кусочек вот этой прокладки.

А одеколон?

Одеколон Галкина давала нюхать тебе привязанному. Вот оно что! И придумал это, конечно, Кудров, И Рубен это разрешил, хотя знал, что возможна путаница. Зачем?

Укол в ногу индуктора был принят за боль в ноге принимающего, говорил Громов, Из семи упражнений только три выполнены точно...

Хорошо вышло с уравнением Шредингера, опять вставил Кудров.

Да, согласился Громов, это вышло.

Иоффе, как только очнулся, вмиг написал его по просьбе Кудрова, шепнул мне Рубен. Громов закончил так:

Я считаю, что проблема “переселения душ” пока только поставлена... он замялся ...удачно поставлена и подтверждена предварительными экспериментами. Так и следует записать в решении комиссии.

Пожалуй, чуть-чуть иначе, отозвался Кудров. Проблема поставлена весьма удачно, с хорошими предварительными экспериментами, с многообещающей аппаратурой.

Можно и так, согласился Громов и, усевшись в свое кресло, ткнул рукой в Галкину, теперь вы.

Галкина говорила про болевые ощущения участников опытов, про чрезмерность нагрузок, анализировала энцефалограммы. Минут пять она описывала мой обморок, который назвала “граничащим с тревожным”.

Долго я валялся дохлый? спросил я Рубена.

Восемнадцать минут.

“Слишком много”, подумал я.

Да, все было как будто правильно. И все было, по существу, против нас. Я сидел, словно на иголках, меня не покидало чувство нелепой и вопиющей несправедливости по отношению к Рубену, ко мне, ко всем нам. Вдобавок я был еще слаб. Настроение было дрянное.

Меня удивило, что Кудров отказался выступать. Он сказал только:

Свои мысли и замечания я выскажу Рубену Александровичу в письменном виде.

Вот за это спасибо, сказал Рубен.

Иоффе тоже не выступал. Он заявил, что во всем согласен с другими и тоже даст Рубену письменный отзыв.

...Протоколы подписаны. Экзамен окончен. Галкина сказала, что решение будет подготовлено завтра. Его еще надо согласовать с директором института.

И вот мы с Рубеном идем домой. Неторопливо, устало. Я частенько его провожаю, потому что он мой бог. Он великий ученый и уже вошел в историю. Тихо, скромно, без фраз, без посулов он творит новое, сказочное направление в кибернетической биофизике. И именно потому, что он великий и мы все около него делаем великое дело, мне до слез обидно за то, что произошло сегодня. Никакого триумфа. Будничная обыкновенность. И такое впечатление, что к ней он и стремился.

Сейчас, когда мы вдвоем, я не могу ни о чем спросить его. Что он ответит! Разве виноват он в своем доверчивом характере. Ну почему нет в нем никакой важности, этакой эрудированной солидности!

Рубен говорит:

Зайдем, Сережа, в кафе. Ты совсем хилый стал...

Ох, Рубен! Что ж, кафе так кафе. Громыхая подносами, мы топчемся у витрин, берем яичницу, булочки, кофе. Садимся за столик, жуем.

Вот что, Сережа! начинает Рубен. Ты напрасно надутый и сердитый. Я, видишь ли, сам пошел на такую проверку... Программа серьезная, без скидок.

И в итоге провал! не вытерпел я.

Нет, не провал. Откуда ты выдумал провал? Все правильно и хорошо.

И громовская оценка хорошо? И ошибки, которые ты допустил нарочно хорошо?

Стой, стой, сказал Рубен. Ты, наверное, хочешь, чтобы тебя только хвалили? Он повысил голос. Этого ты хочешь?

Я молчал. Он заговорил тихо:

Последнее время мне, Сережа, стало трудно с вами. Уж больно вы расхвастались. У вас какое-то доделочное настроение. Будто чуть подправить и проблемы решены. А они только поставлены. И Громов прав, и Кудров прав. Ты, пожалуйста, расскажи это Рашидову и Алле. Хороший урок. Он помолчал. И мне тоже урок.

Я тянул кофе и чувствовал, что успокаиваюсь.

Делает дело не тот, кто доволен достигнутым, а тот, кто недоволен, сказал Рубен.

Наверное, это восточная пословица.

Между прочим, закончил он, Кудрова я постараюсь пригласить к нам постоянным консультантом.

...Шагая к себе на Разъезжую, я уже не чувствовал досады. Падал мокрый снег, дома светили разноцветными окнами. Я снова унесся в мечты. Я смотрел на прохожих скромных и важных, спешащих и неторопливых, добрых и злых... Все разные! Что будет, если дать им возможность связаться нашим механизмом перемещения чувств! Захочет человек и включится в зрение, в слух, в мысль всех, кто этого пожелает. Заболеет, потеряет сознание летчик в самолете чьи-то добрые и уверенные руки возьмут на себя управление. Руки с Земли! Постоянная, беспрерывная взаимопомощь...

Может быть, получится иная, новая природа разумной жизни? Может быть, это безмерное обогащение личности?.. Кто знает!.. Какие-то новые, никогда не бывалые отношения. Впрочем, это пока фантазия чистой воды... Рубен морщится от таких разговоров...

Желторотый я все-таки.

“Знание - сила”, 1962, №4.