Ночь в степи», «Осенние эгофаги», «Долина голубоглазых фей

Ваша оценка: Нет Средняя: 5 (1 голос)

Рассказы

“Уральский следопыт” № 10/87 – с. 52-63.

Рисунки Марины Богуславской

 

Вот некоторые сведения о Михаиле Орлове.

Родился он в 1949 году в Томске. Окончил школу, служил в армии. После работал. На рыболовном, судне, механиком по самолетам. Учился, на физико-математическом, филологическом и историческом факультетах Томского пединститута, но ни один факультет не окончил. Затем работал корректором, в газете, журналистом. Член Союза журналистов с 1975 года.

Написал более ста рассказов и эссе. Фантастических, юмористических.. исторических. В последнее время работал над научным трудом “О метафоре” и романом о периоде колчаковщины в Сибири.

Прекрасно знал несколько европейских языков, великолепно разбирался в философии, истории и мифологии. Рассказы его, особенно исторические и на мифологической основе, были странны, оригинальны, непохожи на стандартную прозу и поэтому единодушно отвергались редакторами и рецензентами. Умный редактор ему, к сожалению, так и не попался.

При жизни Михаил Орлов публиковался очень мало. Были его стихи (а он еще был и поэтом, и снова совершенно непохожим ни на кого) в альманахе “Огни Кузбасса”, несколько рецензий в газетах и юмористический рассказ в “Литературной газете”.

Уже после смерти, последовавшей в июне 1986 года, в “Советской России” опубликованы его эссе “Хлебное поле Ван Гога” и рассказ.

Последние годы Михаил Орлов переписывался с Вениамином Кавериным и весной 1986 года даже встречался с ним. Судя по всему, Орлов произвел на Каверина сильное впечатление. Достаточно сказать, что Каверин написал о нем повесть под названием “Силуэт на стекле”. Она еще не опубликована, но писатель во многих интервью сообщал об этой повести, везде называя фамилию прототипа главного героя.

Судьба Михаила Орлова трагична. Я был с ним знаком всего полтора года, но впечатление от его личности осталось навсегда. Он был чрезвычайно скромен, пробивать свои литературные труды не умел, да и считал это постыдным. Писал много, торопился, последнее время даже не работал – только писал. Жил бедно. Такой бедности в наше время, кажется, уже и не бывает. Умер он от рака легких, хотя лечили его от пневмонии. Но большую роль здесь сыграло и неприятие его творчества, отсутствие публикаций.

В Томске создана комиссия по литературному наследию Михаила Орлова, готовится его сборник, который, мы надеемся, все-таки выйдет – несмотря на отрицательную рецензию из Госкомиздата...

 

Виктор КОЛУПАЕВ, Томск.

 

НОЧЬ В СТЕПИ

В погоне за бандой атамана Грицько отряд Гузеева был измотан до предела. Кони и красноармейцы валились с ног, и даже затворы у винтовок перестали клацать. Были случаи засыпания бойцов на скаку, и вследствие этого их выход из строя.

У станицы Лозовской бандиты вновь ускользнули.

“Хватит, – подумал комиссар Поддубенский. – Угробим отряд, надо отдыху”. И осадил жеребца.

– Дезертирствуешь?! – приблизился к комиссару командир отряда, бывший харьковский слесарь Гузеев с серым лицом и сумасшедшими глазами.

Их окружили угрюмые красноармейцы, ожидая, чем кончится инцидент.

– Не кричи, Гузеев, – сказал комиссар. – Ты как будто думаешь, что вся сила Красной Армии в ногах. А это не так. Дитенком ты, должно быть, слушал старушечьи сказки?..

Лицо Гузеева еще больше застлало сумраком, на нем выступили щербины, и видно было, что командир наливается бешенством.

– Я сказок не слушал сроду, – сказал Гузеев. Конь под ним подрагивал и опускал голову понюхать травы. – Я всю жизнь работал. Я бы подох с голоду, если бы слушал сказки. Ты, комиссар, должен знать партийную соль.

Поддубенский обвел глазами запыленных, отрешенно сидящих в седлах кавалеристов и решительно ослабил подпругу.

– Я знаю, в чем соль партийной установки. Но я знаю также, что скачет быстрее коня. Мысль обгоняет самого лихого скакуна, товарищ Гузеев. И нам с тобой надо думать, а не гнать бойцов вслепую за врагом. А враг, может быть, смеется над нами, отдыхая и объедаясь вишнями. Спрячь свою пушку, не цель в меня. Бойцам и коням нужен отдых. Когда они отдохнут, мы созовем на совет сознательных красноармейцев и решим, как быть дальше.

Гузеев вложил наган в кобуру.

– Ладно, – сказал он. – Всем отдыхать. Выставить часовых. Менять через каждый час. – И соскочил на землю, едва удержавшись на закостеневших, согнутых в коленях ногах.

Так велика была усталость бойцов, что они засыпали, еще не коснувшись щекой степной вечерней земли. Валились, как убитые, и дышали тихо, как дети, не хватало их даже на храп.

Тронув за плечо нервного Гузеева, Поддубенский ласково сказал ему:

– Спи, командир! Я разбужу тебя, как придет срок.

Стало смеркаться. В степи трещала саранча, певуче скрипели сверчки, вскрикивали перепела. Земля дышала крутыми испарениями, пылью, соком спелых трав, подавленных конями. От нее шли тепло и нега всей первобытности жизни.

Поддубенский сидел на земле, скрестив ноги, смотрел на смутную линию горизонта. Он не был в совершенном бодрствовании, но и, несомненно, не спал. Ум блуждал на последней грани напряжения и, казалось, мог переждать вечность.

Кони с хрустом отщипывали молодую траву, позвякивали стременами, фыркали и дрожанием кожи отгоняли мух-кровососов.

С неба перед самым Поддубенским бесшумно опустилась штуковина, похожая на аэростат без гондолы. Она раскрылась пополам, как разрезанный кавун, из нее вышел человек, одетый, словно воздушный гимнаст в цирке, в серебристое трико, плотно обтягивающее тело. Он нерешительно постоял, прислушиваясь к тихой ночи, и, не найдя повода для тревоги, шагнул вперед.

– Стой, – жестко сказал ему комиссар. – Руки вверх, белая сволочь!

Человек из аэростата недоуменно повернулся на голос и произнес что-то на незнакомом языке.

– А-а, – выругался комиссар. – Ты из Антанты? Не повезло тебе, иуда буржуйская. Руки вверх, говорю!

Человек нехотя поднял руки и при этом странно металлическим голосом произнес теперь уже по-русски, но как бы с латышским акцентом:

– Вы ошибаетесь. Я не Антанта. И не белая сволочь. Я даже не знаю, что это такое. Я не здешний.

– Я тоже не здешний, – сказал комиссар, вдруг понимая, что если шпион кинется на него, он не успеет даже вскрикнуть, дремота сковала его изможденное тело, пальцы не слушались. А этот гимнаст, видно, здоров и ловок. Оставалось надеяться на испуг.

– Стреляю без предупреждения.

– Я не враг, – сказал гимнаст, показывая голые руки. – Я ничего не понимаю: что происходит?

Поддубенский с трудом сохранял сознание, и ему казалось, что он управляет собой. Однако, очнувшись от секундного забытья, он увидел, что гимнаст поддерживает его за плечи, с участием заглядывая в лицо. Наган валялся рядом в траве, незнакомец не обращал на него внимания.

– Что с вами?

– Ничего, – ответил Поддубенский, злясь на свою сонливость.

– Я могу вам помочь?

– Спасибо, – усмехнулся комиссар. – Помог волк барашку. В последний раз спрашиваю, кто такой? Какой партии? За кого воюешь?

– Разве обязательно нужно воевать? – засмеялся гимнаст. – Мы привыкли жить в мире. У нас везде мир. А у вас везде война. Я облетел всю Землю, и везде грязь, кровь, нищета и смерть. У вас нет цивилизации. Вы еще не доросли до нее.

– Кто ты?

– Я оттуда, – незнакомец махнул рукой в небо.

Поддубенский почуял холод между лопатками, ему показалось, что он бредит, разговаривает сам с собой, может быть, у него начался тиф.

– Наша земля там... Видите, похоже на ковш?

– Большая Медведица?

– Это по-вашему. А по-нашему... впрочем, это неважно.

– Неважно... – отозвался, как эхо, Поддубенский, все еще сомневаясь, что этот человек, если его можно так назвать, действительно не враг и что он родился не на Земле, а где-то далеко во тьме.

– А зачем сюда? – спросил Поддубенский.

– Я ученый. Это моя работа.

– Значит, у вас все уже кончилось?

– Что кончилось?

– Ну, революция, гражданская, У вас теперь социализм? Или уже коммунизм?

Гимнаст покачал головой.

– У нас нет таких слов.

– А бедные и богатые? Есть? Пролетариат и буржуазия?

– Мы таких вещей не понимаем. У каждого есть своя работа, и он ее делает. За это ему дают дом, жену, пищу.

Комиссар усмехнулся.

– А кто же это все дает?

Гимнаст задумался.

– Кто? Начальник.

– У него есть дом, жена, пища?

– Еще бы! – засмеялся, но на этот раз не очень весело, гимнаст. – У него не один дом, и не одна жена. И вдоволь всякой пищи, которой я никогда не видел и не знаю ее вкуса.

– Ну вот, – удовлетворенно сказал комиссар. – А говоришь, нет таких слов. Твой начальник и есть натуральный буржуй. А ты вроде нашего умственного пролетария или трудящейся интеллигенции. Грабят тебя твои начальники. Тебя и всех ваших. Турнули бы их к чертям,

– Как турнули?..

– Отсталая нация, – сказал комиссар. – Турнули бы, как мы! И царя, и временное правительство, и всю иерархию. Теперь мы сами начальников ставим, кто по-нашему мыслит. Да вот белая сволочь с Антантой от дела отрывают. Не могут стерпеть такого оборота. Да разве народ повернешь? Народ будущее увидел и борется за него до последней капли крови. Воюем который год и устали, но уже не за горами победа. Корнилова смяли, Юденича, Петлюру взашей! Последние банды вылавливаем. Однако опять ускользнул проклятый Грицько. А у вас в голове темнота. Вам еще до нашей нации расти.

– Куда нам, – с иронией сказал гимнаст, но Поддубенский этой иронии не понял или не захотел понять. Он вдруг подумал о своем и неожиданно бодрым голосом, близко наклоняясь к незнакомцу, спросил:

– Слушай, а мне на твоем аэростате можно подняться? Или двоих не потянет?

– Потянет.

– Возьмешь меня? Страсть полетать хочет-ел! А я в долгу не останусь, будь уверен!

Получив согласие, комиссар поднялся и пошел проверить посты. Но, как он и ожидал, часовые слали с открытыми глазами. Поддубенский понял, что если их сейчас разбудить, надо отдавать всех под трибунал и судить по всей строгости военного времени. Однако ночь была тихая, беды никакой отряду не приключилось, и комиссар вернулся к аэростату, подумав, что винить здесь некого.

Короткая летняя ночь была на исходе. Близилось утро. Воздух уже потерял непроницаемость, в нем проступила перспектива.

– Проверил мотор? Не грохнемся?

Поддубенский начал волноваться за успех задуманного предприятия, или что этот космический интеллигент передумает.

– Садись, – ответил гимнаст.

Поддубенский втиснулся между половинками аппарата, сел на какой-то железный сундук, сдвинул колени и напрягся в ожидании взлета. Створки над его головой сомкнулись. Не успев опомниться, комиссар уже увидел, что они повисли над табуном отдохнувших, встряхивающих гривами коней и над спавшим вповалку отрядом.

– Давай выше! – радостно закричал комиссар, по очереди вглядываясь в окна, то в одну, то в другую сторону.

Аэростат круто взмыл вверх, почти до самых облаков. Земля внизу теперь хорошо просматривалась на огромном пространстве. На Бычьем хуторе хозяева поднялись в такую рань и, затопив печь, готовили пойло для свиней и коров. Поддубенский видел их деловитую суету, кулацкую основательность и стучал себя по колену ребром ладони. Его внимание привлек странный блеск в овраге, идущем далеко за хутор, упираясь в большак. Это была банда Грицько.

Комиссар насчитал до сотни стреноженных коней. Бандиты уже заканчивали ночлег, собираясь уходить по оврагу, снова грабить села, вешать комбедовцев, жечь крестьянские хаты и морочить голову отряду Гузеева.

– Спускайся!

Пока аэростат приземлялся, комиссар нашарил за пазухой две зачитанные книжки без переплетов. В одной популярно излагалась теория Маркса о классах, прибавочной стоимости и законах истории. В другой были ленинские статьи о революции и строительстве нового, справедливого государства.

– Изучите там, у себя. Только осторожно. Меж своими. У нас за эти книжки жизни лишали. Потому цены им нет. А как разберетесь, прилетайте к нам за опытом. Мы к тому времени добьем последнюю классовую сволочь и построим социализм. А теперь дуй отсюда быстрее! Сейчас здесь начнется заваруха, и тебя с твоим аэростатом могут пришить.

Гимнаст долго смотрел в измученное, заросшее щетиной, смертельно усталое, но торжественное лицо комиссара. Сказал:

– Ты теперь устраиваешь свою жизнь – и можешь избрать добровольную смерть ради будущего? Ты переступаешь главный закон жизни – самосохранение?

Комиссар вытер кожаным рукавом свой лоб.

– Я бы тебе объяснил, да некогда. Грицько, бандит, уходит. Я не один. Я – это весь класс. Я один давно бы упал на пыльной дороге, но меня плечами держит пролетариат. Он не даст упасть даже мертвому. Мы все идем в одном строю. Дуй отсюда, интеллигент. Пора!

Аэростат поднялся над землей и скоро исчез в вышине, унося искру нового разума в другую цивилизацию, где превыше всего был закон самосохранения. А комиссар зычным, протяжным голосом крикнул:

– По-одъе-ем!

Бойцы зашевелились, вскочили, разминая затекшие руки и ноги. Полные веры в себя, в правильное течение времени, в неизбежную гибель врага, полные нетерпения и желания последней, решительной схватки.

Комиссар повел отряд к оврагу у Бычьего хутора. Он летел впереди всех, презирая смерть и чувствуя, что никакая пуля не остановит его ярости и что нет ни на какой планете, ни на какой звезде ничего выше очищающего пламени революции.

Солнце блестело на остриях красноармейских шашек.

 

ОСЕННИЕ ЭГОФАГИ

У Николая Николаевича Никулькова на душе кошки скребли.

Отчего? Ну, во-первых, осень. Во-вторых, с начальником поругался. В-третьих, с женой. В-четвертых, в автобусе ногу дверью прищемило. В-пятых, электробритва сломалась. А было еще в-шестых, в-седьмых и в-не-зна-ю-каких. В общем, неприятности.

Никульков обвел серыми глазами привокзальную площадь, заляпанные жидкой грязью троллейбусы, бледно-зеленые такси у бордюра... Редкие прохожие пересекали площадь в неположенных местах.

На лице города лежала непреодолимая осенняя скука.

Никульков посмотрел на свое отражение а забрызганной холодным дождем витрине: сухощавый, не старый, прилично одетый мужчина. Поднял воротник непромокаемого – на полчаса, не более – плаща, засунул руки поглубже в карманы и стал похож на всеми отверженного, покинутого, одинокого человека, губы которого свело судорогой осени.

“Ну и жизнь!” – подумал Никульков. Он еще раз обмозговал свое положение и решил, как всегда в таких случаях, сломать график невезения. Для этого нужно было пропустить подошедший автобус, сесть на следующий. Выйти на любой остановке, только не там, где нужно. Нарушить цепь событий, сломать текучку.

Обозрев серое небо, он решил вообще не ехать домой. Пошел на вокзал. До ближайшей электрички оказалось пятнадцать минут. Он пошлялся по гулкому, пустому зданию вокзала, съел черствый пирожок с кислой капустой, запил его приторно-сладким лимонадом и пошел на перрон.

На выходе скопились пассажиры. Им не хотелось мокнуть под дождем, и они загородили проход. Молодые студенты – он и она, – бросив на грязный пол рюкзаки, беззастенчиво целовались. Никульков шлепнул студента по спине.

– Хватит! Теперь я.

Студент оторвался от девушки, оглядел Никулькова и сказал:

– Обойдешься.

– Обойдусь, – легко согласился Никульков. В этот момент задрожал пол, по путям прошумела электричка. Все торопливо двинулись на посадку. Никульков отстал от студентов, сел в самый пустой вагон и уехал неизвестно куда.

Он сошел на второй или третьей остановке после Богашева и направился вниз к Басандайке.

Басандайка – одна из тысяч российских речек величиной с Непрядву, такая же извилистая, такая же заросшая лозняком. Один берег пологий, травянистый, а другой обрывистый. Река служила как бы границей растительности. На обрыве начинались густые хвойные массивы. Топорщились ели. Сосновый бор переходил в лохматый кедрач.

От путей до реки десять минут ходу. Никульков без труда преодолел открытое пространство и перебрался по свалившейся осине на другой берег.

“Возвращаться плохо будет, – подумал Никульков, – скоро сумерки”.

Но это не остановило его.

Никульков не пошел в боры. Там сейчас совсем темно. Свернул направо, в лиственные леса. Они стояли совсем голые. На желтых ветвях светились дождевые капли, висели хлопья тумана. Дышалось легко и шагалось легко по мягкой сырой земле, сплошь усыпанной потемневшей листвой.

После третьего лога потянулся широкий покос. На стерне стояли стога. Никульков едва не заплакал, увидев их. Наверное, они хранились в его памяти более глубоко, чем обычное воспоминание, может быть, в самой крови, в мозге костей. Образ тысячелетней Руси был связан с этими мокнущими в лесах серыми стогами.

Он пересек покос, углубился в осиновый подлесок, наелся рябины, уже тронутой заморозками и потому горько-сладкой. Вышел на поляну, уставленную какими-то темными фигурами, словно алтайскими идолами. При ближайшем рассмотрении фигуры действительно оказались похожими на человеческие, как будто высеченными из серого гранита.

“Откуда они здесь? – удивился Никульков. – Зачем? Почему археологи не увезли в город, в музей? Почему нет ограждения или какого-нибудь знака? Бесхозяйственность. Непорядок. А работа искусная. Нет, это не идолы, – решил Никульков. – Слишком натурально сделаны. А идолы всегда стилизованы. Они Сверхчеловеки и Недобоги”.

Гранит какой-то странный...

Никульков вытащил из кармана перочинный нож и попробовал поковырять голову одного изваяния.

– Стой! Очумел, что ли?! – услышал он заполошный голос за спиной. – Ты у себя поковыряй!

Никульков обернулся.

– А тебе что?

– Мне ничего! Я здесь сторожу! Ты как прошел?

– Обыкновенно, – сказал Никульков. – Как люди ходят. Вон по той тропинке.

– Какие люди? – удивился Страж-недотепа.

– А ты кто, не человек? – спросил Никульков.

– Не-ет, – опасливо протянул Страж. – Я – эгофаг. Мы все здесь эгофаги.

Никулькову стало нехорошо.

– Эгофаги?..

Страж-недотепа подошел к тому месту, куда показал Никульков, и тщательно осмотрел поляну. Пошевелил губами, пощелкал пальцами, покачал головой.

– Надо вызвать ремонтников!

– Может, я помогу? – предложил Никульков. – Я техник-инженер.

– У нас своя техника, – хмуро сказал эгофаг.

– Вы что, лешие? – осмелившись, спросил Никульков.

– Типун тебе на язык, – сплюнул Страж. – Мы эгофаги.

– Эгофаги, эгофаги! Заладил! Откуда я знаю, что это такое? Не люди и не лешие, а разговариваете.

– Что же нам, мяукать?

– Почему? Разговаривайте. Но объясните по-человечески. В бога веруете? Вон сколько идолов понаставили.

– Это не идолы, а тоже эгофаги, – оскорбление заметил Страж. – Только съевшие свое Я. Временно, конечно. Пока обстановка неблагоприятная.

– Не понял, – мотнул головой Никульков. – Как они себя съели, зачем?

– Да ну тебя, – махнул рукой Страж. – Я тебе объясняю, а ты не понимаешь. Съели, и съели. Затвердели. Окаменели. Их теперь ничем не проймешь! Понял? А потом обстановка изменится, и они обмягчегот, станут как раньше. Дошло?

– Не совсем, – честно признался Никульков. – Значит, вы при малейшей опасности затвердеваете?

– Ага, – сказал Страж, – это наше национальное изобретение. Потому и называемся эгофагами. Вообще-то у нашей территории спецзащита пространственная, да что-то вышла из строя. А так бы ты нас никогда не нашел. Я уже вызвал ремонтную летучку, сейчас прибудет.

За логом затарахтело, появилась несусветная колымага, при виде которой Никулькова разобрал смех. Она была похожа на кактус, обросший кактусятами, управлялась при помощи вожжей, вместо колес торчали стальные ступоходы в резиновых калошах.

На подножке кабины водителя стоял какой-то тип и резко взмахивал руками, чуть не свалившись на повороте.

Страж увидел его и сразу съежился, потом стал серым, затрепетал и закатил глаза. Последнее, что Никульков услышал от него, был испуганный шепот:

– Начальник едет! Сейчас даст разгону!

Через мгновение возле Никулькова стоял окаменевший эгофаг.

– А-а! Твое счастье, подлец! А то бы я из тебя душу вытряс! – закричал подоспевший начальник и обратился к Никулькову: – А ты кто? Из какого отдела?

– А я с тобой детей не крестил, – ответил Никульков. – Так что не кричи на меня. А почему защита поломалась? Не знаешь? А я знаю! Потому что ты зря зарплату получаешь!

Взгляд, устремленный Никульковым на кричавшего начальника, стал таким суровым, что тот неожиданно задрожал и тоже стал покрываться каменной коркой. Никульков подошел к нему и постучал пальцем по голове.

– А тоже – кричать. Разобраться надо, а потом кричать. Постой теперь, прохладись.

Водитель и группа слесарей, заметив такой оборот событий, тоже мгновенно окаменели. Машина продолжала тарахтеть на холостом ходу. Никульков оглядел поле, установленное истуканами, и пошел по тропинке назад. Перейдя на другую сторону лога, оглянулся, но ничего не увидел. Поляна эгофагов покрылась туманом. Сработала система защиты, догадался Никульков.

Ничего, кроме жалости, он не ощущал к этим существам, научившимся избегать неприятностей таким простым способом.

Он пробрался через заросли калины и вышел на проселочную гравийную дорогу. По ней уверенно двигался “уазик”. Увидев человека, шофер притормозил и открыл дверцу.

– В город? Садись, подвезу.

– Спасибо.

Никульков понял, что переломил судьбу и теперь все будет хорошо. Началась полоса удач.

Дорога плавно стелилась под колеса. Шофер включил стеклоочистители, и мутная пелена перед глазами исчезла. Ясный вечер сиял узкой полосой над лесом, эта полоса ширилась и несла в себе синеву завтрашнего дня.

 

ДОЛИНА ГОЛУБОГЛАЗЫХ ФЕЙ

 

Несколько лет назад с мировой спортивной арены таинственно исчезли два знаменитых шахматиста, занимавшие в своей иерархии ключевые посты. Любители шахмат забросали редакции газет удивленными письмами. Однако и дотошные журналисты были в недоумении. Со временем страсти остыли. Имена бывших кумиров выветрились из разговоров. На шахматный Олимп взошли новые мастера. Между тем, по крайней мере один из пропавших, Фрэнк Мак-Кракен был жив и презрительно морщился, сидя в своем коттедже за газетой, где разбиралась очередная партия нового чемпиона. Правда, теперь это был другой человек...

 

 

1.

После победы в Амстердаме Фрэнк Мак-Кракен вернулся в свой городишко на севере Калифорнии. Однажды вечером к его дому подъехал черный лимузин с окнами, задернутыми светонепроницаемыми шторками. Из него вышли двое в штатском с военной выправкой. Они недолго пробыли в гостях у гроссмейстера. Через несколько минут Мак-Кракен вышел вместе с ними, сел в лимузин и отбыл в неизвестном направлении.

Полиция произвела расследование, но за неимением данных дело об исчезновении Фрэнка Мак-Кракена было отложено в долгий ящик, а затем и вовсе списано в архив.

– Машина была что надо, – сказал окружному следователю живший по соседству старик Конрой. – Шикарная машина. И я бы на такой прокатился, да меня не берут...

А лимузин, петляя, выбрался из городка на скоростное шоссе и два часа мчался на юг, ни разу не затормозив. Затем свернул на дорогу, которой не было ни в одном атласе, и скоро въехал в небольшой поселок, обтянутый колючей проволокой. Он проплыл мимо типовых квадратных зданий, окруженных фруктовыми деревьями, и остановился за поселком, у заросшего пыреем пригорка.

Двое в штатском вышли первыми, аккуратно захлопнули дверцы и молча пошли к пригорку. Мак-Кракен последовал за ними. Неожиданно земля под ногами разъехалась, впереди оказался вход в бункер. Едва они ступили на лестницу, как створки над головой сомкнулись. Дальше бункер напоминал обычную современную гостиницу. Узкий ход разветвлялся на несколько коридоров. Через равные промежутки виднелись двери с электронной таблограммой вместо ручек. С потолка лился ровный матовый свет, полы устилали ковры. Вдоль стен топорщились кактусы.

Наконец отыскалась нужная дверь. Набрав шифр, они вошли в кабинет.

За столом сидел маленький лысый полковник.

Спутники Фрэнка Мак-Кракена незаметно покинули его. Полковник кивнул Фрэнку на кресло возле своего стола.

Кресло оказалось очень низким, и Фрэнк чувствовал себя неуютно, словно его прижали лопатками к полу, а щуплый полковник очутился сверху.

– Я рад, что вы приняли приглашение, – проговорил полковник, уставившись на Фрэнка узкими глазками. – У вас есть возможность сыграть свою лучшую партию.

– Но я должен знать условия, чтобы вступить в игру, – сказал Фрэнк.

– Они просты, – заверил полковник и бросил на стол пачку документов.

Фрэнк открыл паспорт. С фотографии глядело его собственное лицо, но принадлежало оно Джефри Пирсону.

– Я должен назваться этим именем?

– Да, – подтвердил полковник. Он поскребывал ногтями щеку, словно ему уже надоело объяснять то, что не требует никаких объяснений. – Имя – это первое. Второе: вы никогда не жили в Калифорнии. Третье: вы не выходите за пределы поселка, никого ни о чем не расспрашиваете и не отвечаете на вопросы. Это, – полковник положил пухлую ладонь на блестящую крышку стола, – сугубо в ваших интересах. И четвертое, главное условие – вы должны выиграть одну шахматную партию.

– Сколько я буду получать за свое согласие?

– Десять тысяч долларов ежемесячно и десять миллионов сразу, как только будет окончена игра.

Мак-Кракена прошиб пот. Но, похоже, полковник не шутил.

– Десять миллионов?..

– Да. Как пожелаете: ассигнациями, чеками, золотом или недвижимостью.

– Я согласен. За десять миллионов я выиграю вам любую партию.

Несколько дней Фрэнк устраивался в поселке, где ему отвели отдельный двухэтажный коттедж – богатый, уже обставленный мебелью и обжитый особняк. Потратив несколько сотен долларов на одежду, наполнение бара и холодильника, Фрэнк окончательно уверовал в то, что теперь он Джефри Пирсон. И действительно, лишь тонкая ниточка воспоминаний связывала его с прошлым, с шахматным угаром, с чередой утомительных турниров, где он обязан был выигрывать вовсе не ради искусства, славы или других эфемерных удовольствий, а ради главных лризов, приносивших деньги. Ради куска хлеба.

Теперь эта проблема становилась решенной раз и навсегда.

На третий вечер Фрэнк уставил свой стол заказанными в военном ресторане закусками, самым дорогим вином, зажег в доме все люстры, включил– на полную мощность магнитофоны, налил себе вина в бокал, подошел с ним к зеркалу и чокнулся со своим двойником.

– Будь здоров, Джефри!

 

2.

Ему выделили в бункере зал, похожий на пульт управления космическими полетами.

Его главным органом был большой телеэкран с панорамой земной поверхности, рассеченной на квадраты. Разноцветными линиями на ней нанесены границы государств, а вся их площадь усеяна светящимися точками, кружками, крестиками, непонятными значками и стрелками.

Мелкие точки все время двигались. Меняли направление также и стрелки. Большая часть их указывала острием на пульсирующую неярким светом середину Европы.

– Вот наша игрушка, – произнес полковник, довольный произведенным на Пирсона эффектом. – Ничего подобного кет больше нигде в мира. Это – гордость нашей национальной обороны. Вам повезло, Джефри. Вы будете человеком, который откроет новую эру в военном искусстве. Раньше побеждал тот, кто умел крошить чужие головы дубиной или мечом. Потом началась война машин. Самолеты и танки против самолетов и танков. Сражения длились годами. Миллионы тонн покореженных механизмов, прорва выкинутых на ветер ресурсов. Сегодня решающая битва будет длиться мгновение. А победит тот, кто правильно выберет это мгновение. Ошибки здесь быть не может. Она – та же смерть. Начинается война интеллектов. Точки, скользящие по экрану, это наши самолеты, ракетоносцы, подводные лодки, танки с ракетно-ядерным зарядом. У каждой боевой единицы свой маршрут, своя цель, которую они поразят по команде с этого пульта. Нужно только найти момент, когда вражеская оборона окажется наиболее уязвимой, и твердой рукой нанести удар. Это и есть ваша партия, Джефри. Вы станете национальным героем. Самые красивые девушки будут предлагать себя в подруги, а ваши десять миллионов через год принесут пятьдесят! Молодой, богатый, преуспевающий Джефри Пирсон! И всё это – за один миг.

– Я... первый за этим пультом? – спросил Пирсон.

– Неважно, гроссмейстер, – ответил полковник, отворачиваясь. – Я думаю, это совершенно неважно. Главное – выиграть партию. Подробную инструкцию получите у лейтенанта Гленнона. Вот он идет. Я буду следить за вашими успехами.

С этими словами маленький полковник повернулся и вышел из зала, подпрыгивая на ходу, как механический попугай.

Лейтенант долго и нудно объяснял Джефри, как обращаться с пультом, расшифровывал символы и смысл передвижения ракетоносцев, информация о которых непрерывно поступала на телеэкран.

Грандиозная военная машина безостановочно работала в воздухе, под водой, в песках Аризоны и Сахары. Джефри показалось, что он слышит гул сверхзвуковых бомбардировщиков, летящих над Атлантическим океаном. Он явственно ощущал дрожь земли. Потом понял, что это дрожь и гул вентиляторов.

– Если компьютер пропустит ваш сигнал, его получат министр обороны, президент и директор разведки. Если и они все трое в течение трех секунд нажмут кнопку пуска на своих переносных пультах, это будет означать запуск ракетных установок.

Несколько месяцев Пирсон учился манипулировать боевыми точками на учебном пульте. Мало-помалу в нем проснулся азарт игрока. С искусством гроссмейстера он менял маршруты истребителей, подводных лодок, чтобы сквозь брешь в системе обороны поразить противника. Вскоре к пульту подключили военные спутники.

Сражаясь с электронным мозгом, Пирсон несколько раз включал сигнал атаки, и на экране тут же расплывалось темное пятно мертвой зоны, означавшей, что противник уничтожен, его техника выведена из строя.

Гленнон с восхищением поглядывал на Пирсона.

Через полгода в кармане у Джефри шелестело пятьдесят тысяч долларов. Его посадили за малый боевой пульт. Нужно было подавить сопротивление в небольшой африканской стране. Там находились урановые рудники, которые местное правительство вздумало национализировать.

Уже на следующий день Пирсон нащупал подходящую комбинацию, рассчитал траекторию движения бомбардировщиков и истребителей с ракетами. Набрал данные на клавиатуре и как во сне щелкнул тумблером. Через несколько минут весь попавший в зону атаки участок затянулся серой пеленой.

В зал управления, радостно восклицая, вошла группа офицеров во главе с маленьким полковником, лысина которого от возбуждения порозовела.

– Я же говорил, что этот парень клад! – сказал полковник. – Высший класс! Вся операция обошлась нам в пять тысяч долларов! А эти стратеги из сухопутного штаба хотели пустить на ветер полтора миллиона! Джефри, за это стоит выпить! Сегодня вы – мой гость!

Шумная компания удалилась, а Пирсон испытывал сложное чувство. Ему было приятно, что он выдержал экзамен. Его ум, оперирующий таким множеством переменчивых данных, решил задачу, которую никто, кроме него, Джефри, не мог решить. И все же по спине бегали мурашки. Он знал, что в этой африканской стране сейчас полыхают пожары, под обломками зданий задыхаются люди, и вся земля покрылась пеплом и дымом.

На вечеринке у полковника Пирсон перебрал. Домой его привели под руки два дежурных офицера, положили на диван. Всю ночь он скакал по горящим прериям на диком мустанге.

Потом увидел себя сидящим у горного ручья, а вокруг него, как бабочки, летали голубоглазые феи. Джефри захотелось пить. Во рту пересохло. Но феи, сплетаясь в хоровод, кружились, не выпуская его из живого кольца.

Джефри попытался прорваться через хоровод и не смог. Тогда он поднял с земли камень и швырнул его в толпу крылатых проказниц. Камень попал в голову молоденькой фее. Она упала, вскрикнув:

– Джефри убил меня!

Голубоглазки с визгом разлетелись в разные стороны.

Джефри пробрался к ручью и наклонился над холодными, блаженно светлыми струями. Но по мере того, как он приближал свои губы к воде, она уходила, просачиваясь в песок. И вот уже только горячее русло осталось перед его воспаленным ртом. Тельце феи превратилось в мертвую бабочку, и вся долина ручья была усеяна мертвыми и умирающими бабочками, воздух наполнился шелестом сухих крыльев, горьким запахом засохшего русла.

Потом налетел горячий ветер и поднял мертвые тела бывших фей. Они кружились перед Джефри в бешеном хороводе. Закружилось небо, задвигались скалы, голова Джефри пошла кругом, и он упал на раскаленные камни.

Шлепнувшись с дивана, Пирсон проснулся, дополз кое-как до кувшина с орхидеями и, выбросив на пол цветы, стал пить. Он пил жадно, глубокими глотками и не сразу сообразил, что вода и все содержимое желудка идет у него обратно, потому что от воды несло трупным запахом, – он забыл, что эти орхидеи имеют такой странный аромат гниющего мяса.

Пирсон, чуть живой, отправился в ванную, отвернул кран и сунул голову под струю. Долго пил из крана, задыхаясь и захлебываясь.

Из головы не выходил сон и удивленный голосок феи:

– Джефри убил меня!

Не успел Пирсон очухаться, как его вызвали в бункер. С трудом он привел одежду в порядок, проглотил пригоршню мятных таблеток и пошел на непослушных ногах к пригорку.

У пульта его ждал опухший, но оживленный полковник. Он решительным жестом указал Джефри на экран, где среди мерцающих огней выделялось безжизненное серое пятно.

– Получен еще один приказ.

– Не могу... – прохрипел Пирсон. – Я шахматист, а не убийца! Война – не мое ремесло!

Лицо полковника потемнело. Он.зарычал с силой, которую трудно было предположить в тщедушном теле:

– Мы заключили соглашение, и ты выйдешь отсюда, только если выиграешь нашу партию! Шутки кончились!

Пирсон падал в глубокий колодец.

У него заныло под ложечкой, перехватило дыхание. Тьма покрыла его. Далеко вверху, уменьшаясь, светился недосягаемый голубой квадрат неба. И не было возможности крикнуть. Схватиться руками за скользкие, сырые бревна.

Вот хлюпнул столетний водяной холод и поглотил летящее тело и голубой квадрат.

Пирсон сел за пульт.

С тех пор он еще дважды щелкал тумблером и следил, как темное облако расходится по экрану, закрывая реки, поля, холмы и рощи. Долины, где кружатся хороводы бабочек.

После этого Пирсона перевели на главный пульт.

 

 

3.

Пирсон содрогался от мысли, что будет, если он отыщет тот единственный ход, который позволит уничтожить противника, занимающего половину Земли.

Тысячи ракет произведут одновременный удар. Полмира охватит пламя, от которого лопаются бетонные перекрытия и завиваются в кольца железнодорожные рельсы.

“Но это война, – успокаивал он себя. – И у них тоже спутники, самолеты, ракеты. Их удары нацелены на нас. Они тоже хотят нашей смерти”.

С таким настроением Пирсон садился за пульт и начинал привычные манипуляции.

Но здесь, на большом пульте, все было по-другому. Словно невидимый сильный борец разводил сцепленные руки, уже готовившиеся провести смертельный прием.

Иногда хитроумные комбинации Пирсона разрушались сразу, словно взорванные изнутри. Иногда он незаметно для себя возвращался к первоначальной позиции, будто в этом лесу символов его Кружил леший, выводя к одному и тому же пню.

Едва Пирсон развивал стремительное наступление на ослабевшее, казалось ему, звено, как наступление вязло в непроницаемой обороне.

Втянувшись в странный поединок с неведомым противником, Пирсон забыл, что светящиеся точки, которые он так легко перемещал на экране, на деле есть самолеты, военные корабли, десантные корпуса быстрого реагирования, что там, за тысячи миль, подразделения поднимаются по тревоге и совершают бессмысленные марш-броски, что в тумане скользят, как призраки, серые бронированные корабли, что тысячи тонн горючего сгорают в соплах реактивных двигателей.

И вот однажды утром, едва явившись на службу, полковник вызвал Джефри к себе и, напыжившись, сказал:

– С этого месяца ваше жалованье будет уменьшаться. Таково решение командования. Что вы играете с ними в кошки-мышки? Это дорого обходится налогоплательщикам! Кроме того, постоянные маневры войск вызвали недоумение среди части сенаторов. Мы можем иметь осложнения. Президент недоволен. Пирсон! Атакуйте, черт возьми!

Между тем в свистопляске светящихся точек, в этой затяжной игре Пирсону смутно чувствовалось что-то знакомое. Со временем предчувствие перешло в уверенность. И по ночам он с тревогой размышлял, стоит ли сообщать о своих подозрениях полковнику.

Комитет обороны страны полагал, что их пульт – единственный. Но Пирсон был уверен, что точно такой же – на другой стороне океана. Он узнал руку. Фигуры противника мог двигать только Иван Самохин. Единственный человек, которому проигрывал Фрэнк Мак-Кракен.

Сделав такой вывод, Джефри Пирсон решил внимательнее присмотреться к действиям на экране, проанализировать события последних дней.

Скоро Джефри нельзя было узнать. Он осунулся, почернел, стал раздражительным, злым, так что лейтенант Гленнон подал полковнику рапорт с просьбой о своем переводе в другой отдел.

Пирсон выписал себе целую библиотеку шахматной литературы и с головой ушел в это море страстей, противоборства умов, характеров, памяти, выдержки, упорства.

Как будто случайно вспомнив, он попросил полковника узнать, где теперь живет и чем занимается русский гроссмейстер Иван Самохин. Полковник сообщил, что Самохин полгода назад погиб в авиакатастрофе.

Известие ошеломило Пирсона. Он был теперь убежден, что здесь скрыта загадка, тайна, связывающая двух старых противников, так странно исчезнувших из обычной жизни.

Пирсон узнал руку Самохина, как любой человек узнает своего партнера, потому что можно изменить голос, фигуру, лицо, но стиль мышления, как отпечатки пальцев, принадлежит только одному.

Однако если это так, если против него на таком же пульте играет Самохин, то появлялся вопрос, который невозможно было обойти. Ведь до сих пор Пирсон не думал о своей обороне. Он пытался поразить соперника, забыв, что у того тоже может быть смертоносное оружие,

Пирсон начал очередную комбинацию против Самохина. Он затеял головоломный танец подводных лодок, отвлекая внимание от перемещения сухопутных ракетных установок. И вот увидел, как на северо-востоке огненные точки самолетов вытянулись в тонкую линию, которую можно было прорвать ударами из подземных шахт. Самохин дал промах. Пирсон с силой растер виски. А когда поднял глаза на экран и вгляделся, то снова упал в глубокий колодец, дышавший холодом и мраком.

Потому что Самохин вывел на орбиту два новых спутника и вместе с уже дрейфующими они составили непроходимую завесу. Тогда как у него со стороны Лабрадора зияла огромная брешь, ничем не прикрытая полоса шириной в двадцать миль.

И в этот коридор устремились самохинские подводные лодки. Однако скоро они развернулись, описали ровную окружность и легли на обратный курс, лавируя между рыболовными сейнерами.

Они не атаковали.

Пирсон получил ответ на свой вопрос.

Наверняка удобный случай был у них и раньше, и все же они им ни разу не воспользовались...

Пирсон перевел управление войсками на автоматический режим и замер в кресле. Мысли путались. Потом он встал и тяжело, как усталый путник, побрел по долине горного ручья.

Он нашел фею с окровавленной головой. Она лежала там, где ее настиг камень.

Джефри поднял ее легкое тело, прижал к груди, стараясь не измять нежные крылья, и зашагал по иссохшему руслу.

Он шел долго, пока не оказался в Калифорнии, в родном городке. Хотел пройти к своему дому, но его обступила толпа зевак, не давая двигаться дальше.

Люди с любопытством смотрели на мертвую фею.

– Я ее убил, – сказал Пирсон.

На улице раздался вой сирены, замигала полицейская вертушка. Однако вместо полицейских из джипа вылезли знакомые Джефри по бункеру офицеры. Словно из-под земли выскочил маленький полковник.

– Он сошел с ума! – закричал полковник.

Пока Пирсон мучительно соображал, что ему делать, небо наполнилось щебетом и смехом.

Из-за небоскребов вылетел длинный хоровод голубоглазых фей, они подхватили Пирсона с его ношей, как пушинку, и подняли в воздух.

Полковник и его свита остолбенели. Пирсон видел, как маленькие фигурки замахали руками, засуетились, забегали по тротуару. Полковник вытащил из кобуры пистолет и выстрелил в Пирсона, но уже было поздно.

Феи подняли Фрэнка Мак-Кракена так высоко, что туда не долетали пули. Там было сплошное голубое небо, которое он видел со дна колодца.

Небо, солнце и смех блистающих сильными крыльями фей.

 

Несколько лет назад с мировой спортивной арены Таинственно исчезли два знаменитых шахматиста, занимавшие в своей иерархии ключевые посты. Любители шахмат забросали редакции газет удивленными письмами. Однако и дотошные журналисты были в недоумении. Со временем страсти остыли. Имена бывших кумиров выветрились из разговоров. На шахматный Олимп взошли новые мастера. Между тем, по крайней мере один из пропавших, Фрэнк Мак-Кракен был жив и презрительно морщился, сидя в своем коттедже за газетой, где разбиралась очередная партия нового чемпиона. Правда, теперь это был другой человек...