Тайна алмаза. Глава 4

Голосов пока нет

 

Глава 4
Странная находка

Ранним июльским утром по гранитной набережной Невы торопливо шагало несколько вооруженных людей. Впереди шел человек среднего роста в фланелевой гимнастерке, что сразу выдавало моряка. Лицо его, по-юношески открытое и простодушное, было озабоченно.

По временам он чуть придерживал шаг и оглядывался на своих спутников.

Их было четверо.

Один из них, маленького роста, в косматой серой папахе, поправил ремень трехлинейной винтовки и смачно плюнул на мостовую.

– Вот тебе и... анерация... – процедил он, ни к кому не обращаясь.

– Операция! – поправил его шагавший рядом товарищ.

Ночью был дождь, и повсюду на мостовых блестели лужи.

Густой туман почти разошелся, и в утренней дымке на противоположной стороне реки вспыхнула игла адмиралтейства.

Своим острием она, казалось, вспарывала серые тучи, нависшие над городом.

Идущий впереди моряк вдруг остановился, и точно по команде остановились его спутники.

– Ну, вот что, ребята, – обратился он к ним. – Можете часика три всхрапнуть. Обо всем я сам доложу.

Он круто повернулся и ушел в сторону.

Оставшиеся посмотрели ему вслед.

– Семен-то Юнг знает, как доложить, без нас управится, даром, что молодо-зелено, – с уверенностью сказал тот, что был в папахе, и они не спеша отправились дальше.

Семен Юнг – настоящая фамилия его была Юнгов – быстрым шагом пересек площадь и углубился в лабиринты улиц. Несмотря на ранний час, на улицах было довольно людно, преобладали военные. На одном из перекрестков собралась небольшая толпа. Юнг задержался. По улице двигался большой отряд казаков. Лошади их были покрыты грязью, не лучший вид был и у седоков.

Из-под пыльных лихих чубов глядели злые, недобрые глаза. Из хриплых глоток казаков вырывались ядреные слова, сдобренные густой матерщиной.

– Давненько я их не видела, треклятых, – горестно вздохнула какая-то женщина в засаленном черном пиджаке. – Почитай, с самого пятого годика.

На нее оглянулись, цыкнули, и она испуганно замолчала.

Сотня проехала, но после нее остался крепкий запах конского пота и табака.

Летом 1917 года страна переживала тяжелые последствия буржуазной революции. Тысячи солдат лежали в сырых окопах, проклиная власть, которая, вместо долгожданного мира, продолжала войну. На фронте эсеры и меньшевики призывали озлобленных, голодных солдат идти в наступление, обещая после победы хлеб и землю. С большим трудом удалось военной ставке подготовить новое, как его называли, "решающее" наступление по всему фронту. Только большевики требовали не наступления, а перемирия. В армии и в тылу большевистские агитаторы развернули усиленную пропаганду против никому не нужной человеческой бойни, против эсеро-меньшевистских Советов, которые гнали под германские пули все новые и новые тысячи солдат. Глухое брожение, охватившее страну, все больше передавалось армии.

Но буржуазия еще надеялась в случае успешного наступления захватить полностью власть в свои руки, оттеснить Советы и расправиться с ненавистными большевиками. В Петроград, где находились наиболее революционные войска, стягивались черносотенцы и белоказаки.

В это время один из наиболее контрреволюционных генералов – Корнилов, воспользовавшись смутным положением в стране и непрочностью существующей власти, пошел на открытый заговор против революции.

По ночам из столицы и других городов вывозилось оружие и деньги. Под Петроградом тайно формировались полки и дивизии.

Большевики начали срочно создавать отряды красногвардейцев для отпора реакции.

Юнг, не убавляя шага, свернул в безлюдный переулок. Здесь была грязь, сырость. Погода стояла необычно холодная для этого времени года.

Мрачные дома с закрытыми воротами, как стражи, столпились по сторонам улицы. Через дорогу стояло наполовину разрушенное здание.

Артиллерийский снаряд угодил в середину дома, отчего грудами пыли и кирпича осыпались верхние этажи. Нижний этаж уцелел, осталась криво висящая крашеная железная вывеска "Питейный дом Огурцова".

Весь двор завален упавшими стропилами, грудами мусора.

Видно давно жильцы покинули это место, забрав все, что можно было выбрать из-под развалин. Юнг чуть задержался у раскрытых ворот и вошел во двор. С сожалением потрогал полированный угол разбитого рояля, заглянул под него и заметил мальчишку, укрывшегося от непогоды в этом своеобразном укрытии.

– Ты чего здесь? А ну, вылазь!

Из дыры выполз мальчуган лет двенадцати в невообразимом одеянии. На нем была женская кружевная сорочка с пышными оборками, заправленная в поношенное офицерское галифе, а на ногах большие опорки. Юнг рассмеялся, увидев перед собой это существо, но веселость его разом пропала, когда он взглянул в мальчишечье лицо, увидел печальные детские глаза, посиневшие губы. Шевельнулось острое чувство жалости.

– Чей ты?

– Дяденька, нет ли хлебушка...

– Нет, малыш, хлеба у меня нет.

Мальчуган переступил с ноги на ногу и отвернулся.

Юнг положил ему руку на плечо.

– Чей ты? Тебя как зовут?

– А ничей, – ответил он нехотя.

Мальчуган освободил плечо от руки Юнга и решительно полез под рояль, но Юнг ухватил мальчонку за штаны.

– Э-э, так, брат, не годится. А ну, стой смирно, когда с тобой старшие разговаривают!

– Да чего вы, дяденька, пристали ко мне, – рассердился мальчишка, – чей да чей. Отцов сын. Да и все.

С Выборгской стороны донесся глухой гул. Юнг и мальчуган повернули головы.

– Стреляют, – шепнул мальчуган.

– Нет, спирт сжигают.

– А ты, дяденька, матрос?

– Нет, матросская тетка.

Мальчуган лукаво посмотрел на Юнга.

– Петька.

– Что – Петька?

– Меня зовут.

– Что же мы будем делать, Петька?

Мальчик вздохнул.

– Помирать тебе рановато, а квартира у тебя неважная.

Петька снова вздохнул и почесал нос.

– Пойдем со мной, – решительно добавил Юнг.

– Пойду!

Большой зал с лепными украшениями, с высокими узорными окнами был заполнен народом. Солдаты в шинелях внакидку, матросы в широчайших клешах, обмотанные пулеметными лентами, какие-то люди в штатском с красными повязками на рукавах оживленно говорили, нещадно дымили махрой. Несколько пирамид из ружей, составленных в козлы, начинались от входа и терялись в облаках табачного дыма.

Юнг, бесцеремонно расталкивая солдат, прошел через весь зал. Петька не отставал ни на шаг.

У самых дверей, спрятавшихся в глубине зала, дорогу преградил огромный матрос с маузером у пояса, узнав Юнга, отступил.

– Широких у себя? – спросил Юнг и, не ожидая ответа, прошел в дверь.

Часовой с удивлением взглянул на Петьку и попытался его задержать. Но мальчик проворно шмыгнул следом за Юнгом.

Небольшая скромно обставленная комната, налево вход в другую. В углу стол, заваленный бумагами. За столом человек в короткой кожаной куртке. Он приветливо кивнул Юнгу.

– Садись, я тебя жду.

Комиссар Широких провел рукой по седеющим волосам.

Вдруг он заметил Петьку. Брови его удивленно взлетели.

– А это что еще?

– Это, товарищ комиссар, мальчишка приблудный. Оголодал, одичал, – жалко.

Комиссар взял Петьку за плечо, затем подошел к полке, отрезал ломоть ржаного хлеба и достал сухую тарань.

– Ешь!

Губы Петьки задрожали, он глотнул комок слюны, зубы впились в хлебную мякоть. Широких качнул головой.

– Не спеши, сынок. Иди сюда. Обсушись, обогрейся.

Он прошел в смежную комнату. Петька, неловко гремя опорками, проследовал за ним. Когда Широких вернулся, Юнг сидел в раздумье, охватив колени руками.

– Ничего у меня не получилось, Иван Ильич... – начал он.

Но Широких его остановил.

– Постой, что с мальчишкой думаешь делать?

Юнг почесал затылок.

– С Петькой? Да и сам не знаю. Жалко мальчишку. Пускай денек-два поживет у меня, а там видно будет.

– Эх, Семен, сколько их сейчас идет по дорогам России, без матерей, без отцов! Им-то тяжелей, чем нам, доля досталась. Ну, ладно, что-нибудь придумаем, – закончил Широких, – а теперь рассказывай!

– Вначале все шло хорошо. Поставил в засаду Гунько и Шалыгина, с Теминым и Чапраком зашли с другой стороны и тоже залегли. Ждем!

Вижу: по двору две фигуры метнулись, у стены затаились.

Погодя малость, третий к ним подкрался. Кого-то они ловить собрались.

Стали мы ближе подвигаться, только не успели и трех сажен отползти, как они в дом вошли. Ну, думаю, клетка готова – какова-то птичка будет. Да получилось все так, как мы и не думали.

Юнг поморщился и хотел крепко выругаться, но заметив спокойный, выжидательный взгляд комиссара, ни с того ни с сего пробормотал что-то насчет скверной погоды. Широких усмехнулся.

– Только они вошли, как поднялся в доме треск, потом выстрелы раз за разом, штук шесть. Где уж тут ждать. Понял я, что вышел просчет. Ввалился в дом. На лесенке темно, как у кочегара за пазухой. Темин о косяк треснулся, шишку с кулак посадил. Чапрак коромысло с пустыми ведрами уронил. Этакий неаккуратный народ. В общем нехорошо у нас началось, а дальше еще хуже.

Бросились мы по комнатам. Все одно, думаю, ходу нет. У дверей – я с ребятами, а у окон – Гунько с Шалыгиным. Проверили все как есть и... никого! В одной комнате папироска на полу дымится. Закружилась у меня голова.

Через окна не могли уйти: рамы двойные, почитай, с десяток лет не открывались. "Ну, – думаю, – нет, шалишь", – взял я себя в руки, начали искать. Поковырнул штыком пол, а он вставной в этом месте, – вот штука-то какая! Потайной ход.

А тут прибегает Темин, сам не свой. В другой комнате еще один ход оказался и тоже потайной. В стенке заделан, да прикрыли они его плохо, потому Темин и заметил. Подумать только! Два потайных хода в одном доме. Понятное дело, ушли те и другие разной дорогой.

Стали мы ломать пол, доски дубовые в ладонь толщины, куда там!..

– Подожди, Семен! – остановил его комиссар. – Разве не ясен был приказ – не вмешиваться ни в какие дела, а только своим присутствием помешать преступлению?

– Оно-то так, товарищ комиссар, да увлекся я малость, опосля-то понял, что ненужное это дело. Все одно никому не поможешь. А тут еще на улице слышим выстрел и крик. Испугался я. "Неужто, – думаю, – Шалыгин стрельбу открыл? Бедовый парень". Но ошибся. Приказ он выполнял справно, а стрелял кто-то за углом. Пока мы подоспели, никого уже не было, а на мостовой хрипел человек.

– Значит убийство все-таки произошло?

Юнг опустил голову.

– Знаю, Иван Ильич, что нехорошо получилось, да кабы знать... Эх!

– А вы случайно сами не стреляли там? – спросил комиссар.

– Ну что вы, Иван Ильич! Можно хоть кого спросить, коли мне не верите. Для меня приказ... да разве я сам не понимаю... Эх!..

– Ну верю, верю! Экая ты красная девица, уже и обиделся. Что же это за убитый был?

– Затащили мы его в дом. Осмотрели, ну, я для порядка обыскал его. Мужчина молодой, одет чисто. Пуля попала ему в горло, кровь булькает. Дернулся раз-другой и затих. В карманах никаких документов. Только "Смит" без патронов да вот эта вещичка... – Юнг положил на стол небольшой, плотно обвязанный, пакетик. – Что в нем – не знаю, только дюже тяжел.

Широких повертел в руках сверток.

– Собрал я все, что можно, да только пустяки.

По мере того, как Юнг выкладывал содержимое карманов, на столе росла кучка разного хлама.

Широких с любопытством все осматривал. Это были обрывки телеграмм, бумажки. В руки попался окурок.

– А это что?

– Эта папироска дымилась на полу, когда мы вошли в комнату.

– Знаешь, Семен! Из тебя может получиться неплохой следователь, хватка у тебя есть. Как ты думаешь, кто курил эту папироску?

– Это надо подумать.

– А вот видишь это красное пятно.

Юнг хлопнул себя по лбу.

– Ее курила женщина!

– Правильно! Женщина с крашеными губами.

Юнг озабоченно почесал за ухом.

– Выходит, она удрала. Шалыгин видел, как в одну сторону драпали те трое, а в другую один человек. Он-то и сел в пролетку.

Широких открыл складной нож и порезал шпагат, которым был связан пакет. Под тройным слоем темной плотной бумаги показалась металлическая коробочка.

Крышка, плотно пригнанная, долго не открывалась, но все-таки поддалась. Оба с любопытством наклонились. На дне коробки в мягком темном бархате лежал камень черного цвета.

– Тебе не кажется, Семен, что такая маленькая коробка слишком тяжела?

– Она мне весь карман оттянула, – подтвердил Юнг.

Широких водворил крышку на место и сунул странную находку к себе в карман.

– Семен, ты не сказал, куда вы девали убитого.

– Во дворе был сарай, я его оставил там.

Широких взглянул на часы.

– Сиди здесь и жди меня, – приказал он.

– Куда же вы, Иван Ильич? Неужто туда?

– Обязательно, Семен, туда. Очень жалею, что вчера не принял участия в вашем походе. А ты посмотри за мальцом. О нем еще поговорим.


Юнг вошел в комнату, где находился мальчик.

Петька скинул сорочку и остался в холщовой рубашонке, опорки поставил у дверей. Юнг присел на табуретку.

– Родители у тебя есть? – спросил он.

В глазах Петьки мелькнула тень.

– Папаня был, а мамки вовсе не было.

– Как это вовсе?

– Не было да и все.

– Ну, а папаня где?

– Нету.

– Убили, что ли?

Петька кивнул головой и отвернулся.

– Дядя Семен, а сколько стоит билет до Москвы?

– До Москвы? А зачем тебе, уехать хочешь?

Петька снова кивнул головой.

– Мне в Питере никак нельзя.

– Куда же ты поедешь, голова бедовая, ведь ты еще пацан? Да и деньги нужны.

Петька улыбнулся.

– Кто его знает, для вас я пацан, а для других, может быть, и не пацан. – Он замялся, явно не желая продолжить разговор.

– Ты, оказывается, парень дошлый. А то, может быть, поживешь? А там я тебя куда-нибудь определю.

– Спасибо, дядя Семен, – голос Петьки дрогнул. – Мне в Питере нельзя. Да и вам тоже некогда со мной возиться. Вы вон царя сшибли, у вас и так забот теперь...

– Нет, Петька, никуда я тебя не пущу, а царя мы сшибли, чтобы вот таким, как ты, легче жилось. Кончится война, в школу пойдешь. Учиться хочешь?

– А я грамотный, дядя Семен.

– Это хорошо, что ты грамоту знаешь, а все-таки учиться тебе нужно.

– Нужно, – согласился Петька. – Только я, дядя Семен, поеду: мне в Питере никак нельзя.

– Да что ты заладил одно – нельзя, да нельзя, а ты возьми да и сделай можно. По-нашему, по-флотски. Ну?

Петька вздохнул и отрицательно покачал головой.

Юнг задумался. Про себя он уже решил приручить этого мальчугана. Но его озадачило упорство Петьки.

– Ну, скажи мне, почему тебе нужно уехать из Питера? – неуверенно спросил Юнг.

Петька быстро вскинул глаза и сразу же их опустил.

– Нет, дядя Семен, не скажу.

– Значит, со мной ты больше не желаешь иметь знакомства.

Петька подошел к Юнгу и прикоснулся к его плечу.

– Я, может быть, еще не уеду, а только сейчас мне непременно надо уйти.

Он умоляюще посмотрел на Юнга.

Худое, курносое лицо Петьки, покрытое редкими веснушками, выражало такую печаль, что у Юнга невольно сжалось сердце. Он привлек Петьку к себе и крепко прижал...

– Экий ты хороший и чудной... Ну вот что, Петька, коли тебе так нужно уйти, то валяй, а когда вспомнишь меня, приходи. Я тебе завсегда помогу. Обещаешь?

– Обещаю, дядя Семен.

– Ну, а сейчас подожди, придет командир – я тебе кое-что из провизии соображу, да и одежонку бы не мешало сменить. А ну-ка, примерь.

Юнг извлек из-под кушетки сильно поношенные, но еще целые сапоги.

– Это у меня запасные, – пояснил он. – Мне они ни к чему.

Он порылся в углу и протянул Петьке старую тельняшку и сильно порыжевшие суконные клеши.

– Будешь заправский моряк, скидай барахло.

Но Петька заложил руки за спину и сделал шаг назад.

– Спасибо, дядя Семен, я уж как-нибудь в другой раз...

– Да чего ты жалеешь, ну?

Юнг дернул Петьку за пояс, на пол упал и покатился какой-то предмет. Юнг взглянул и ахнул. На полу лежала в точности такая же коробка в черной бумаге, как та, которую он нашел у убитого прошлой ночью.

Юнг протянул руку, чтобы поднять ее, но Петька уже схватил коробку и засунул за пазуху. Лицо его побледнело, глаза засверкали, как два уголька; он отскочил к углу и затравленным зверьком смотрел на Юнга.

"Дела", – подумал Юнг.

Ему ничего не стоило отобрать у Петьки коробку, но в первую минуту он этого не сделал, а сейчас, глядя в эти испуганные мальчишечьи глаза, медлил. В соседней комнате раздался стук, и Юнг вышел, плотно прикрыв за собой дверь. В комнате уже раздевался комиссар Широких, стряхивая с одежды капли дождя.

– Ну и погодка! Кувалдин не приходил?

– Никого не было.

– Любопытная история получается, Семен. Никакого убитого там уже нет.

– То есть как нет?

– Очень даже просто. Видимо, его кто-то унес.

Юнг пожал плечами.

Широких закурил папироску и с минуту о чем-то озабоченно думал.

– Очень непонятная история! Жаль, не можем заняться этим делом. Потайные ходы, мужчина и женщина, трое нападающих, пролетка за углом... и, наконец, эта находка. Н-н-да! Ну, а ты разобрался, Семен?

– Пока что нет. Маловато я еще знаю, учиться бы мне. Да вот не знаю на кого.

– Эх, Семен. Молод ты еще, нет у тебя еще в жизни настоящего уклада, а я вот в твои лета механиком был, а потом лучшим мастером паровозного депо стал. И век бы мне чинить паровозы, да вот пришел я в гости к одному знакомому. У него свой сад был. Повел он меня к своим цветам и показал один... называется он алхимелией. Листочки розовые, наподобие манжеток. День был жаркий, сухой, трава кругом вянет, а в середине листочков этой алхимелии вдруг на наших глазах капельки воды выступили, чистые, как слеза. Чудо! Вот этот цветочек и изменил мою судьбу.

Лицо комиссара было задумчивым. Видно было, что сейчас он касается чего-то самого сокровенного, близкого.

– С детства любил я цветы. Видел бы ты, какие у меня розы цвели, примулы, гортензии, филодельфусы...

– Говорят, цветы людям жить помогают, – вставил Юнг.

– Это правильно, да не во всякое время. Красивые серьги. да бусы тоже хороши к платью шелковому, ну, а коли, нет его, значит, выходит, нужно вначале обзавестись этим платьем, а уже потом думать о нарядах. Вот изменим жизнь, – тогда и цветы у нас к месту будут.

Юнг слушал комиссара с немалым изумлением. И раньше ходила молва, что Широких до войны был цветоводом, но до сих пор не верил Юнг. Не верил, что такой серьезный и умный человек, каким он считал комиссара, мог заниматься какими-то цветочками. А сейчас, услышав откровенное признание своего командира, он поверил в молву.

Юнг, увлеченный своими мыслями, совсем забыл о Петьке и происшествии, которое случилось перед приходом Широких, а когда вспомнил, спохватился.

– Иван Ильич, вы когда уезжали, коробочка была у вас?

– Вот она.

– Это просто удивительно!

Юнг в нескольких словах рассказал о Петьке.

– А ну-ка, давай с ним потолкуем. – Лицо командира стало серьезным.

Юнг открыл дверь и сразу же бросился к раскрытому настежь окну.

Петька исчез.