Тайна алмаза. Глава 18

Голосов пока нет

 

Глава 18
Сирота

Юнг с Петькой поселились в небольшой квартире Кувалдина.

Петька исполнял несложные обязанности по хозяйству.

Кувалдин редко бывал дома, и большей частью Юнг с Петькой коротали время вдвоем. Забегали Архипов, Темин и еще кое-кто из старых друзей, но обычно ненадолго.

После того, как Петька передал Юнгу коробку с таинственным камнем и объяснил, что от неосторожного обращения может произойти взрыв, Юнг несколько раз пытался вызвать его на откровенный разговор. Но Петька упорно молчал. Юнг понял, что в жизни этого мальчугана есть какие-то совершенно исключительные события, и решил, что придет время – и мальчик сам все расскажет.

Прошло несколько дней. Однажды вечером вся "семья" была в сборе. Петька хлопотал около железной печки, на которой варилось редкое лакомство – картошка и жилистый, но еще вполне съедобный петух, его Петька выменял у проезжей торговки на старые ремни.

Кувалдин только что пришел и шумно умывался у рукомойника, Юнг сидел на кровати, шины с ног были уже сняты, и он изредка, держась за самодельные костыли, передвигался по комнате и даже пытался плясать. Настроение у Кувалдина было скверное. После неудачного объяснения с профессором он не сделал больше попытки с ним заговорить, но по его приказанию около дома профессора ночью находился тайный патруль. Кувалдин взглянул на Петьку и уловил на себе его пристальный взгляд.

– Ты чего, Петя?

– Да так, ничего, дядя Степан.

– Раз ничего, то давай есть, а то с утра ни маковой росинки не было во рту.

Петька улыбнулся.

– Петух по всем статьям, только здорово жилистый, оттого, наверное, что горластый был.

Кувалдин насухо обтер жестким полотенцем шею и лицо, и все уселись за стол.

– Дела кругом творятся, только держись. Спел свою песенку господин Керенский. Народ идет за нами, оружие у нас есть, люди есть, решимости хоть отбавляй, и главное, вождь у нас есть – Ленин, – сказал Степан Гаврилович.

– Степан Гаврилович, а ты его видел – Ленина? Какой он? – спросил Юнг.

– Обыкновенный, рыжеватый, лоб только большой, а так и не подумаешь. Да уж зато если скажет, так самое что ни на есть темное светлым станет. Вот слушай. Однажды сказал он речь, и после этого обступили его рабочие, один подходит и спрашивает: "Владимир Ильич, вот вы говорите, что отступать рабочий класс не должен, а если и отступать, то так, чтобы и в этом была победа. Как же это так можно отступать, и вдруг – победа?" А Владимир Ильич посмотрел этак на него, прищурился (он всегда немного щурится) и говорит: "А вот вы знаете Суворова? Суворов провел десятки сражений и не проиграл ни одного, а выдумаете, он всегда наступал? Нет, он и отступал, но как? Суворов умел даже беспорядочное бегство превратить в стратегический маневр. Рабочий же класс, если в силу необходимости временно отступит, то ряды его должны быть теснее и крепче, – это и есть победа". Вот он какой, Ленин, у нас!

– Ясно! – восхищенно проговорил Юнг.

Петька поставил на стол котел, окутанный паром, из которого торчали петушиные ноги. Насыпал в миску картошки, нарезал ржаного хлеба, и все с жадностью накинулись на еду. Потом пили чай с сахарином и негромко переговаривались.

– Вот задал нам задачу этот профессор, – сокрушенно проговорил Кувалдин, вставая из-за стола. – Все складывается так, что все дороги ведут к этому профессору, а он от всего отказывается.

Кувалдин помолчал, наблюдая, как Петька устраивал на топчане нехитрую постель.

– Почему-то мне казалось, что этот аппарат... и... этот камень имеют между собой какую-то связь, я и профессору показал его с определенной целью. Но только, видно, ошибся.

При этих словах Петька повернул голову.

– Вы думаете, дядя Степан... аппарат построил этот профессор?

– Да, Петро, думаю.

– Его... построил другой.

Кувалдин встал и подошел к Петьке.

– А ты его видел, этот аппарат?

Петька отрицательно тряхнул головой.

Юнг шумно вздохнул и тоже приковылял к нему.

Мальчуган явно боролся с какими-то чувствами, наконец он решился и уже более твердым голосом спросил:

– Дядя Степан, а вы, правда, хотите помочь профессору?

– Правда, Петя.

– Обещайте, что вы ничего не сделаете плохого тому человеку, о котором я вам расскажу.

– Обещаем, Петя, – почти в голос проговорили Кувалдин и Юнг.

– Ну, тогда слушайте. Родился я не здесь, а далеко на Байкальском море. Отца я плохо помню, матки у меня вовсе не было, а может быть, и была, кто ее знает. Рыбачили мы с отцом, рыбу продавать ездили в город. Жили мы у самого моря. Студеное наше море, а рыбой богато. Давно это было, только помню все, как сейчас. Отца уже забыл, а день этот проклятый ввек не забуду, – голос Петьки дрогнул. – Ну вот, однажды, было это как раз в бурю, мы с отцом несколько дней сети чинили, снасть в порядок приводили, а море разыгралось, страсть. Про "рыбачку" и не думай, ветер, дождь. Отец и говорит: "Не достало бы!" Хата наша у самой воды стояла. Взял светляк. "Пойду, – говорит, – что мне ворчун скажет", – так он Байкал называл, и ушел, и долго его не было. Вдруг возвращается он весь мокрый...

"Петя, – говорит, – кажись, люди в море гибнут, бочку нужно засветить". Вместо маяка у нас бочка со смолой стояла. Взял он огневик и ушел, я тоже оделся и вышел. А море черно, ревет все кругом, а ветер такой, что только у земли держаться можно. Отец "бочку" приспособляет, а в море вроде огонек сверкает. Не горит бочка, задувает ее. Побежал отец в сарай, взял несколько омулей и зажег их, они очень хорошо горят, когда сухие. Долго мы ждали, отец с полпуда рыбы спалил. Глядим, совсем близко огонек опять сверкнул и вроде крик донесся. "Ну, слава богу, – говорит отец, – заметили, может, выберутся". Берег у нас хороший, ровный, не опасный. Подождали мы еще, я совсем озяб, да и папаня тоже. Глядим, лодка показалась вроде баркаса – большая и людей в ней полно. Засветили мы еще огня и давай кричать, отец радешенек, что помог людям в беде. Хороший он у меня был.

Выбросило баркас на берег, недалеко от нас. Люди все мокрые, раздетые, некоторые раненые, набилось их в избушке не повернуться, и все как есть чужие: не по-нашему говорят. Лопочут что-то по-своему, а что – не поймешь, иностранцы.

Начали они рыбу сушеную, что у нас в избушке висела, снимать да ею печку топить. Отец не стерпел: "Что же вы, – говорит, – господа хорошие, делаете? Ведь рыбу мы на зиму припасли". Они давай смеяться. Один из них по-нашему говорит: толстый такой, а волосы рыжие-рыжие. "Ничего, – говорит, – старик, еще наловишь, а мы, видишь, замерзли". Ну и палят у нас рыбу.

Заплакал отец. "Помрем, – говорит, – сынок, зимой как жить будем?" А тут еще один вышел во двор и тащит целую охапку рыбы. Это они до нашего главного припаса добрались, целыми вязками тащат рыбу. Кинулся отец. "Не дам, – говорит, – я вас как людей, может, от смерти спас, а вы меня по миру хотите пустить".

Этот, что по-русски говорил, он у них за главного был, сказал что-то по-ихнему, схватили они папаню и давай бить. Не помню дальше, что было, выскочил я на двор и утек в скалы.

Петька помолчал.

– Два дня бушевало море, два дня я хоронился в потайном месте. На третий день стихло. Починили они свой баркас и ушли в море, а избушку нашу спалили. Нашел я потом кости отцовские и больше ничего. Убежал я, с тех пор не бывал там. – Петька смолк и поник головой.

Кувалдин сочувственно обнял его за плечи. Юнг пригладил рукой непослушные Петькины вихры.

– Ну, а дальше, Петя?

– Трудно мне было попервости, ох, трудно. Добрался я до города, вначале на пристанях жил, а потом холода наступили, одежонки у меня не было, а какая была, износилась, думал, помру. И пропал бы, если бы не попался на глаза одному хорошему человеку. Узнал он, что я сирота, и взял меня к себе. Уехали мы в Иркутск, большой город, еще больше нашего. Жили хорошо, грамоте меня учили, я ведь способный...


Юнг и Кувалдин с волнением слушали сбивчивый рассказ Петьки.

– Н-да, а как фамилия этого человека?

Петька помолчал и негромко, но твердо произнес:

– Кручинин, Артур Илларионович Кручинин.

– Он что – ученый?

– Да, ученый инженер, у него какая-то машина в тайге была, мне об этом Лина рассказывала, жена Артура Илларионовича. У него был помощник, я его один раз увидел в Иркутске и узнал... Он... Тот рыжий... Что папаню моего...

– А фамилию его можешь назвать?

– Фамилия его Маккинг. Этот Маккинг, – продолжал Петька, – хочет убить инженера. Он украл у него машину, – Петька понизил голос. – Она вот такие камни делает, и еще что-то. Мне все это Лина рассказывала, когда ехали в Питер.

– А почему ты все-таки ушел от них?

– А я не уходил, – голос Петькин дрогнул. – Лина и Шагрин ушли, а я остался дома. Вдруг ворвались офицеры и давай все разбрасывать, а меня голого выгнали на улицу – только-то и успел я эту коробку захватить. Было холодно, но мне удалось стянуть в одном дворе белье. Вот тогда меня и встретил дядя Семен. Только я убежал от него. Я знал, что Лина и Шагрин должны были в Москву ехать, я тоже хотел уехать, но однажды увидел, как пробежал дядя Семен, а за ним казаки. Дальше-то вы все знаете.

Когда офицеры ушли, я вернулся в дом, где мы были до этого с Линой и Шагриным, но их уже там не оказалось. Забрал я свою одежду, зашел в какой-то пустой дом, там переоделся и утром в угольном ящике уехал в Москву.

– Значит этот Кручинин в Петрограде находится?

– Был здесь, а сейчас не знаю.

– А Лина?

– Тоже не знаю, а Шагрин исчез. Никого не мог найти. И в Москву ездил за зря.

– А этого Маккинга...

– Тоже не встречал. Все пропали, а куда не знаю.

– Так... ясно. А с этим камнем ты знаешь, как обращаться?

– Знаю. Мне Лина все рассказала.

Петька подошел и взял коробку в руки.

– Вы все думаете, что здесь один камень, но это не так. Там под бархатом еще есть какой-то порошок. Если их соединить, то произойдет взрыв.