Звездный корсар. Книга третья. Глава 4

Голосов пока нет

 

Глава 4
Зов из прошлого

Григора словно подменили. Ходил как в воду опущенный. Не смеялся, не шутил. После работы сразу же спешил домой, замыкался в своей комнате, читал, чертил схемы, что-то писал.

Дед Микита подсмеивался. Пробовал донять его остротами.

– Разлюбила, что ли? Другую найдешь! Они все теперь такие – ветрогонки! Не печалься, Григорчик, пусть им то да се! Вот и моя баба, это теперь она будто ничего, а в молодости – глазищами своими только стрель, стрель, стрель! На все стороны!

– Ври, ври, старый гуляка! – беззлобно отвечала баба Мокрина. – Меня тебе не донять! Таким ты был и смолоду. Трепло. Таким и остался. Верно люди говорят, что горбатого могила исправит!

– Эге, теперь уже врачи горбатых исправляют, – смеялся дед. – Сам читал.

– Горбатых, может быть, и лечат, а твоего языка вреднющего, наверное, никакой дохтур не вылечит. Разве что отрезать?

– Кто же тогда тебя пилить будет? – хохотал дед. – Ты ведь умрешь от тоски.

Так старенькие хозяева пытались расшевелить парня, но он оставался хмурым, неразговорчивым. Иногда даже нелюбезным. На ходу что-то перекусывал на кухне, быстренько возвращался в комнату и снова замыкался. Залегала тишина. Старики переглядывались, горестно покачивали головами.

– Свела с ума, проклятая, – ворчал дед.

– А вдруг дело какое-то... государственное...

– Какое там дело! – махал рукою дед. – Дело так не засушит. Это лишь женская стать способна с человеком такое сотворить...

Галя в самом деле закрыла белый свет для Григора. Только и думал о ней. А засыпал – какие-то чудища надвигались на него, бандиты, преследования терзали изнемогающее подсознание. Он похищал Галю из высоких замков, угрюмых башен, спускался по шатким лесенкам над пропастями, скакал на коне рядом с нею, бился с врагами на саблях. Иногда, убегая, срывался со скалы, падал в бездну и вырывался из объятий сна весь в холодном поту.

Шеф требовал: скорее, скорее! Думай, собирай материалы, распутывай клубочек. Где чаша? Куда исчезла Куренная? Почему убили ее отца?

Что он мог ответить? Пересказать легенду? Полубезумные бредовые видения Куренного? Для фантастического рассказа подходит, но для серьезного детектива – абсурд!

Расспрашивал соседей по улице Покрученной. Бывал у людей, живших недалеко от места преступления. Ездил на Полтавщину, встречался с Кравчиною, бывшим другом Куренного. Возникала весьма интересная гипотеза. Фантастическая, но опирающаяся на логику.

Куренной в самом деле нигде не прятался от правосудия. Не было нужды. Следствие показало, что виновен в хищении главбух водочного завода, за что он и отдан под суд. Дальше. Куренной вернулся домой в той же одежде, в которой уехал на охоту три года назад. Кравчина подтверждает это. Рассказы Кравчины и других "приятелей" Куренного тождественны с его записками.

Чаша – не выдумка. Ее видели, держали в руках десятки людей. От работников милиции на Полтавщине до научных сотрудников в Институте физики. Вещь в самом деле необычная. Во всяком случае, чаша обладает свойствами, еще неведомыми земной науке. Значит, следует допустить, что где-то существует лаборатория, синтезирующая такие вещи. Тогда зачем она это делает? Преступники? Зачем им это? Продавать такие чаши – выгода невелика. Да и зачем подпольным мастерам награждать Куренного таким "сувениром"? Чтобы оправдать его потустороннюю одиссею? Несерьезно! Если бы кто-то достиг такого результата в технологии, то наверняка получил бы Нобеля! Как пить дать! Зачем ему прятаться?

Возможно допущение из области неведомого: сдвиг фазы времени. На три с половиною года. Для Куренного в том субъективном времени прошло около часа. Иллюстрация к теории относительности. А встреча с отцом, с предками? Как объяснить эти видения? Возможно, это психогенетические наслоения, динамические видения подсознания, своеобразный сон? Мозг Куренного не мог адекватно воспринять иной реальности, иного измерения. И таким образом сформировал фантастическую галлюцинацию...

А в самом деле – он побывал в некоем параллельном мире, где мыслящие существа дали ему чашу, чтобы та вещь попала в трехмерность. И не просто куда-то, а в руки Гали. Значит, акция целенаправлена.

Кто-то также знал, что Куренной побывал в параллельном мире. За ним следили. За чашей тоже. Значит, были посвящены в ее значение. Это могли быть только мыслящие существа иных миров. Земные люди ничего не знали о чаше и не имели практической возможности знать.

Чаша похищена. Галя тоже. Куренной убит. Отец им не нужен. Нужна она. Вероятно, Галя обладает некими способностями, которые в сочетании с чашей дают нужный результат. Есть в этом хотя бы зернышко истины? А вдруг все окажется миражом, мыльным пузырем?

Нет, нет! Прочь сомнения! Пока что все логично и последовательно. Надо идти дальше.

Жители Святошина, коттеджи которых расположены недалеко от места события, подтвердили, что были свидетелями странного феномена – появления огромного диска, подобного исполинскому волчку. Явные признаки НЛО – неопознанного летающего объекта. Сначала Григор пренебрежительно отнесся к этому. Затем старательно расспросил людей о малейших подробностях.

Бова ввел в свою картотеку термин НЛО. Перечитывал все, что имело отношение к проблеме. Существовали самые разнообразные мнения. Многие считали аномальные явления фикцией, атмосферными феноменами, оптическими эффектами; иные утверждали, что НЛО – это исполинские шаровые молнии; третьи уверяли, что мы имеем дело с энергетическими порождениями электромагнитного поля Земли, своеобразными живыми или даже мыслящими существами, которые "питаются" грозами, индукционными токами высоковольтных линий, потоками солнечного ветра или бета-распадом, возникающим в процессе ядерных реакций (именно поэтому их, мол, часто видели над атомными центрами). Объясняли НЛО и как создание земных инженеров, своеобразных капитанов Немо, прячущихся от людей в недоступных местах. И наконец, были ученые, выдвигающие самые фантастические допущения. Первая гипотеза: НЛО – корабли с далеких планет. Вторая: аппараты иных измерений пространства, где существует параллельная эволюция. Третье: это посланцы нашего собственного будущего, устройства для путешествия во времени, способные проникать в прошлое.

Григор размышлял: жителям Венеры, если они есть, или там Марса, альфа Центавра – зачем Галя? Чаша? Вообще любые земные события? Тут замешаны существа, знающие Галю. Ведающие, кто она. Значит, она несет в себе информацию иных миров? И возможно, он, Григор, тоже оттуда? Тогда его сновидения и имеют какой-то смысл? В тех видениях раскрылась космическая драма человечества Системы Ара, существующей в параллельном измерении. Ариман не оставил в покое беглецов, он в бдении и наблюдает за ними. Тем более что он в лучшем положении. Знает все, имеет супертехнические возможности, космическое могущество.

Григор изложил свою гипотезу шефу. Ограничился логическими выводами, для убедительности пересказал несколько гипотез советских и зарубежных ученых о параллельных мирах, НЛО, о путешествиях во времени.

Шеф слушал спокойно, сложив руки с рыжими волосами на груди, кивал. Ничего нельзя было прочитать в его серых равнодушных глазах. Когда Григор закончил, шеф покрутил пальцем возле виска.

– Ясно! Тю-тю! – вздохнул он. – Докатился!

– Вы что? – вспыхнул Григор. – Считаете, что я рехнулся?

– Может быть, не полностью! Но кандидат. Кандидат, голубчик ты мой! Есть кандидаты наук, а ты – кандидат на психа, на первоклассного чокнутого. Тихо, не перебивай! Ну что я доложу вверх? Что скажу ученым, требующим чашу? Что Галю похитили, а отца ее грохнули пришельцы из параллельных миров? И сперли волшебную чашу? И незачем теперь ученым надеяться на возвращение чудесного сувенира, потому что теперь им восхищаются где-нибудь в четырехмерном или пятимерном пространстве? Какой-то там многомерный тиран или деспот подарил его в день рождения своей капризной дочке'

– Вы демагог, шеф! – не сдержался Григор.

– Что? – вспыхнул шеф.

– Я говорю – вы демагог. Что вы на меня кричите? Все факты ведут к этой именно гипотезе. Зачем нам прятать голову в песок, словно страусам? Чего мы боимся?

– Знаешь, голубчик, если я начну вести дела с участием потусторонних рецидивистов, то сюда устремится несколько санитарных машин с десятком здоровенных парней-санитаров...

– Я вас понимаю, – горько ответил Григор, – но реальность нельзя втиснуть в догмы, как бы нам этого ни хотелось. Я уже вам говорил, что криминалистика – это не только явление земной социологии. Это частный случай Космического Права. Нас должны интересовать не только мелочные нарушения законов патологическими ублюдками, но и вселенские преступления целых эволюции. Возьмите хотя бы экологические преступления человечества против всей биосферы...

– Те-те-те! – Шеф отмахивался руками от пылких слов Григора. – Поехало-покатилось! Отдаю тебе должное. У тебя прекрасное воображение. Богатейшее! В свободное время накатай фантастический роман. Сильный романище будет! А я прочитаю. Слышишь? А на работе – дудки! Я запрещаю тебе об этом болтать!

– Как это?

– А так. Только моя любовь к тебе...

– К чему здесь любовь? – запальчиво возразил Григор. – Факты...

– Именно так. Факты. А их – нет. Даю тебе новое задание. Успокойся, влезешь в новые материалы, информацию. Остынешь. А появится что-то доказательное – помозгуем, обсудим. Вот так...



Раздвоилась душа Григора. Шефу удалось посеять сомнения. С одной стороны – убедительная цепочка собственных умозаключений, приводящая к фантастическим решениям; с другой – трезвый анализ шефа.

Да и как мог бы поступить Бова, если допустить, что его сумасшедшая гипотеза подтвердилась? Погрозить кулаком в многомерность? Ругать мифического Аримана? Сесть в позе лотоса и сосредоточиваться, чтобы телепортировать себя в потусторонние миры для освобождения Гали? Смешно, горько, неосуществимо! Надо прислушаться к мнению шефа. Работать, работать и вместе с тем не оставлять размышления об этом деле.

Кто знает, не повисла бы вся эта история в воздухе, если бы не случай. А впрочем, что такое случай? Как понять, почему с нами происходят те или иные встречи, почему вспыхивают в сознании те или иные мысли, всплывают в сознании неожиданные образы, изменяющие впоследствии всю жизнь. И не только свою, а жизнь многих людей...

Григор любил прогулки в Ботаническом саду Академии наук. Там было спокойно, тихо, отлично думалось. Бова отыскал в помещении бывшего монастыря кучи старинных книг – заброшенных, почти бесхозных. Получив разрешение у администрации Института археологии, он начал в них рыться. Среди различных житий, поучений, молитвенников, требников, древних библий случались интересные летописные страницы, с которых оживали реальные люди – со своими заботами, горячими чувствами, болями и муками, трагедиями и поисками.

Все это было весьма интересно, но один рукописный свиток Григора буквально поразил. Перечитывал славянскую вязь снова и снова, не веря собственным глазам. Достоверность записи, оригинальность были несомненны.

Он осуществил перевод писаний монастырского монаха, жившего в конце прошлого столетия. И вот что там было написано...



"...Горе нам, грешникам неслыханным. Последние дни наступают. Явные признаки пришествия Антихриста, сводящего, как указано в писании, и огонь с неба, чтобы искусить даже избранных. Горе, горе живущим на земле, ибо в страшной ярости сошел к ним диавол, знающий, что недолго ему царствовать!

Нет любви среди братии монастырской, нет смирения, братия ищет светских наслаждений и непотребностей. Нет жажды духовной, жажды сладкой молитвы Иисусовой, подвига во имя Божие. Вот и проложил лукавый пути к обители святой через сердца неверные, необрезанные.

Дива дивные творятся в обители. Видела братия вихрь огненный в саду над озером. А из вихря того две фигуры пылающие выходили и в келии женские проникали, в подземелья монастырские опускались. После проклятых посещений адскою серой и смолою воняло больше недели.

И появилась после посещения сатанинского монахиня в женской обители. Странная она, свирепая, бесноватая. К службе не становится вместе со всеми сестрами, бродит в саду, то плачет, то хохочет, то ломает руки. Вот как опутал ее лукавый в сети адские. А еще возможно, что она не бесноватая, а сама диаволица? И внедрил ее вождь аггельского племени в обитель святой братии для искушения, для растления. А еще дружит та чертовка с Марией-монахиней. Тянется лукавое семя к родному корню. Я давно примечаю, что Мария-монахиня неравнодушна к врагу рода человеческого. Ее видения, рассказы о Христе-Владыке (Господи, прости меня, раба недостойного, что вспоминаю Имя Твое Святое вместе с негодными именами) открывают для имеющих глаза, чтобы видеть пути подлые сил преисподних.

И смущает дочь лукавая души монахинь невинных, рассказывает им небылицы о своей прошлой жизни. Будто жила она в мире, которому еще надлежит быть через сто лет. Утверждает, проклятая, будто тогда уже почти не будет монахов и монахинь, люди станут забывать церковь, будут полагаться на собственные силы, а не на Божью волю, что полетят они к звездам небесным и Господь не ударит по нечестивым змеям огненным молнией праведною. О, горе нам!

Можно было бы изгнать бесов из несчастной дочери лукавого, но она упрямится, не желает, дабы ее исцелили святою молитвою. Утверждает, что здорова, при своем уме, не требует молитв. Чего еще надо, дабы уразуметь, что она – под рукою сил сатанинских. А еще мне странно, что игуменья женской обители Агафия защищает ее, оберегает от кары справедливой, ибо наша братия уже требовала поставить чертовку перед крестом животворящим, чтобы увидеть, как станет корчиться дух черный в ее теле смердящем. Вот и донимает меня мысль неотступная – не замешана ли в деле безбожном и матушка Агафия, Господи, помилуй мя и прости!

Имя той чертовке нарекли Василина, но сама себя она называет Галей Куренной. Расспрашивали, где ее отец-мать, однако она не могла назвать родни своей. А выдумала адскую историю о том, что жила она, дескать, в грядущем мире. Вот до какой выдумки доходит хитрость лукавого!

А Мария-монахиня тоже семя чертовского. Правда, родители у нее известные, рода она дворянского, но все это ничего не доказывает, ибо сила врага рода человеческого велика, не напрасно же называл его Христос-Владыка отцом лжи. Имя светское Марии-монахини Катерина, а сама себя называет она Юлианой. Не дочка ли она духовная Юлиана-отступника, апостата древнего, сохрани Боже нас и заступи!

А наблюдая за теми чертовками, подслушал я странные речи, кои и уразуметь трудно. Рассказывали дочери ада друг дружке о том, якобы жили они в удивительных мирах и имели там иные имена. И радовались они, и плакали, и целовались. Диво дивное, и только! И тогда я уразумел, что те монахини – грешные ангелы, жившие когда-то на небе, а теперь за грехи свои свергнутые в ад. А из ада послал их лукавый в обитель святую, чтобы братию невинную затянуть в свои сети, вот и распускают небылицы всякие...

И решил я не оскверняться, не жить в опозоренной обители. Похороню себя живьем в пещере, буду ждать там трубы архангела. Уже секира у древа, все признаки налицо. Явление Антихриста, запустение вокруг, безверие, охлаждение сердец в кругу братии Христовой. Кто чистый – да очищается, кто оскверненный – да сквернится! Се, гряду скоро! Эй, гряди, Господи! Аминь!

Знаю уютную пещерку около Витачева, третья долина от Стаек. Давно уже присмотрел ее, когда ловил рыбу для монастыря. Там будет мой последний земной покой. Оттуда пусть и позовет меня ангел Господень при последней трубе.

Боже Милостивый, прости мя грешного, коли я не так рассудил своим убогим разумом. В ожидании Страшного Суда надеюсь на Твое Милостивое решение! Господи, помилуй! Господи, помилуй! Господи, помилуй! Аминь!.."



...Выслушав Григора, шеф заметался по кабинету, ухватившись руками за голову.

– Убил! Наповал! Что мне со всем этим делать! Что?

Успокоившись, он пододвинул к себе перевод свитка старого монаха, внимательно перечитал. Постучал кулаком по собственному лбу.

– Нет, нет, я не сплю. Быть может, твой бред в самом деле имеет под собой какую-то почву?

– Я же говорил! – обрадовался Григор.

– Знаю, знаю, что ты говорил! А мне каково? Перековываться? Это же не винегрет, а система взглядов! Ты считаешь, так просто все это провернуть в уме? Даже книгу перевести с языка на язык – морока, а взгляды, убеждения...

Он схватил Григора за плечо, встряхнул его. Хитро подмигнул.

– Будь что будет! Пусть снимают с меня кожу – вытерплю! Даю тебе карт-бланш! Действуй как хочешь! Только гляди – внимание, терпение, рассудочность...

– Да я... как вихрь! – воскликнул Григор.

– Вот-вот! Вихрей именно не надо. Ты же сам говорил – Космическое Право! Хе-хе! Тут мало нашей конторы. Валяй-ка ты, друг, к ученым, к теоретикам. Не ожидал? Думал, шеф дуб? А? Ну-ну, не оправдывайся! Было, было! Пусть я и дуб, но о тебе не забывал, имею интересную кандидатуру для знакомства. Только он тебе поможет...

– Кто?

– Сергей Гореница. Слыхал?

– Конечно! – взволнованно ответил Григор. – Встречался с ним случайно в одной компании. Известный физик-теоретик. Но работы его закрыты. Проблемы многомерности...

– Вот-вот. Проблемы времени, пространства, параллельных измерений. Фантастика. Впрочем, финансируется его дело. И прилично. Видать, что-то реальное. Хе-хе. На Луне что-то маракуют. Я согласую с кем следует. Гореница тебя примет. Поговори с ним. Все начистую. Серьезный человечище. Конечно, абсолютная тайна. Это он, понятно, поймет. Ну, иди, Григорчик! Чует моя душа – дров наломаешь. Но что делать? Иди. Ни пуха ни пера!

– К черту! – радостно ответил Бова.



Гореница молча слушал Григора. Глаза прикрыл, будто спал. За окнами проносились троллейбусы, автомашины, смеялись дети. Над Лаврою с криком кружило воронье, осенние листья падали на землю. Как всегда. Только мысли собеседников путешествовали в неизмеримых глубинах Вселенной.

Когда Бова замолчал, Гореница поднялся с кресла и начал мерить комнату из угла в угол. Иногда останавливался, поглядывал на взволнованного парня и снова шагал, словно пытался раскрутить незримую спираль. Затем, остановившись возле Бовы, ученый заглянул в его глаза. В зеницах замерцали огоньки сумасшедшей решимости.

– Принимаю весь ваш бред! Ведь сходится! Все сходится. Я нашел Черный Папирус. А вы принесли информацию о его происхождении, не ведая, что он в моих руках. Здорово! Разве это не доказательство? Разве не подтверждение самых буйных гипотез? Мы слишком законкретизировали свои чувства, свою историю, космогенезис. Для меня ваш рассказ – не сказка!

– Правда?

– Истинная правда! – горячо подхватил ученый. – Дело ведь не в том, точно ли такие имена у людей далекого мира, которые вы назвали, такие ли параметры тех планет, точна ли космоистория иных сфер! Ведь все это – весьма относительно. Вы могли многое домыслить, перекрутить, дополнить своим, субъективным, земным, усвоенным здесь. Но в корне – не вымысел, не фантасмагория! Научная рутина – словно паутина на руках и ногах познания. Но мы разорвем ее. Грядущая наука будет бесстрастна и мужественна. Начался исток нового пути, началась небывалая работа. Не мечты, не прожекты, а практика, эксперимент. Неслыханный эксперимент, прокладывающий мост над временами и сферами. Вскоре – грандиозное строительство на Луне, кое-что уже туда отправили. Я тоже в кратчайшее время улетаю. Для людей грядет новое рождение. Разрушение привычных представлений. Это болезненно, тяжко, но иного пути не найти. Космическая Эра – не походы кочевников среди степей и лесов. Нужны смельчаки, энтузиасты, первопроходцы. Я рад, что вы пришли. Такая грандиозная гипотеза! Все переплетено в чудовищный узел. Все логично, сказочно и... реально! Хотя и бредово! А поэтому спрошу: что вы предлагаете?

– Себя! – серьезно ответил Григор.

– Для эксперимента?

– Да.

– Вы хотите прорваться в прошлое?

– Иного пути нет. Если моя гипотеза имеет смысл, то я встречусь с Галей. И с Юлианой-Марией. Они обе смогут перейти в настоящее. Вы понимаете, что это даст?

– Еще не понимаю, – покачал головою Гореница. – Вернуть Галю – это ясно. Она – житель этой эпохи. А Мария-монахиня, если она существует, или Юлиана...

– Поймите, – пылко возразил Григор, – что она не просто человек, а носитель инопланетной информации. В ней несколько существ, несколько эволюции, как, впрочем, и в нас с вами! Она чужда среди тех монахов, среди равнодушного мира. Тут она встретится с близкими душами – быть может, такое объединение даст новый толчок, поможет открытию новых возможностей...

– Заманчиво, заманчиво! – поблескивая глазами, сказал Гореница. – Первые тропинки в горах времени. А на пути – преграды, битвы. Этот, как его...

– Ариман...

– Да, да. Космос – не уютная обитель. Следует не только пробиваться в иные фазы времени, но и помнить об осторожности. Весьма!

– Понимаю.

– Ну что ж. Первый эксперимент. Набросаем план. Место известно. Время – тоже. Не так ли?

– Да. В рукописи есть месяц, день, год. Поправка на старый стиль, конечно...

– Понятно. Это облегчит дело. Мы сможем осуществить кратковременный прокол континуума. Скажем, на час. Для более длительного импульса не хватит пока что энергии. Поскольку известно, где эти монахини пребывали, то можно сразу их разыскать, собрать в одно место и телепортировать в современность...

– Вы так просто об этом говорите, – со слезами на глазах произнес Григор, – а у меня сердце разрывается...

– Понимаю, понимаю, – дружески ответил Гореница. – У вас не только научный интерес, а... любовь. Это более сильный стимул, нежели у меня. Впрочем, кто знает. Меня тоже ведет некая непреодолимая сила. Издавна. Иногда устает душа, тело, а сердце стучит: дальше, дальше, действуй, соревнуйся, пробивай!

– Так что? – с надеждой спросил Григор. – Решено? Вы меня берете?

– Беру! – твердо заверил ученый. – Впрочем, с одним условием.

– Каким?

– Провести некоторые добавочные поиски. Там, в записках монаха, указывается, что он готовился живьем похоронить себя. Вполне вероятно, что замысел осуществлен. Ориентировочно известно, где это должно было произойти. Вы понимаете?

– Не совсем...

– Нам следует отыскать место самозахоронения монаха. Это будет замечательным подтверждением версии. Ибо записи – еще не абсолютное доказательство. Бывают случаи умопомрачительных совпадений. Феномен ясновидения, проскопия, то есть видение во времени. Короче, парапсихологическая фантазия черноризца. Своеобразная психологическая новелла. Итак, лучше проверить. Если мы найдем труп, тогда смело можно экспериментировать дальше.

– Согласен, – сказал Григор. – Я иду...



В Стайках Григора ожидал новый сюрприз. Поражающий, невероятный. Учитель школы-интерната открыл древнее убежище и нашел в нем засушенного, как тарань, монаха. Считали, что он мертвый, но гость из прошлого ожил. Постепенно пришел в себя. Жил в хатке при школьном саде, ревностно выполнял обязанности садовника, почти ни с кем не разговаривал. Ученик девятого класса Коля Савченко, откопавший его, кое-что рассказал Григору, и перед ним открылась удивительная страница ушедшей жизни...



...Голос матушки Агафии гремел под куполом храма, эхом раскатывался в закоулках, падал молниями на склоненные головы монахинь.

– Слуги диавола Блудницы! Вам приготовлено от Бога не райское блаженство, а неугасимый огонь, неслыханная кара! Не спасаться пришли вы сюда, а тешить свои телеса! Срам и позор! К молитвам, к труду ленивы. А в город убегаете, встречаясь с преступным семенем адамовым. Грядет Страшный Суд, и не ждите милости! Господь отвратит от вас Лик Свой и велит ввергнуть всех в геенну огненную, где скорпионы и гады, где...

– Нет, нет! – страшно закричала монахиня Мария, срываясь с каменного пола и заломив руки над головою. – Неправда! Неправда!

– Пади ниц! – грозно воскликнула матушка Агафия, ткнув костлявым пальцем в монахиню, словно хотела продырявить ее насквозь. – Пади и замри!

– Вижу! – не смолкала монахиня. – Вижу Страшный Суд! Вижу трон Божий!

– Ну – говори! – властно приказала настоятельница, внезапно переменив свое решение. – Если сподобилась иметь видение – говори! Мы решим – от Бога оно или от Сатаны! Зовите монахов-братьев, пусть и они послушают...

Храм заполнила черная толпа. Она окружила Марию-монахиню, внимательно, строго вглядывалась в ее бледное лицо, вдохновенные сверкающие глаза.

– Что видишь? – поинтересовалась Агафия.

– Вижу... Началось, – прошептала Мария.

– Слушайте, братья и сестры! Слушайте!

– Потемнело солнце, – торжественно вещала монахиня. – Свернулось, словно свиток, небо. Угасли звезды...

– Угасли звезды, – поплыл зловещий гомон между братией.

– Мрак. Облака. А между облаками – престол сияющий.

– А видишь Судию? – спросила игуменья.

– Еще не вижу, – судорожно ответила Мария. – Дрожат народы. Раскрывается сияющий покров. Дитя чудесное идет, садится на престол...

– Дитя? – удивились монахи.

– Дитя, – радостно подтвердила Мария. – Синеокое дитя. Златоволосое. Веселое. Улыбнулось народам, собранным вокруг. Я слышу голос нежный: "Идите ко мне все труженики и убогие. Я дам покой и радость. Пусть руки ваши отдохнут от рала и меча. Пусть отдохнет земля. Пусть отдохнет и кровь от вечного пролития. Пойдемте в Сад Отца, я всех вас научу играть..."

– Что она мелет? – воскликнул монах Василий – высокий, грозный. – К чему тут Страшный Суд и некое дитя?

– Тихо! – приказала матушка Агафия. – Пусть говорит. Что видишь?

– Дети устремились к нему, – счастливо молвила Мария, закрывая глаза. – Матери кинулись к ногам дитяти. И пали перед радостной улыбкой на колени и юноши и девушки. Преступники, тираны и солдаты заплакали слезами страшными... и бросились к ногам его. И засмеялись львы, олени, птицы, змеи. И соловьи пропели все: "Осанна!" И гении склонились у ног своего властителя. Вот он оставил свой престол. Идет... За ним идет весь мир... Земля... Рождается с надеждою и болью в Новый Мир. Вы слышите? Я вижу занавес сияющий, как будто бы лучами сотканный. Дитя ведет, уводит всех сквозь дождь пылающий, и он смывает прочь со всех пыль озлобления и ярости, кору усталости, сомнения, неверия, тоски... А там... за покрывалом... все озарились неземным сияньем, и родилися снова, будто дети... И сад их ожидает дивный, предвечными отцами, матерями посаженный искони. Дитя смеется радостно и вдохновенно... ведет все дальше, дальше... Я слышу гром. Он потрясает Землю до основ! И в громе том смеющийся Дитяти Глас: "Вот это мой Страшный Суд!"

Мария изнеможенно прислонилась к стене. Ее поддержала монахиня Василина. Агафия сверкнула ненавистным взглядом.

– Слыхали все? Выдумки сатанинские! Разве это Суд? И кто судил? Где карающий Господь? Где огнь пылающий? Где ангелы?

– Зачем вам огонь? – яростно встрепенулась Мария. – Неужто недостаточно огня и муки на Земле?

– Так ты против Святого Писания восстаешь? – зловеще спросила игуменья. – Разве не ведаешь, каков должен быть Страшный Суд?

– Не верю! Не принимаю! Милосердие не судит! Любовь не судит! То – боги человеческие! Мой Бог – Дитя и Матерь! Дитя не может осудить никого!

– Хватайте ее, – воскликнул монах Василий. – Хватайте и несите в келию. Горе нам, горе! Поселился в обители враг рода человеческого. Горе, горе нам! Воистину Страшный Суд у двери!

Василий проходил мимо келий, стучал в двери. Услышав голос, открывал. Низко кланялся братьям, приговаривая:

– Прости, брат, коли в чем завинил...

– Бог простит, брат! А я тебя прощаю. Прости и ты мне...

Обойдя всех, Василий решительно зашагал к вратам монастыря. Там его поджидал игумен мужской обители отец Стефан. Лицо старого наставника сморщилось, как печеная картофелина, он всхлипнул, обнял Василия. Покачав горестно головою, вздохнул:

– Брось-ка свой замысел, брат. А? Перемелется... Помолимся вместе Богу, все страхи развеются... А?

– Нет, – отрубил Василий. – Не удерживай меня, отче! Сами в сетях лукавого запутались – меня отпустите, ради Господа. Сам Антихрист сошел на землю, все признаки, уже наша обитель опозорена, нет места в мире этом для праведника. Каких еще знаков надобно вам? Сказано: "Когда увидите то, бегите в горы, готовьтесь к часу последнему..."

– Сказано также: "Не ведаете ни дня, ни часа", – попробовал возразить игумен.

Василий тряхнул упрямо черной гривою волос, темные глаза его грозно сверкнули, между усами оскалились зубы. Он поднял руку, словно призывая в свидетели Бога, потряс ею.

– Сказано также: "Когда пожелтеют нивы, то вскоре страда. Берегитесь, ибо в страшной ярости сошел на землю Антихрист, чтобы искусить, ежели можно, даже избранных!" Не желаю я глядеть на позорище! Преподобный отче, не удерживай меня. Я решил, и кто может меня остановить? Закроюсь в пещере, умру и буду ждать Страшного Суда. Скоро, скоро загремит труба архангела! Скоро, скоро грядет Жених!

Василий склонился для благословения. Игумен небрежно благословил его, развел руками. Сочувственно взглянул на облака в небе лазоревом, на цветущие каштаны в монастырском саду. Причмокнул сухими устами:

– Иех! Красота какая Божья! И не грех тебе оставлять ее? Братия терпит, молится, а ты бросаешь всех в час тяжкий!

– Отче, не искушай меня. Прости, коли завинил. На Страшном Суде свидимся...

– Бог простит, – вздохнул игумен. – Иди, коли решил. Где же ты хоть будешь?

– О том ведает Бог, – неприветливо ответил Василий, двинувшись к вратам. Он забросил небольшую котомку за плечи, вышел за ограду и не оглядываясь зашагал по дороге. Возле Днепра еще раз глянул на сверкающие купола киевских храмов, на белые благоухающие сады по склонам гор, поклонился обители, перекрестился. Возле Корчеватого, под лозами, он отвязал маленький рыбацкий челнок, давно приготовленный для этого путешествия. Перетряхнув охапку сена, Василий положил его посредине, сел сам. Угрюмо вздохнув, прошептал:

– Господи, благослови!

И оттолкнулся от берега, закачавшись на волне. Какой-то усатый дядька крикнул из кустов:

– Что, отче, рыбки захотелось?

Василий, не ответив, гребнул веслом. Раз, другой. Легкая душегубка стрелою выскочила на стремнину. Ее подхватило, понесло по течению.

Проплывали мимо челнока песчаные кручи, нежно-зеленые кусты весенних лоз, кряжистые дубы на лугах, печальные ивы. Кое-где на волнах покачивались челноки рыбаков.

Возле Плютов Василий пристал к берегу, чтобы отдохнуть. Сев на песчаной круче, монах развязал котомку, вытащил горсть сухарей, глиняную чашку. Зачерпнув днепровской водицы, начал хрумать сухари, запивая. Окончив трапезу, монах достал из котомки Евангелие, прочитал главу.

За спиною послышались шаги. На песок упала тень. Василий закрыл книгу, оглянулся. Из-за кустов вышел седой старик. Он тянул к берегу рыбацкий челнок. Увидев монаха, приподнял засаленную заячью шапку, вытащил изо рта полусгоревшую трубку, весело воскликнул:

– Здравствуйте, отче!

– Дай Боже! – буркнул монах, поднимаясь.

– Беда – силы нет, – пожаловался старик. – Ветхий уже, растратил силушку за восемьдесят лет. Когда-то было... да, бросал парубков, как котят, через плечо. Не верите? Правду говорю! А теперь – от ветра клонюся. Охо-хо! Челнок нет силы подтащить к воде. А надо. Старуха рыбки захотела. Надо. Такое дело. Слово бабы – закон. Может, подсобите?

Монах молча подступил к старику, ухватился за борт челнока, подтащил его к берегу. Столкнул на воду. Скупо молвил:

– Садитесь.

– Дай боже вам счастья, отче, – ласково улыбнулся дед. – Не перевелись еще добрые люди.

Кряхтя, он начал устраиваться посреди челнока на коленях, подкладывая под себя подставное сиденьице. Взглянув на угрюмого монаха, спросил:

– Куда это вы? Видать, по смертному случаю?

– Куда глаза глядят, – вздохнул Василий, насупившись.

– Что ж так, сохрани Боже?

– Разве не видите? Антихрист идет по земле. Безбожников расплодилось как тли. Сатана вселился людям в души. Вера пропадает...

– Верно говорите. Все меняется. Да и то... был я, скажем, дитем когда-то, а теперь – пень гнилой. Так и все в мире. Все, что возникло, родилось, должно сгнить. Эхе-хе! Я вот недавно выучился читать. Сам прочитал Новый Завет. А то раньше, бывало, слушаю батюшку в храме – и ничего не понимаю. Только глазами хлопаю. А теперь – сам. Грамота великое дело...

– Грамота? – строго оборвал собеседника Василий. – Вылезет боком та грамота. Расплодилось безбожников море. Все жаждут равенства, братства на земле, рая, да чтобы не на небеси, а тут... немедля! Сатанинское семя. Бога им хочется сокрушить!

– Хм! – прищурился дед, и седые брови его подскочили удивленно вверх. – Странные речи слышу. Бога сокрушить? Да коли его можно было бы сокрушить, то какой же он Бог? А если он всесильный, то никто его не победит. Будьте покойны! А что меняются люди или желают лучше жить на земле, то что в том плохого? Растет дерево – высокое и сильное, но придет пора, сгниет, и не хочется падать, а надо. А на его месте новое деревцо взойдет. Зачем же плакать? Пусть падают ветхие деревья, путь растут новые. Вот так!

– Вольнодумство, – проворчал Василий, хотя слова деда, к удивлению, не гневили его. – Нет страха у людей. На узде у Сатаны идут. Но час последний грядет, грядет Страшный Суд. Тогда все откроется, все станет явным. И содрогнутся те, кто отвернулся от Господа!

– Э, отче, какой там суд! – грустно закивал бородкой старик. – Вот у меня жандармы двух сынов убили. В Сибиряке. На железной дороге они работали. Там забастовка какая-то была, рабочие требовали правды. Против них солдаты вышли. Сыны мои были заводилами, за народ подставили грудь. Их в темницу. Суд присудил на каторгу. Там они бежали, их поймали в лесу, застрелили... – Дед опустил голову, вытер слезу ладонью, махнул рукою. – А дочка умерла от холеры. Сами остались мы со старухою, как пни трухлявые. А вы говорите – суд, суд. Какого нам еще суда ждать? Тут, на земле, пекло, и суд, и геенна. Ни просвета не видел я всю жизнь, ни утешенья. Как в пекле воистину. Так неужто там, где-то в ином мире, еще горше будет? Эхе-хе, не весьма же тогда гостеприимный наш пан-отец Бог! Он, он, не весьма!

– Надо заслужить вечную жизнь и блаженство, – гневно ответил Василий, садясь в свой челнок. – Мы здесь, на земле, призваны пройти ущелье юдоли и плача, чтобы показать Господу, на что способны. Вера и терпение принесут плату – райскую жизнь.

– А на этом свете, отче? – грустно спросил дед. – Зачем на этом белом свете такая красота? Взгляните на Днепр наш полноводный, на луга... Я шел между травами вот сейчас, пахнут цветы, дух замирает! Пчелки гудут, мед собирают. Зачем Господь создал красоту здесь? Неужто для того, чтобы она пропадала? Да если бы люди по-братски жили на земле, то какого еще рая человеку нужно? Боже ж ты мой! Да как выйдешь ночью под звезды, как обнимешь оком ту глубину и широту небесную, аж дух твой возносится! Или на рассвете как выедешь на плес днепровский ловить рыбу – тишина вокруг, ни гомону, ни звука, только сердце твое стучит радостно. Туманы плывут над водами. И кажется тебе, что царство Божье в душе твоей. Вот как. Хотелось бы мне еще в будущее заглянуть. Как люди жить там будут? Не напрасно ведь погибают молодые за мир новый, знать, будет он, потому как кровь людская не водица, льется не напрасно...

– Будет новый мир, – с ударением ответил Василий, – только не здесь, на земле, где хозяин мира – Сатана. И войдут в него избранные, которые не осквернились, живя вместе с богоборцами, с кощунниками! Прощайте, дед, мне пора. Жаль, ваше сердце тоже отравлено вольнодумством...

– Гм, – удивился дед. – Слово какое-то странное – вольнодумство. Чем же плохо – вольно думать? Это очень даже нужно человеку – вольно мыслить!

– Обман, сети диавола, – пробормотал Василий и, уже не оглядываясь, поплыл дальше. Слова старика растревожили его, и он не мог понять – почему. И укоризна слышалась в тихом голосе, и какая-то неосознанная правда.

– Господи, сохрани и заступи! – шептал монах, загребая веслом. – Враг рода человеческого жаждет остановить мой подвиг. Но ничто не собьет меня. Велика сила лукавого – знаю. Но десница твоя, Господи, защитит меня, твоего верного раба...

Бормоча молитвы, Василий проплыл Триполье, Халепье. Быстрое течение несло его мимо левого берега, где Днепр делал огромную дугу.

Из-за кустов прозвучал жалобный крик:

– Дядя! Дядечку!

Монах взглянул туда. На берегу стояла девчонка лет десяти с котомочкой в руках, в платье горошком. Она махала ручками-палочками, звала:

– Помогите, дядечку!

– Чего тебе? – недовольно крикнул Василий.

– Перевезите на ту сторону, – несмело отозвалась девчонка. – Замерзну ведь. Уже полдня кричу. Никто не слышит...

Монах завернул к берегу. Посадил девчушку в ногу челнока, оттолкнулся и поплыл к правому берегу. Недовольно ворчал себе под нос. То-се на пути случается, весь мир пытается помешать ему. Хорошо, что уже недалеко. Взглянул исподлобья на посиневший носик неожиданной спутницы, на большие серые, недетские глаза.

– Как это тебя родители отпустили саму в такой разлив?

– Нет у меня никого, – прошептала девочка, цокая зубами. – Сирота я, одна осталась...

Помолчав немного, девочка с интересом взглянула на черную рясу монаха, на камилавку, на длинные космы.

– А что это у вас мундер такой черный? Вы поп?

Василий невольно улыбнулся. "Мундер". Хм. Что ей ответить?

– Это одежда такая у монахов, – неохотно ответил он.

– Монахи? – переспросила она. – А кто это?

– Ну... люди, которые спасаются...

– Спасаются? Из воды – эге? – тревожно спросила девочка. – Два года назад большое наводнение было. Все наше село плавало. Килов – слыхали? Тут, на левом берегу, видите? Так мой тато многих спасал. Душ десять спас. А тогда перевернулся с челном. И утоп. Сам себя не спас, – горестно закончила она.

Помолчав еще немного, всплакнула.

– А мама простудилась. И умерла. И теперь я сама. Где-то в Витачеве дядько. Пойду к нему. Может, в школу отдаст. А нет – в Киев доберусь. В богадельню... или в патронат. Старые люди говорили, что могут меня подобрать. Выучусь на дохтура, буду спасать людей. Чтоб не умирали...

Василий слушал тот детский лепет, угрюмо глядя над головою девочки на быстро приближающуюся кручу. "Спасал людей, сам себя не спас". В тех немудреных словах Василию снова показался укор, хитрый капкан лукавого, попытка вернуть снова к состраданию, горю людскому, к их ежедневной муке. Нет, нет! Не бывать этому! Пусть сами решают свои запутанные судьбы, пусть смеются и горюют, ему нет дела до этого обреченного мира!

Челнок ткнулся в глинистую кручу. Девчонка соскочила на берег, поблагодарила. И побежала вверх по тропинке.

Василий еще проплыл около версты. Остановился. Осмотрел место. Именно здесь. Солнце на закате, он успеет до темноты. Никого не видать, никто не помешает.

Монах вытащил из-под сена мешок с причиндалами, ведро. Взял топор, рубанул днище челнока. Забулькала вода, ударила фонтанчиком. Челнок начал погружаться, стремнина потащила его в водоворот.

Забросив мешок на плечи и захватив ведро, он зашагал по берегу. Внимательно поглядывал вокруг, выискивая только ему известные приметы. Остановился в глубоком ущелье, под кустом акации. Недалеко журчал ручеек. Среди почерневших зарослей прошлогоднего бурьяна Василий разыскал кучку кирпича. Рядом темнело отверстие, монах полез туда, вдохнул прохладный сухой воздух убежища, облегченно вздохнул. Слава Богу, все хорошо, все на месте. В глубине пещеры лежит кучка сена, это его последняя постель.

Вылез наружу. Постоял немного. На Левобережье синяя полоса лесов темнела, насыщалась таинственным сумраком. Днепр катил свои могучие воды. Монах вдохнул весенний воздух полной грудью, прошептал:

– Суета сует! Господи, благослови!

Он взял ведро, зачерпнул из ручейка воды, налил в маленькую ямку возле пещеры, накидал туда глины. Размешал. Когда раствор был готов, набрал его в ведро. Пролез в отверстие, пододвинул к себе кирпич. И начал возводить стенку. Накладывал раствор на кирпич, крепко прижимал, подбивал, чтобы ложилось ровно. Василий ничего не делал абы как.

Вскоре стенка закрыла почти все отверстие. Осталось положить два-три кирпича. Сквозь тот последний проход к грешному миру внезапно послышалось чириканье. Василий выглянул. На акации сидел воробей, черным оком посматривал на монаха, удивлялся. И в его чириканье слышался бодрый зов:

"Выходи! Выходи! Выходи!"

– Не обманешь, брат, – прошептал монах. – Нет дураков. Сгинь, диавольское семя!

Положил последние кирпичи.

Стало темно. Нащупав котомку, он вытащил свечу. Чиркнул спичку. Желтый огонек неверным светом озарил небольшую, вырытую в сухой глине келейку.

Поставив свечу на перевернутое ведро, он сел на сено, раскрыл Новый Завет. Начал читать Апокалипсис. Тишина убаюкивала, хотелось спать. Он уже не вникал в смысл видений и пророчеств, о коих читал в Евангелии. Зевнул, перекрестился.

Затем испугался: вдруг найдут кирпичную кладку? Раскроют, вытащат на Божий свет.

Не может быть! Бог поможет. Успокоился. Над отверстием нависает глина. Пойдут дожди, завалит. Никто не разыщет. Бог сохранит его до Страшного Суда.

Погасил свечу. Положил Евангелие на грудь себе. Взял в руки четки. Повторял древнюю формулу, откладывая каждый раз один шарик на четках:

– Господи, помилуй мя, грешного! Господи, помилуй мя, грешного!

Немного погодя ему надоело это делать. Он только повторял слова, смежив веки. Сознание плыло на волнах, желтые и зеленые круги расплывались в волшебном цветистом просторе.

Ему вдруг захотелось вдохнуть свежего воздуха, наполнить грудь ветром, грозою, услышать пенье жаворонка, захотелось снова взглянуть в серые глаза худенькой девчонки, принять в душу ее дрожащий голосок. Но желанье те были будто во сне. Руки лежали недвижимы на груди, ноги наливались свинцом. Надвигалась тьмы...

Бам, бам! Ударил колокол! Неужели Страшный Суд? Так быстро?

Эхо звона затихает, удаляется. Уходит в безмерность. Сердце останавливается. Не слышно его ударов.

Наступает ночь. Вечная ночь...



Коля вытер с лица пот, обеспокоенно оглянулся. Кое-где в небе начали появляться прозрачные облачка. Парило. Вероятно, будет гроза. Надо спешить. Если не откопать странной кирпичной стенки до грозы, вода понесет верхнюю глину вниз, и тогда – прощай таинственное подземелье! На нем снова будет добрая сотня тонн грунта.

Только вчера парень наткнулся на это место. Недавний дождь вырыл ров на склонах днепровских, там, где школа сажала верболозы. Учитель послал Колю, чтобы посмотреть, сколько новых саженцев надо. И вот такая неожиданность. Вода смыла грунт вместе с лозами. А под ними оказалась кирпичная кладка.

Коля интересовался археологией. Издавна мечтал о подземельях, где можно отыскать пожелтевшие манускрипты, оружие или орудия труда каменного века. А тут вот такой случай. Парень ожидал учителя естествознания, но тот куда-то уехал. И надолго. Решил начинать раскопки самостоятельно. Попросил Васю Гриба, чтобы тот помог. Но товарищ отказался. Сказал, что читает новый детектив, где страшно ловкие шпионы, и что это несравненно интереснее, нежели рыться в каких-то древних погребах. Может быть, там стояли бочки с квашеною капустой, велика находка! Коля гневался. Егоист, а не друг! Что он понимает в археологии? Бочки с капустою или ржавая подкова – все это очень интересно для историка, для ученого. А вдруг – истлевший свиток пергамена? Любая страница прошлого важна для современников...

На рассвете он двинулся к Днепру. Захватил лопату и кирку. Небо было хрустально-чистое. Дышалось легко и радостно.

Полдня парень раскапывал кручу. Наконец полностью открыл стену. Теперь можно разбирать кладку.

Постучал рукоятью лопаты. Глухо загудело. Парень довольно улыбнулся. Будут находки. Если не гетманская булава или скифская пектораль, так уж какой-нибудь меч или пергамен, неизвестный науке, будут!

Кирпичи складывал в сторонку. Когда закончил, опустился на колени и прополз в пещеру. Оттуда дохнуло неприятным запахом. Ну что же, все равно надо рассмотреть.

Коля осветил фонариком убежище. Кое-где свисали ростки грибов, на стенах возле входа – плесень. В углу что-то темнело. Коля осторожно приблизился туда.

Что? Неужели человек?

Да. Он лежал на кучке истлевшего сена. Одет в какие-то черные лохмотья. Мертвый...

Но что это? Коля заметил, как в луче фонарика у мертвеца внезапно затрепетали веки. Послышался вздох.

Парень испугался, быстро пополз назад. Выскочил из пещеры. Как приятно на чистом просторе! Над рекою в сизой туче вспыхнула ослепительная молния. Загрохотал гром.

Парень задумался. Как поступить? Позвать бы людей на помощь. Человек жив. Может, летаргия? Тоже интересно для науки. Живой свидетель прошлого...

Коля заглянул в отверстие. Снова туда лезть боязно. Но вдруг в глубине пещеры послышалось шевеление, что-то зашуршало. Ожил? Вот он, ползет!

Высокая черная фигура разогнулась и остановилась у входа, опираясь рукою о кручу. Лохмотья сползали с него, кусками падали на землю. Видно костлявые желтые руки, сухое коричневое лицо, запавшие глаза под густыми бровями. Черная борода ниже пояса. Человек сощуренными глазами смотрел на Днепр. Послышался скрипучий голос:

– Небесные врата!

Коля тоже бросил взгляд туда, куда смотрел гость из подземелья. Там полыхала в пространстве многоцветная радуга. Снова в небе сверкнуло. Прокатился, отражаясь в заоблачных закоулках, гром.

– Слышу твой глас, Господи! – радостно сказал незнакомец. – Удостоился приблизиться к вратам Твоим!

Парень удивленно прислушался к его словам. О чем он говорит? Но вдруг выходец из прошлого увидал Колю. В его глазах засверкали искорки. На узких губах – улыбка. Прижав руки к иссохшей груди, он пошатнулся.

– Ангел Господень! – прошептал незнакомец и упал.

Коля бросился к нему. Неужто умер?

Припал к груди. Живой! Сердце стучит. Наверное, от резкой перемены потерял сознание. Надо бы немедленно отправить в больницу. Кого бы позвать?

Парень во всю прыть побежал к интернату.



Грохотал гром. Эхо катилось, потрясая основания Вселенной. В отблеске планетных пожаров летели над землею ангелы, трубили и метали молнии, поражая грешников. Клокотала раскаленная лава, надвигалась на степи, леса, долины, испепеляла села и города.

Василий, еще не открывая глаз, уже видел картины Страшного Суда. И боялся подняться, ужасаясь стать свидетелем великой Божьей кары. Чувствовал, как его куда-то несут, моют. Вода лилась на измученное тело, слышались незнакомые приятные запахи. Как легко и чудесно! Наверное, ангелы отмывают его грехи, воскуряя фимиам, дабы приготовить Василия к Суду. Послышались голоса. Говорили нечто непонятное.

– Ну, Коля, теперь будет жить. Органы работают нормально. Но с питанием будем осторожны: только соки, компоты. Пока что. Исключительный случай. Глянь – одежда полностью истлела. Не удивлюсь, если узнаем, что он лежал в пещере сотню лет. По-моему, здесь явление спонтанного анабиоза, искусственная летаргия...

– А что с ним делать, когда проснется?

– Не знаю. Поговори с ним. Успокой. Пусть останется пока что тут, в планетарии. Включи магнитофон. Лучше всего – Бах. На психику действует целительно. А я бегу, найду врача. Тут нужен бы психиатр, психолог.

Голоса замерли, воцарилась тишина. Затем поплыла величественная мелодия. Она наполняла сознание Василия радостью, волновала сердце торжественной таинственностью.

Ангельские хоры, думалось Василию. Славословят Господа. О Боже, слава тебе, слава тебе!

Он раскрыл глаза, вздохнул. Прямо над ним – звездное небо. Светила медленно движутся в ритме дивной музыки. Так вот какой он, рай Господень!

Василий опустил взгляд, увидел фигуру высокой женщины, стоящей на шаре. Она поднимала к небу пылающий факел, излучавший голубой свет. Вокруг женщины – много людей, держащих как бы свечи в руках, и огни тех светильников разные – синие, желтые, алые, розовые, зеленые. Те люди шли по спирали, поднимаясь выше и выше – к небу. Лица вдохновенны, радостны. Еще бы, к Богу приближаются!

Послышались шаги. Появилась фигура юноши в легкой светлой одежде. Тот самый отрок, что встретил его при воскресении.

– Ангел, – слабым голосом отозвался Василий.

– Меня звать Коля, – сказал парень.

– Коля, – повторил воскресший. – Николай. Есть такое ангельское имя. Где я?

– Это наш планетарий. Мы называем его Храм Красоты.

– Храм? – радостно воскликнул Василий, поднимаясь на локте. – Божий храм?

– Храм Красоты, – мягко поправил Коля, улыбаясь. – Тут мы изучаем звездное небо, собираемся для пения, экспонируем картины, слушаем музыкантов, учителей. Да вы обо всем узнаете...

– Не пойму, отрок, о чем молвишь, – неспокойно отозвался Василий, оглядываясь. – Храм Красоты... А где же Агнец? Где Жених?

– Агнец? – задумчиво переспросил Коля. – Не понял. Это Храм Красоты – понимаете? Вот посмотрите – скульптурная группа. Посредине женщина, поднимающая факел, это символ Великой Матери – матери человека, матери-Отчизны, матери-Земли. А вокруг нее – дети, то есть люди, идущие выше и выше. Они передают друг другу эстафету разума, огонь знания. Понимаете?

– Странное глаголешь, ангел Божий, – сказал Василий. – Помоги мне встать.

Коля бросился к нему, помог подняться с кушетки. Воскресший еще раз в смятении взглянул на купол планетария, на гигантское панно с фигурами космонавтов, ученых, на белые колонны, многоцветные окна с витражами, сквозь которые проникали радужные солнечные лучи. Прислушался к затихающей мелодии.

– А где же... хоры ангельские? Те, что поют? – шепотом спросил Василий.

– Их нет. Это магнитная запись.

– Незримый хор? А где же Бог? Веди меня, отрок, к Господу!

– Бог? – удивился парень. – Вы верите в бога?

– А как же! – ужаснулся Василий. – Разве ты не ведаешь Бога?

– Не видел, – искренне сознался Коля.

– Свят, свят, свят, – прошептал воскресший, судорожно крестясь. – Сатанинское наваждение! Неужели я попал в ад? Так нет же. Красота вокруг, благолепие. Ты смеешься, отрок? Может быть, ты бес? Нет, рогов не видать. И копыт нет. Беленький, глаза синие, ясные. Одежды чистые. На беса не похож...

– Вас тяжело понять, – смущенно сказал Коля. – Дело в том, что вы... ну, из другой эпохи. Терминология у нас разная...

– Не понимаю, о чем молвишь, – устало отозвался Василий.

– Вот видите, я тоже вас не понимаю. Расскажите, кто вы, откуда?

– Так бы сразу, – недовольно сказал Василий. – Душу живую надо расспросить. Имя мое Василий. Думаю, что в книге жизни я должен быть. Отказался от жизни в сатанинском мире, замуровал сам себя в ожидании Страшного Суда...

– Вы... замуровали себя? – удивился юноша. – Зачем?

– Для спасения, – тоже удивляясь, ответил воскресший. Он посмотрел на свои руки, отметил, что рубашка на нем белая. – Вот, одежда чистая, видать, грехи смыты.

– Я переодел вас. Ваша одежда истлела. Так кого же вы спасали?

– Душу, свою душу, отрок, – обескураженно ответил Василий. – Кого же еще можно спасать?

– А от кого? – не унимался Коля.

– От Сатаны...

– А кто он? Ваш враг? Феодал? Тиран?

– Враг всего рода человеческого.

– Да это ведь миф, сказка.

– Неудивительно, отрок, – обрадовался Василии, протягивая руки к нему, – неудивительно, что не ведаешь лукавого, ибо в раю обитаешь.

– Эге, – засмеялся Коля, – наш учитель естествознания тоже называет нашу местность раем. Архаическое слово...

– Путаное что-то глаголешь, – вздохнул Василий. – Выведи меня на воздух. Душно мне...

Они вышли под грозовое небо. Низко над землею прогремел, направляясь к Бориспольскому аэродрому, пассажирский лайнер. Василий испуганно присел, затем восторженно захлопал в ладоши.

– Колесница господня! Боже, велика сила твоя!

– Самолет, – объяснил Коля. – Вы не видели такого? Ах да, я и забыл, вы же из прошлого!

– Самолет? – переспросил Василий. – А на нем ангелы летают?

– Люди. Такие, как мы.

– И я могу полететь?

– И вы. Взять билет, сесть и...

Василий рухнул на колени, протянул руки вверх и возопил:

– Господи, доколе будешь искушать меня? Я верный Тебе навек! Я замуровал себя. Разве мало этого? А теперь, когда попал на небо, почто снова испытываешь меня?

– Встаньте! – испуганно забегал вокруг Василия Коля, пытаясь поднять его. – Зачем? Не надо! Тут не небо, а земля... Вы ошибаетесь, не так поняли...

– Свят, свят, свят, – снова горестно зашептал Василий, крестясь. – Господи Боже, помилуй мя, грешного. Значит, не спободился я Твоей милости, коли караешь меня новым искушением?

Он еще раз страдальчески посмотрел на радугу, на облака, на далекий окоем Левобережья.

– Так все это... что я вижу – не рай Божий?

– Земля. Наша Земля. И страна наша – Украина. Вот там село Стайки.

– А это все, что здесь? Храм, колесницы небесные, кто это дал?

– Люди создали, – удивленно пояснил Коля.

– Без Бога? – остро спросил Василий, глядя на парня из-под косматых бровей.

– Сами, – наивно ответил парень. – Вы еще и не такое увидите. Уже на другие планеты летают. К звездам готовятся путешествовать...

– К звездам? И Бога там не видели?

– Надеются увидеть там иных людей... ну, существ мыслящих. Думают, что многие, возможно, обогнали нас. Тогда мы создадим космический союз, они нам помогут. Или мы им. Звездное Братство – это же прекрасно. Мы в планетарии часто мечтаем об этом!

– Свят, свят, свят! – Глаза воскресшего сверкали лихорадочным огнем. – Сатанинский край, диавольские химеры! Бежал я от Лукавого, а попал снова в его лапы. Нет Бога, сами летают в небо, сами строят райские дворцы. Господи, сохрани и отведи! – Он тяжко вздохнул, с надеждою взглянул на Колю. – Скажи, отрок, а Страшный Суд на земле был? Или еще не было?

– Суд? – переспросил юноша. – А почему страшный? Кто провинился – того судят. Но не страшным, а нормальным судом. Чаще – товарищеским. А наш воспитатель Максим Иванович, так тот утверждает, что высший суд – суд совести. Каждый несет в себе, в своем сердце и награду и наказание.

– Как ты сказал? – ужаснулся Василий. – Каждый... несет в себе... Боже, зачем так тяжко караешь? Это страшно! Отрок, а который нынче год? От Рождества Христового?

Коля ответил.

– Боже! Целый век! – тоскливо вздохнул Василий.

Закрыв глаза, он о чем-то напряженно размышлял. Коля не знал, что делать, как поступить. Наконец воскресший поднял веки, устало взглянул на парня. Взор его был отрешен, холоден.

– Скажи, отрок... вы кому-нибудь молитесь?

– Как? – не понял юноша.

– Ну... помощи просите? В работе, в деле!

– Иногда. Если не могу сам, прошу товарища. А молиться... молятся старухи, которые верующие...

Василий присел на круче, охватив ладонями голову, и замер. Коля стоял над ним, растерянно высматривая кого-нибудь из учителей. С юга подул сильный ветер. Зашумели верболозы на склонах. Надвигалась снова гроза.

– Пойдемте, – позвал юноша. – Вскоре из Киева вернется наш воспитатель, что-нибудь придумаем. Расскажете о прошлом, нам будет очень интересно...

Василий не ответил.

Коля пожал плечами, оглянулся. Возле интерната появилась машина с учениками и учителями, которые с утра уехали на экскурсию в Киев. Вот хорошо! Они помогут управиться с этим воскресшим анахронизмом.

– Приехали наши, пойдемте к ним.

– Я хочу побыть в одиночестве, – глухо ответил Василии. – Болит мое сердце. Дан отдохнуть...

– Ну хорошо, – смущенно молвил юноша. – Посидите. А я позову учителя.

Парень побежал к школе. Из темной тучи внезапно полил дождь. Коля вскочил в коридор главного корпуса, туда уже заходили веселые ученики. За ними появился на пороге воспитатель Максим Иванович, широкоплечий, с казацкими усами. Увидев Колю, тряхнул русыми кудрями, подмигнул.

– Ну что? – загремел он. – Выиграл или проиграл? Что-нибудь откопал?

– Максим Иванович, я откопал человека. Старый-престарый. Мы с фельдшером его отмыли, одели в чистое. Фельдшер побежал в больницу, а я... кое-что объяснял ему, расспрашивал. А теперь он там, под грозою, на круче. Какой-то странный. Ну, понимаете – целый век в анабиозе!..

– Ты не болен? – неуверенно спросил учитель. – А? И щеки горят...

– Да не шутите! Бежим! – воскликнул юноша. – А то кто знает, что он натворит?

– Тогда – за мною! – скомандовал учитель. – Не все. Ты, Коля, и еще Володя, Нина!

Они выскочили под ливень. Прикрываясь плащами, побежали к склонам.

– Исчез! Ага, следы ведут вниз. К Днепру...

– Вперед! – крикнул Максим Иванович.

Они начали спускаться. Дождь слепил глаза, под ногами звенели ручейки, в долинке грозно пенился мутный поток.

Следы Василия вели к берегу. Вот уже видно его мокрую, согнутую фигуру. Воскресший протягивал руки к небу, стонал:

– Девочка с серыми очами... Где ты? Почему я не послушал тебя? Родная моя! Радостная моя! "Выучусь... буду спасать людей..." А я... душу спасал. И погубил ее. Господи, почто так тяжко наказываешь? Почто так поздно я прозрел?

Коля прикоснулся к его плечу.

– Не печальтесь. Все обойдется. С вами люди...

Василий поднял лицо. По щекам текли слезы.

– Вот он – Страшный Суд, – горько сказал воскресший. – Я нес его в себе... в душе своей...



Григор встретился с Василием в садовой сторожке. Пришелец из прошлого остро из-под серых бровей взглянул на гостя. Вероятно, ему понравилось открытое лицо парня, потому что в глазах его мелькнула добрая улыбка, возле уст появилась страдальческая морщинка.

– Интересно? – спросил лукаво. – Будто на медведя приходите поглазеть?

– Нет, нет, – смутился Бова. – У меня весьма серьезное дело. Быть может, вам оно будет по душе.

– По душе? – вздохнул Василий, покачивая головой. – Теперь мне на душу уже ничто не ложится. Отравлена она...

– Почему же? – удивился Григор. – Чистая работа, вас тут любят.

– На готовое пришел, – грустно ответил садовник, – Рук не приложил. Тишина, покой. А там, откуда я бежал... Там было тяжко, темно, неуютно. Там надо было мне жить... чтобы сотворить вам лучшую жизнь...

– Понимаю вас, – искренне сказал Бова. – Это... будто грусть по родным, по краю, где родился. Люди едут в далекие края, там приятно, хорошо, сытно, и все же... тянет к своим, к родной обители, и сердце плачет, стонет, разрывается. Ностальгия называется...

– Ой, так, так! – простонал Василий, и в его глазах сверкнула слеза. – Тоскует сердце, иногда умереть хочется, чтобы не мучиться. Выйду к деревьям, взгляну на небо, немного успокоюсь. А ночью снится девчоночка...

– Какая девчоночка?

– А такая... маленькая, худенькая. С глазами серыми...

– Мне рассказывал Коля. Вы ее встретили тогда... когда плыли сюда...

– Снится она. И так доверчиво говорит мне: "Выучусь на дохтура, людей буду спасать..."

– У вас весьма добрая душа, – растроганно отозвался Бова. – Все, что с вами случилось... это – как сновидение, пена жизни. Разве вы виноваты, что попали тогда в монастырь? Ведь вас научили так размышлять, чувствовать...

– Виноват! – остро возразил Василий. – Не утешай меня, парень. Человек не деревяшка, которую можно поставить и так и эдак. Имею живую душу, сердце. Надо крепко задумываться, голова-то зачем дадена? Захотел спасаться, а погиб! Почему? Да потому, что себя хотел спасти. А Господь сказал: "Кто любит душу свою – тот погубит ее". Вот как! Отделил себя от своих, от времени своего, словно руку или ногу от живого тела. Что рука без тела? Так, прах! Червям на съедение. Да что я тебе боли свои изливаю? Не надо о том. Вот – угощайся. Яблочки в этом году – на диво. Цыганка. Попробуй. Твердое яблоко, вроде бы даже дикое, а имеет большую силу. Держится и год, и два, кто умеет хранить.

Бова ел яблоки, нюхал ароматные груши, хвалил, а садовник сидел у окна и печально смотрел вдаль, где в осенней бледно-голубой мгле красовались многоцветные кручи над Днепром.

– А я вам кое-что привез, – сказал Григор. – Узнаете?

Он положил на стол старый пожелтевший свиток. Василий склонился над ним. И вдруг отшатнулся, словно ужаленный змеей. С удивлением взглянул на Бову.

– Свят, свят! Где взял?

– В монастыре, – довольно сказал Григор. – Весьма интересные записи. Если бы не они, мы бы и не встретились...

– Интересные? Вы смеетесь? Бред, горячка. Это сумасшествие и привело меня к погибели.

– Почему бред? – растерялся Григор. – Разве не было того, о чем вы описываете?

– Что? О чем ты спрашиваешь?

– Огненный вихрь. Какие-то странные существа. Появление девушки... Гали Куренной?

– Было, было, – пробормотал Василий. – Да ведь не диавол то. Мне ученики здесь объяснили, понарассказывали всяких... этих... гипотез. Один говорит – шаровая молния. Другие – люди со звезд. А врач заверил, что это болезнь моя, бредовые видения. Увы! Давние дела, мне иногда кажется, что все будто сон. А почто тебе все это, коли не секрет?

– Для науки ваши записи – большая ценность, – серьезно сказал Григор.

– Для науки? Ты шутишь?

– Отнюдь. Не шучу. Вы уже знаете о полете к иным мирам?

– Слыхал. Видел в этом... в телевизоре. Чудные дела творятся. Человек словно Бог.

– А теперь еще глубже будут заглядывать. Путешествовать в будущее, в незримые миры, в прошлое...

– Боже мой! – оторопел Василий. – Да разве это возможно? Живет человек, умирает, гниет... как же его вернуть к жизни? Нет, нет, не смейся, оставь меня в покое!

– Правду говорю, – настаивал Григор. – Конечно, не простое это дело. Тяжелое и опасное. Нужен кропотливый труд, изучение того времени, куда нужно проникнуть. Всего сразу вы не уразумеете...

– Верно молвишь, не пойму, – согласился Василий. – И так моя голова уже как котелок, не ведаю, чему верить. Чему – нет. Да нет, не может быть! Народ века тосковал о прошлом, знали деды, что напрасно мечтать о том, что ушло. Как в песне. "Не вернемся, не вернемся, некуда вернуться..." Годы, так сказать, отвечают человеку, потому что он просит, мол, вернитесь, годы ушедшие, хотя бы на минуту...

– Василий Иванович, – ласково сказал Бова, – и не надо вам сушить голову, что и к чему. Примите это как факт, что путешествия в прошлое готовятся. Это будет. И вы можете весьма помочь нам, науке. Скажите, желали бы вы вернуться туда?

– Куда? – прошептал Василий, бледнея.

– Откуда пришли. В свое время?

– Батечку! – воскликнул садовник, падая на колени, хватая Григора за руки. – Батечку, сыночку! Что ты со мною делаешь? Неужто это правда?

– Друг мой, встаньте! Что вы делаете? Ну что это с вами?

– Боже мой! Я умру от радости! Снова взглянуть на Днепр полноводный, на людей знакомых, на села бедные, белостенные! Девочку мою любую встретить. Сероглазую мою! Я ее возьму к себе, я найду ее, выучу на лекаря! Сыночек! Ну скажи мне, ты не шутишь над старым глупым Василием?

– Правда, святая правда, – растроганно молвил Григор, поднимая садовника с земли и помогая ему сесть на лавку. – Я не знал, что это вас так растревожит. Мы не ведали, согласитесь вы или нет... А поскольку все так обернулось, то не станем задерживаться, сразу и поедем...

– Иду! Небо послало тебя, юноша! Иду!..