Звездный корсар. Книга вторая. Глава 1

Голосов пока нет

Книга 2
Звездный корсар

Закон любви, закон пыланья,
Не дай обрушиться во тьму!
Веди сквозь грозы и восстанья
К преображенью моему!
Не дай в иллюзии угаснуть
Иль к безразличию прийти,
Чтоб мысль и грозно и прекрасно
Венчала все мои пути!
Чтобы пылающие крылья
Мне подарила мощь орла,
Чтоб неба праведная сила
Мой дух к светилам увела!
Последний раз еще заплачу,
Пройду незримо по Земле
И все страданья, неудачи
Оставлю праху и золе.
Пошлю я Молнии прощанье
В сиянье сказочной зари...
Гроза гремит над Мирозданьем:
Живой, живи!
Мертвец, умри!

 

Чтобы воскреснуть – надо умереть.

Дхаммапада

 

Глава 1
Бунт Космократоров

В накуренную комнату, где кучка молодых криминалистов горячо обсасывала со всех сторон дело об убийстве молодой девушки в Броварском лесу, просунулась из двери головка Раи-секретарши.

– Григор, тебя к шефу!

Григор Бова, еще совсем зеленый криминалист, поднялся из-за стола, где на клочке бумаги вычерчивал схему гипотетических событий, связанных с преступлением, с наслаждением потянулся.

– Что там такое?

– Не знаю. Срочно. – Рыжая копна, навороченная на голове Раи, исчезла, в коридоре процокали стальные шпильки ее туфелек.

– Григор! – шутливо воскликнул один из сотрудников. – Не иначе как поручит тебе шеф весьма романтическую историю распутать. "Тайна Черной долины"! Что – подходит?

– Идите к чертям! – добродушно ответил Григор, причесывая возле зеркала свои непослушные русые кудри над чистым высоким лбом.

Пусть смеются. Знают о его увлечении детективом, который выдумал мудрый Конан-Дойль. А возможно, и не выдумал! То, что создано в воображении, уже переходит в реальный мир, живет, действует, влияет на других. Он, Григор Бова, тоже хочет стать таким, как Шерлок Холмс, – мудрым, спокойным в любой ситуации, невозмутимым при неудачах, безошибочным в расчетах. Только плохо, что до сих пор вел он занудные, иногда весьма противные дела. То нужно было найти никчемного алиментщика, прятавшегося от своего ребенка или старой матери, то расследовать пьяную драку, происшедшую где-нибудь на пирушке. Впрочем, Григор не терял надежды когда-нибудь взяться за большое и славное дело. Ради этого Бова не спал по ночам, штудировал множество наук – от кибернетики до генетики, от истории религий до эзотерических доктрин, от языка эсперанто до таинственного санскрита, от увлекательных проблем криптографии до тонкостей филологии или оккультных знаний. Григор горячо верил, что в удивительной работе криминалиста все пригодится.

Быть может, теперь! В груди прокатилась теплая волна. Григор минутку постоял перед дверью кабинета, изобразил на лице независимое выражение, вошел. Взглянув на шефа, который колдовал над какими-то бумагами, он кашлянул.

– Садись, – велел шеф, не поднимая лица. – Есть к тебе архиважное дело.

– Индивидуальное? – с надеждой спросил Бова.

– Индивидуальное, – улыбнулся шеф и взглянул на него. – Сядь и слушай внимательно. Я присматривался к тебе два года. Ты мне нравишься...

– Спасибо за комплимент.

– Не комплимент, – возразил шеф. – Ты дельный криминалист. Знаю – бредишь Шерлоком. Вот и даю тебе дело, которое может решить лишь гениальный следователь...

– Правда? – задохнулся от волнения Григор.

– Правда, правда. Но для этого нужно иметь терпение, проявить выдумку, чувство юмора и такта. Ну и еще многое другое. Согласен?

– Да я... бомбой взорвусь! На куски разлечусь!

– А вот и не надо! Ни бомб, ни взрывов не надо! – серьезно заметил шеф. – Спокойствие, выдержка, тонкий анализ... и, быть может, артистичность... Мда. Где же оно? Сейчас, минуточку, найду...

Его длинные пальцы вытащили из-под стекла большой лист, испещренный мелким почерком.

– Слушай внимательно. Тут, брат ты мой, отбрось кибернетику, механику и свою всякую там астрологию, в которых ты увяз основательно! Не осуждаю, но и не одобряю! Ближе к делу Куренной Андрей Филиппович. Год рождения – двадцатый. Работал директором ликеро-водочного завода номер два в Опошне. Исчез три года назад...

– Как исчез? – удивился Григор.

– А так. Поехал с друзьями на охоту. Все вернулись, а он – нет. Искали-искали – будто сквозь землю провалился.

– Возможно, перепил, задремал в лесу. А потом – волки съели.

– Нет волков в тех лесах.

– Кабаны?

– Кабаны не едят людей, – поучающе заметил шеф. – Растерзать могут, а жрать – нет!

– Если голодные – кто поручится. Особенно зимой...

– Во-первых, дело было летом. Во-вторых, там дубовые леса. Желудей прорва. А не хватит желудей – вепри прямиком прут на поля. Молоденькая картошечка, кукуруза и прочие деликатесы. Вепри тоже не дураки, зачем им падаль. Твоя версия, Григор, отпадает. Тем более что не нашли никаких останков: ни костей, ни куска тела, ни ружья, ни одежды.

– Тогда убийство?

– Не спеши поперед батьки в пекло. Ты не дослушал. Дело в том, что на заводе открыты огромные хищения. Триста тысяч рубчиков. Три миллиона на старые деньги, понял? Все нити ведут к Куренному.

– А при чем здесь мы – криминалисты? Пусть открывает прокуратура дело...

– Так он же исчез, балда!

– Значит, милиция хочет, чтобы мы нашли?

– Вот именно. Всесоюзный розыск результатов не дал. Значит, следует применить более тонкие методы. Обратились к нам...

– Гм. Всесоюзный розыск не дал результата, а мы... .без агентуры, без средств...

– Дослушай, – сердито сказал шеф, кольнув подчиненного острым взглядом из-под бровей. – У Куренного была семья. Жена и дочка. Жена умерла. Инфаркт. Сё, то, конфискация имущества, выселение, всяческие волнения. Ну ясно, привыкла женщина к роскоши, к уважению, а тут вдруг...

– Хорошо, а что с дочкой?

– Она живет и работает в Киеве. Вот здесь записано – что и как...

– Так вы хотите...

– Вот именно, я хочу... Безусловно, дочь знает что-то об отце. Он был отличным семьянином, не мог забыть о дочери. Задание состоит в том, чтобы...

– Мне это не нравится, – прервал шефа Бова, почесывая затылок. – Пусть ее вызовут в милицию, допросят...

– Наивняк ты, голубчик, – скептически отозвался шеф. – Они ее уже сто раз допрашивали. Не знает, и все тут...

– А нам она, вы считаете, скажет?

– Надо вести так дело, чтобы сказала. Дело весьма важное. Государственное. Преступник где-то живет, должно быть, имеет другую фамилию. И снова может совершить преступление. Понял?

– Понять-то я понял. Но не кажется ли вам, что это...

– Что?

– Подлость?

– Это еще почему? – Кустики-брови шефа поползли на лоб.

– Не знаю. Подлость не всегда можно определить по букве параграфа.

– Надо действовать. Ясно? Выполнять задание. Как солдат. Ты, овладевая профессией криминалиста, думал работать в белых перчатках?

– Хорошо, хорошо! – примирительно сказал Григор и тяжело вздохнул. – Согласен. Раз надо – так надо!

– Вот, возьми. Здесь все записано, что, как, где. Добавочные инструкции можешь получить в прокуратуре, если они есть. Думаю, добыть их тебе нужно самому...

– Попробую. – Взяв из рук шефа лист с записями, Бова сложил его в небольшой квадратик, положил в верхний кармашек спортивной рубашки. – Как только подступиться к этой проблеме?

– А это уже твое дело, – поучительно изрек шеф. – Учился, государство на тебя денежки тратило, теперь покажи, на что ты способен. Сапожника не надо учить, как тачать сапоги, кота – ловить мышей. Что – верно говорю? Лови мышей, брат, если ты криминалист. Познакомься с нею, с ее знакомыми, с ее начальством, короче говоря, с кем угодно, но информацию о ее отце добудь...

– Сроки?

– К пятнадцатому июля следует все завершить. Считаю – достаточно. Что мы сегодня имеем? – Шеф взглянул на календарь. – Четырнадцатое мая. Итак, даю тебе два месяца. И один день – хе-хе! На раздумья. Можешь не являться в контору. Переоденься девицей, стариком, коли тебе это по нраву. Что? Обижаешься? Ты же обожаешь мистификации! Ну, я пошутил. Если раскусишь этот орешек – пошлю тебя... в одно местечко. Намного выше, чем мы, грешные, здесь сидим. Хе-хе. Заинтригован?

– Куда? – встрепенулся Григор.

– Не скажу, – хитро подмигнул шеф. – Интересовались тобою. Некоторые люди. Весьма значительные. Тем более что ты кумекаешь в языках разных, да еще в ересях оккультных. Зачем это им – не ведаю, но интересуются, интересуются. Не гипнотизируй меня, все равно не скажу. Выполнишь задание, тогда другое дело. Ну, бывай, брат!

Шеф пожал Григору руку и снова углубился в свои бумаги.

Бова вышел в коридор. Товарищи набросились на него, зашумели, заинтригованные неожиданным вызовом шефа.

– Рассказывай!

– Почему проглотил язык?

Григор отмахивался, все еще растерянный, взволнованный. Не хотелось говорить о неприятном задании. Друзья отходили в сторону, разочарованные молчанием Бовы.

– Не иначе как в Баскервильский замок поедет наш Григор, – насмешливо проскрипел низкорослый Ваня Хроненко. – В Н-ском колхозе огромный черный пес с фосфорическими глазами еженощно таскает телят с фермы. Исчезли также зоотехник и две доярки, устроившие засаду. Знаменитый детектив Григор Бова спешит к месту таинственного преступления, его встречают благодарные колхозники...

– Клоун! – огрызнулся Григор, защелкнул выдвижной ящик в своем столе. – Совсем не смешно.

– Григорчик, – не унимался Ваня, прижимая ладони к груди в традиционном индийском приветствии, – возьми меня с собой. Кто же опишет твои подвиги?

Друзья захохотали. Григор промолчал, пошел в секретариат. Рая выписала служебную командировку на два месяца. Теперь он мог не показывать носа в контору, став полностью хозяином своего времени.

Бова вышел на улицу, обогнул площадь Калинина, спустился на фуникулере к Подолу. Шел по набережной Днепра, размышлял. На душе было неуютно. Хотя шеф и романтизировал его задание, но Григор отлично знал, что тут он столкнется с клубком человеческих трагедий. И сам будет выглядеть во всей этой истории не легендарным детективом, а замаскированным соглядатаем. Если бы речь шла о самом преступнике, а то ведь о безусловно невинной девушке! Быть может, пока не поздно, вернуться к шефу, отказаться? А что потом? Выговор, конец служебной карьеры, конец всех мечтаний...

Григор горько улыбнулся. Мечты! Как они далеки от реальной жизни. Пока он учился в спецшколе, будущее казалось страницами захватывающего романа. И в том романе Бова непременно вызволял несчастных людей из рук бандитов, преступников, вступающих в сложное и долговременное противоборство с храбрым героем...

Бурные дискуссии с товарищами. Каких только вопросов они не поднимали! Есть ли свобода воли? А если ее нет – можно ли говорить о сознательном преступлении. Ведь в таком случае следует говорить не о нарушении закона, а только о поступке индивида – целиком обусловленном суровой причинностью, – который не нравится большинству. А иногда и меньшинству. А право – пересчет субъективных постановлений, которые не могут считаться законом в точном значении этого понятия. Ибо закон – это такое соотношение явлений и событий, которое не может быть нарушено никем и ничем. Как в природе: пусть попробует элементарная частица или какой-нибудь квант выйти из-под власти закона! Никогда! А человек ежеминутно нарушает установленные обществом законы. Значит, тут явные нелады с теорией.

Григор не соглашался с такой трактовкой права. Он отстаивал свободу воли и закон, выплывающий из Космического Права. Этот термин он часто употреблял в дискуссии, за что его дразнили ребята с вечернего курса юридического факультета Космоправом. "Эй, Космоправ, – донимали хлопцы, – а в какие рамки небесного закона ты втиснешь пришельцев, скажем, с Марса? Они наших постановлений не знают, даже утвержденных Генеральной Ассамблеей, с нашими понятиями права не знакомы. Как тогда расценивать их гипотетическое нападение на Землю? Их право требует экспансии, чтобы выжить, ибо у них, например, не хватает ресурсов. А наше право устремляет нас к защите, чтобы сохранить культуру Земли. Как объединить эти два права в общем Космическом Праве?"

Для Бовы в таких казусах не было ничего неясного. Ограниченное планетное право могло быть только частным случаем Космического Закона. Право Вселенной должно обосновываться обоюдными интересами представителей разных эволюции, интересами всех мыслящих существ беспредельности, выходя из общности сущего. Как клетки организма не могут вредить одна другой, ибо все они составляют единое тело, так и различные эволюции Космоса должны нести в себе понимание Общего Права. Кто нарушал его – тот уже выпадал из общности и превращался в настоящего преступника, врага жизни. Не субъективного, не условного, относительного преступника, а объективного правонарушителя, использовавшего дар свободы воли вопреки благу иных клеток бытия. Преследовать такого преступника, найти, изолировать или вернуть в поток Права – прекрасное задание. И криминалистика в таком освещении представлялась наукой о космической хирургии, исцеляющей единый организм общества, оперируя его больных членов. Так Григор представлял...

Но вот он защитил диплом юриста, окончил спецшколу. Начал работать в частном агентстве криминалистов. Поплыли однообразные дни. Бова понял, что жизнь совсем не предназначена для романтики. Действительность разрушала его юношеские представления. Преступники не укладывались в схемы. Часто даже неясно было, почему они нарушили право. Увы, иногда они даже сами не могли понять, почему с ними произошло то или другое событие. Казалось, что причина где-то вне их. В таком случае, часто терпела фиаско сама свобода воли?

Григор изнемогал под тяжестью сомнений, углублялся в давние и новейшие книги, размышлял и... выполнял рутинные задания шефа. Хотелось иногда плюнуть на все, чтобы искать иную работу – творческую, вдохновенную. Но сдерживала парня надежда – что-то должно случиться! Что-то чрезвычайное, интересное, волнующее! Но надежда повисала в воздухе. Вот и теперь... Какая-то клоунская ситуация. Подобрать ключик к девушке, чтобы узнать о судьбе отца. Государственное дело, говорит шеф. Что ж, попробуем. Легендарный Шерлок даже в простеньких делах, в, казалось бы, неинтересных ситуациях раскрывал человеческие глубины. Быть может, и здесь появится что-то неожиданное?

Григор нашел сухой холмик в зарослях над Днепром. Сел, вытащив из кармашка записи, начал знакомиться с ними.

Галя Куренная. Галя. Галина. Звучное имя... Девятнадцать лет. Совсем еще молоденькая. Интересно, красивая? Вот дурень! Тебе какое дело – красивая или нет? Чем некрасивее – тем лучше. А почему? Не будешь жалеть потом? Красивую жаль обижать? Мерзавец! Быть может, как раз наоборот! Некрасивую судьба уже обошла, именно ее следует пожалеть. Ха! Запутался, запутался, браток! Какой ты детектив – сразу переходишь на личные чувства, нюни распускаешь. Криминалист должен быть как кремень, жесткий, безжалостный, но справедливый. Мягкий человек не может быть справедливым. Он жалеет и правых и виноватых. И чаще всего – виноватых. Потому что невинного и жалеть нечего, у него все хорошо, все ясно, судьба плывет широким руслом... Хм... Что это потянуло его на философскую риторику? Интересно, достаточно внести один какой-то элемент в размышления – и потянулась целая цепочка! И так – в беспредельность. Достаточно об этом. Двинемся дальше...

Девятнадцать лет. Медсестра. Работает в областной больнице, в отделении профессора Сенченко. Ага, это так называемый биотрон. Герметические палаты с искусственным климатом. Экспериментальное лечение гипертонии и прочих болезней... Гм.. Быть может, симулировать гипертонию да и лечь в этот самый биотрон? Пару недель полежать. Можно познакомиться, разговориться. Хм, план неплохой. Только как поднять себе давление? Посоветоваться с шефом? Он запретит такой "эксперимент". А обратишься к знакомым студентам-медикам – откажутся. Скажут, криминал. Гиппократ завещал: не повреди! Нет, это не подойдет, надо что-то другое. Что же?

Проживает на Куреневке. Снимает комнатку у пожилой женщины. Улица Покрученная, 10. Гм, интересное название. Как и то дело, чем он занят. Дальше – биография. Не весьма сложная. Отец исчез. Мать умерла. Девушку забрали в интернат. Там окончила десятилетку, затем курсы медсестер. Переехала в Киев, живет здесь второй год. Замкнутая, скрытная, друзей не имеет. Вот и все. Скупо. Почти ничего. Орешек твердый, вероятно, непросто разгрызть. Что же придумать? Разве познакомиться с хозяйкою? А как? Просто зайти и сказать: здравствуйте, я ваша тетя?! Выдворит, не захочет разговаривать. Надо как-то официально. Скажем, под видом монтера. У вас аварийная линия, и прочее. Надо проверить. Можно вертеться сколько угодно. И поговорить с хозяйкою. А потом... потом дело покажет. Итак, решено...

Григор сложил листок с записями, спрятал. Выйдя к трамвайной линии, сел на 28-й, доехал до Красной площади. Решил зайти домой. Он жил на Андреевском узвозе у своих односельчан, которые выехали из села еще в предвоенные годы. Старые-престарые супруги – им было уже за семьдесят – доживали век одиноко, получая небольшую пенсию за двух сыновей, погибших на фронте в последней войне.

Дед Микита был дома. Сидел в темной кухне на треногом стульчике, ремонтировал ветхие шлепанцы. Взглянул на Григора, усмехнулся в желтые прокуренные усы и, как всегда, хитровато спросил:

– Ну как – поймал какую-нибудь важную птицу?

– Летает дед, еще летает! – в тон ему ответил Григор.

– Так ты, слышь, реактивный возьми, чтобы догнать, – не мог угомониться дед Микита, поплевывая в ладони.

– Обойдемся без реактивного. Пешком догоним! – ответил парень, выискивая что-то в комоде.

– Гляди, гляди, тебе виднее. Эх, парень! И охота тебе сыщиком-пыщиком служить? Ну хотя бы прокурором или адвокатом, это я понимаю: у всех на виду, авторитет! А то шныряешь где-то по задворкам, и никто о тебе не знает.

– А зачем, чтобы кто-то обо мне знал? – весело спросил Григор, примеряя потертые брюки.

– Разве что так, – сокрушенно покачал головою дед. – Кому что! Кому поп, кому попадья...

– А мне – попова дочка! – подхватил Григор. – Не надо, дед Микита, меня жевать! Я жеваный-пережеваный! Ткнусь в село, мать и отец сразу в штыки: ты что себе думаешь, лучше бы агрономом стал, глянь – поля какие, а людей все меньше, все в город бегут, будто в городе на асфальте булки растут!..

– Правильно говорят! – одобрительно кивнул дед. – Славный у тебя отец. И кузнец, и косарь, и механик. Куда ни кинь – все мастак. А ты – просто так!

– Ого, вы, дед, уже начали в рифму говорить, – пошутил Григор. – Быть может, поэтом станете на старости?

– Поэтом или пенсионером, а не хуже тебя вижу, что и как! – рассердился дед. – Зачем ты рвань эту на себя напяливаешь? Сдурел? В Павловскую больницу захотел?

– А зачем этим лохмотьям пропадать? – улыбнулся парень, надевая штаны и старую спортивную куртку. – Теперь такая мода. Ретро называется...

– Не ретро, а ветро! – вскипел дед. – Ветер у тебя в голове гуляет. Да и у всех вас. Девчата скоро лопухом срам свой прикрывать будут. Конец света настает. Ну как хочешь. Охота тебе дразнить собак? Непутевый ты, Григор, хотя я и люблю тебя.

– Ничего, ничего, дед Микита, – успокоил его Григор. – Когда-нибудь я расскажу, что и как. А теперь чайку попью – и за работу!

– Тоже работа – не бей лежачего. Пей, пей чай, там Мокрина в термосе оставила. И сырники со сметаною в суднике.

Григор попрощался с дедом, вышел на улицу. Решил сразу ехать на Куреневку. К нужной остановке на улице Фрунзе Бова добрался трамваем, дальше добирался узенькими улочками. Вот и Покрученная. Старенькие, еще дореволюционные домики. Сады, сады. А что – неплохо. Хоть и не современные коттеджи, но жить здесь, наверное, приятно. Тишина. Молочно-пенистый потоп вишневого цвета по обе стороны. Над деревьями гудят пчелы, хрущи. На скамеечках у подворотен сидят старухи, гутарят, смеются. Перемалывают, перемывают косточки ближних и далеких. Среди чертополоха и зарослей полыни весело играют дети, татакают из самодельных и фабричных автоматов, вызывают из небытия – не дай бог! – войну, проклятую всем честным народом. Калитка открыта. Григор тихонько вошел на подворье. Возле ветхого коридора буйно расцветала сирень. С завалинки шмыгнул кот. Под правечной грушей на самодельном табурете сидела бабка – худая, аж прозрачная. Тонкими синеватыми пальцами с набухшими жилами она перебирала на столике щавель, складывала в миску. Увидев Бову, подняла на него взгляд синих прозрачных очей. Парень поздоровался, спросил:

– Это дом номер десять?

– Эге. Так ведь на калитке написано.

– Я – для точности, – авторитетно заявил Бова и кашлянул. – Как ваша фамилия?

– Григорук я, Маруся Григорук. А что? – встревожилась она.

– Да ничего, – успокоил ее парень, снимая картуз и приглаживая шевелюру. – Я из Киевэнерго. Проверяю линию. От вас поступила жалоба, что барахлит освещение.

– Жалоба? – удивилась хозяйка. – Я ничего не писала. – Может быть, Галя?

– А кто это – Галя? – словно между прочим спросил Григор.

– Квартирантка моя. Девчонка, сестра милосердная. Наверное, она и написала. А я – нет. Иди, сынок, взгляни, что и как...

– Пойдемте вместе, – сказал Григор. "Еще не хватало самому торчать в доме, так ничего не узнаешь".

– Не вор же ты? – пожала плечами старушка. – Да и красть у меня нечего. Иди, не бойся.

– Нет, – уперся парень. – Только в вашем присутствии.

– Упрямый, – улыбнулась бабуся. – Ну пойдем, пойдем, если уж так настаиваешь. Хотелось скорее перебрать щавлик. Моя Галя уважает зеленый борщик. Вечером придет. Добро, Я и там переберу, в кухоньке...

Она перекочевала в низенькую веранду-коридор, где стоял закопченный керогаз и располагалась батарея кастрюль и горшков. Григор начал осматривать счетчик. Включил свет. Все было в полном порядке. Бабуся взглянула на парня.

– Ну как?

– Мм... Надо внимательно осмотреть, проверить.

– Наверное, моя голубка что-то заприметила да и написала вам. А тебе, сынок, хлопоты.

– Ничего, такая у нас служба. А что... это ваша Галя... учится, наверное, вечерами?

– Эге ж, – отозвалась хозяйка. – Она умная девчонка. На вечернем учится. Тяжело ей. Дежурит в больнице, а затем прискочит – и за книги. Хочет настоящим лекарем стать. И станет. Не отступится.

– А родители ей помогают? – равнодушно спросил Григор, приглядываясь к щитку и ощупывая пробки.

– Сирота она, – вздохнула бабуся. – Нет у нее никого. Какие-то дяди и тети есть, но не отзываются. Почему – не ведаю. Не признают ее. А мать и отец померли. Года три уже, как их нет. Так что она сиротка, и я ей как бы мать...

Григор искоса взглянул на хозяйку. Будто искренне говорит. Значит, Галя ей сказала неправду? Почему бы? Впрочем, глупый вопрос. Не станет же она говорить этой старой женщине о своем горе! Зачем? Тем более если она и сама ничего не знает. Что ж, из бабуси, как видно, не вытянешь ничего. Надо встретиться с Галей. А как? Снова притвориться монтером? Подозрительно. Да и хозяйка что подумает?

– А когда она дома бывает? – спросил Григор. – Поздно приходит?

– Когда как. У нее график. Сегодня, например, она днем дежурит, а завтра в ночь идет, а затем – снова днем. Послезавтра – выходной. Мы с нею и не видимся: она сюда, а я – туда.

– А вы разве работаете? – удивился парень.

– А как же, – довольно молвила хозяйка. – Еще хожу, убираю тут в одной конторе. Слава богу, свой хлеб ем. Дай бог, чтобы и не перейти на чужой.

Странно было Григору слушать ту речь, обычная встреча открывала ему целые миры в жизни, казалось бы, совсем незаметных людей. Он быстро попрощался с бабусей, пообещал, что теперь с электричеством будет все в порядке, и вышел на улицу. На душе было нехорошо. Будто он совершил что-то постыдное. Что ж, теперь следует прийти послезавтра, когда старухи не будет. Играть ва-банк! Будь что будет!

На следующее утро Григор проснулся раненько, побрился, небрежно сделал несколько упражнений с гирями. Моясь под душем, напряженно размышлял, как поступить дальше. В сознании внезапно прозвучал насмешливый голос шефа: "Хоть трубочистом переодевайся, но информацию добудь". Трубочист? А почему бы и нет? Смешно? Зато можно замаскироваться так, что и родная мать не узнает. Как ее? Маруся Григорук. Так, мол, и так, есть сигналы, что у вас давно не чистили дымоход, есть опасность пожара. Позвольте проверить и почистить. Я работник противопожарной инспекции, старший трубочист. Хо-хо! Можно еще главным назваться для солидности. Или шеф-трубочистом! Целую иерархию можно придумать. Смешно? Только надо расспросить у пожарников, как все это делается, чтобы хоть вид приобрести профессиональный...

Григор снова оделся в старое платье, зашел на кухню. Мокрина – толстая, веселая, живая бабка – хозяйничала около газовой плиты. Дед Микита читал газету, хмыкая что-то себе под нос. Увидев Григора, сложил газету, поднял очки на лоб.

– Снова чучелом оделся? Ты только взгляни на него, Мокрина, сыщики-пыщики ему надоели, так он уже в блатные поперся!

– Блатные теперь в модерных костюмах щеголяют, – засмеялся Григор. – Бабуся, можно мне кофе покрепче, мне надо бежать!

– Балаганщики! – ворчал дед, снова закрываясь газетой. – Крученое, верченое поколение какое-то пошло!

– Может, ему так надо! – укоризненно отозвалась бабуся. – Что ты пристал к парню? Сейчас, Григорчик, закипит, достань там, в судничке, кофе...

– Хочу трубочистом стать, – пошутил парень. – Пойду сегодня на курсы.

– Этого еще тебе не хватало! Из университета в дымоход полезешь. А оттуда – в дурдом. В Павловскую больницу. Я всегда говорил, что ты добром не кончишь. Такие вы все – ученые-крученые!

– Не каркай, Микита! – доброжелательно молвила бабуся, ставя на стол дымящийся кофе. – Пей, сынок! Не слушай его, он и коту будет нотацию читать, старый ворчун, характер такой вредный. Должен кого-то пилить.

– Напилил я тебя. Только опилки вокруг валяются. Совсем извелась баба, в тень превратилась.

Григор посмеивался, попивая ароматный напиток. Ему приятно было слушать старческое ворчание своих хозяев, потому что он знал: за теми скрипучими словесами прячется огромная стыдливая нежность, детская, искренняя, не желающая открываться в повседневной жизни, маскирующая свою вечную ранимость и чувствительность.

Целый день Бова провел в противопожарной инспекции; предъявив документы, попросил проинструктировать его. Младший лейтенант, худощавый парень, с ироническим видом рассказал Григору о секретах своей профессии, о немудрых причиндалах трубочистов, о способах чистки дымоходов и технике безопасности. На всякий случай Бова попросил справку о том, что он действительно работает старшим трубочистом в противопожарной инспекции. Справку дали с условием, что он ее вернет после выполнения задания.



На следующий день Григор долго спал. Резкий стук в дверь разбудил его. Он подхватился с кровати, протирая глаза. У порога стояла обеспокоенная бабка Мокрина.

– Ты случайно не заболел, Григорчик?

– Нет, а что такое?

– Да все спишь, спишь, словно после маковки. Никогда ж такого не было. Я и думаю, а вдруг заболело дитя!

– Не заболело, а сдурело! – отозвался дед Микита из кухни. – Ты же видела – комедию какую-то строил. Оставь его. Здоровый он. Его и палкой не добьешь!

– Скажешь тоже! – укоризненно ответила старуха. – Палкой! Тебя бы хорошеньким дрыном за такие слова. Сердца у тебя нет, Микита!

– А нет! – насмешливо подхватил дед. – Зачем теперь сердце? Мне в больнице транзисторы, или как их там, поставили...

– Завел уже свое радио, – вздохнула бабуся, прикрывая дверь.

Бова покачал головой. Так можно проспать и свидание. Уже около двенадцати. Надо спешить.

Натянув на себя лохмотья, Григор подошел к зеркалу, взглянул на себя. С отвращением плюнул. И в таком виде он хочет знакомиться с девушкой? Да еще о чем-то беседовать? Идиот! Она его выгонит из хаты, не захочет даже рядом стоять. А если не выгонит, так что ему делать? В самом деле чистить дымоход? Она, кроме прочего, может еще приметить, что тут не все так просто, насторожится, и тогда...

Нет, нет! К черту дымоходы! Надо вернуться к предыдущему плану, хоть он и рискованный. Поднять давление и лечь в биотрон. Шефу не скажу. Попрошу только, чтобы позвонил Сенченко. В самом деле, это отлично! Не он будет таскаться за нею, а она сама придет. Сядет рядышком, заведет разговор, измерит температуру. Он еще, дурень, сомневался.

Вскоре Бова был уже на квартире знакомого студента-медика. Тот собирался отправиться на Днепр и заводил в коридоре подвесной мотор, испытывая его. От рева и треска дрожали стены дома, где-то внизу ругались соседи. Григор, закрывая уши руками, вошел в коридор. Товарищ выключил двигатель, весело закричал:

– Слышишь, как ревет? Зверь!

– Не знаю, как двигатель, а соседи твои рычат похуже Зверей! – сказал Бова. – Кости твои перемалывают!

– Пускай! – засмеялся студент. – Аппетит улучшают! Ты кстати пришел. Поедем кататься на Днепр. Я, моя девушка и ее подруга. Ты будешь для пары!

– Служба, – покачал головою Григор.

– А ко мне ты нагрянул разве по службе?

– Именно так, Выручай. Деликатное дело. Преступник симулировал гипертонию. Мне надо знать, как искусственно поднимают давление.

– Мелочи, – пожал плечами товарищ. – Симулировать можно что угодно. Давление, температуру, воспаление аппендикса. Даже весьма опытный врач не всегда разберется.

– Аппендикса не надо, – сказал Бова. – Давай о давлении.

Через полчаса Григор был уже в аптеке, купил необходимые препараты и шприц. Из телефонной будки позвонил шефу, кратко информировал о своем плане лечь в биотрон, попросил связаться с больницей, замолвить словечко.

– Ого! – отозвался одобрительно шеф. – Сразу в атаку? Молодец. Только смотри – не навреди себе. А то ты такой!

– Какой?

– Неуравновешенный. Заводной. А к Сенченко позвоню. Отправляйся. Тебя примут.

Бова заскочил домой, прокипятил шприц, ввел препарат в бедро. Предупредил бабусю, что уезжает на несколько дней. Выйдя на улицу, поймал такси.

В регистратуре уже ждали. Молоденькая русоволосая девушка отвела его в кабинет врача, посадила на топчан, покрытый клеенкой.

– Подождите здесь. Сейчас придет дежурная сестра, она вас примет.

– А кто дежурит? – равнодушно спросил Григор, держась за голову, как заправский больной.

– Куренная Галина. Разве вам не все равно?

– Все равно, – согласился Григор, хоть у самого сердце застучало.

Девушка вышла. Парень ощутил; как горячая волна хлынула в голову, раскаленный обруч внезапной боли опустился на затылок. Вот оно – начинается! Это действительно не шутки! Интересно, стоило ли начинать эту игру? А вдруг давно уже нет – этого Куренного, а ему приходится такими странными и опасными способами гоняться за химерой.

Дверь отворилась, в кабинет зашла сестра. Пересиливая боль, парень поднял лицо и остолбенел от неожиданности. Подхватился с места. Сестра, не обращая на него внимания, направилась к столу. Открыла толстый журнал.

– Сядьте, почему вы встали? – тихо молвила она.

Григор смотрел на нее и молчал. Как он сможет спрашивать у нее об отце? У такой королевны? Удивительное создание. Словно незримый знак на ее челе – знак скорби и красоты. Лицо худощавое, бронзовое: черные, с синим отливом волосы, а под бровями, похожими на крылья орла, готового к полету, – прозрачно-лазоревые глаза, словно небесные самоцветы. Под белым халатом угадывается гибкое тело, как у лесной серны. Он забыл обо всем, не знал, что говорить. Сестра о чем-то спросила. Григор не ответил, кровь стучала молотом в уши.

– Вы что – онемели? – спросила она и отвернулась.

Теперь Бова видел ее профиль – заостренный, какой-то сосредоточенно-злой. Казалось, что в ее глазах мерцали, переливались искорки гнева. Неужели она всегда такая? Почему?

– Фамилия?

– Бова, – ответил парень. – Григор Бова.

Она взглянула на открытое крутолобое лицо, впервые улыбнулась. Григору показалось, что льдинки в ее глазах растаяли, резкая морщинка возле уст исчезла.

– Бова, – повторила она, записывая. – Странная фамилия. Будто в сказке. Бова-королевич...

– А может быть, мы и живем в сказке? – прошептал Григор, пересиливая боль и любуясь девушкой.

– Слишком суровая сказка, – снова нахмурилась она. – Безжалостная...

– Сказки бывают жестокие, – возразил Бова. – Героев убивают, предают...

– Но в сказке непременно есть живая вода, – насмешливо ответила она. – Героев воскрешают. В жизни так не бывает.

Григор промолчал. Не хотел касаться какой-то тайной струны, которая (он это ощутил остро) натянута в ее душе предельно. Еще одно усилие – и разрыв!

– Профессия?

– Юрист, – неохотно ответил Григор.

– Такой молодой прокурор – и уже гипертония? – удивилась Галя. – Тогда вам нельзя работать в юстиции. Слишком тонкая организация для таких дел...

– Почему непременно прокурор? – пожал плечами Бова. – Юриспруденция – необъятное поле. Это – космическая наука.

– Вот как? – молвила она. – Что-то не замечала такого за нею. Ковыряется в грязи людской...

– Дети тоже играют в пыли. А затем строят дворцы и сеют цветы...

– И возводят темницы, и пушки отливают, – подхватила Галя. – И начинают войны, жгут сады, дворцы, храмы...

– Правда ваша, – вздохнул Григор. – Но нельзя и перегибать палку. В мире больше прекрасного.

– Как кому, – горько молвила девушка, записывая что-то в журнал. – Это зависит от того места, на котором человек стоит. Или от чувства черного юмора. Помните известную народную усмешку... "Цыган, твоего отца повесили!" – "О, пошли наши вверх!" А впрочем, что это мы начали с вами философствовать? Раздевайтесь, измерим давление. А затем – в палату.

– Мне бы хотелось поговорить с вами по-дружески, – сказал Григор, снимая рубашку. – Вот как выйду из больницы, встретимся и тогда...

– Вы считаете, что мы встретимся? – удивилась Галя.

– А вы думаете, что... нет? – тревожно спросил парень.

Галя промолчала, готовя прибор для измерения давления.

– Почему вы... не отвечаете?

– А зачем... встречаться? – наконец отозвалась она.

– Не могу сразу сказать, – тихо ответил Григор. – Не хочу банальных слов. Очень хочется увидеть вас... много, много раз...

Лицо девушки вспыхнуло, загорелись самоцветы очей. Она остро взглянула на парня, обожгла, снова отвела глаза.

– Если вы хотите...

– Очень.

– Тогда я подумаю.

– Где? И как?

– Какой быстрый! – засмеялась она. – Вы теперь больной.

– Не больной! – возразил он энергично. – Не знаю, поможет ли мне биотрон профессора, а вы...

– Не надо, – попросила она. – Не надо так...

– Как?

– Тривиально. Как у всех. Пусть будет молчание. Еще есть время. Подумайте. Если не передумаете – встретимся...


Григор старательно побрился, надел серый спортивный костюм. Выглянул в окно – на небе кучились белые облака, воздух был душный и влажный. Подумав, Григор решил захватить плащ.

Баба Мокрина пригласила парня к завтраку. Он вошел в кухню сияющий, веселый. Дед Микита одобрительно взглянул из-под бровей.

– Теперь другой табак! На человека похож. А то – словно забулдыга, оборванец. Не иначе как на свидание собрался. Правду говорю?

– Э, такое скажете! – махнул рукою Григор.

– Не твое дело, – вмешалась баба Мокрина. – Хлопец самостоятельный, что хочет, то и делает.

– "Самостоятельный"! – скептически сказал дед. – Пока сам. А набросит сеть какая-нибудь девка размалеванная, расфуфыренная – где эта хваленая самостоятельность денется! Будет танцевать под ее дудку!

– Ты много танцевал?

– Было, было! – вздохнул дед, уткнув нос в неизменную газету – Отплясывал, как медведь на цепи. У вас, женщин, колдовская сила!

– Пока молодые, – засмеялся Григор, отхлебывая чай из стакана.

– Ясное дело, – согласился дед. – Вот я: уже одна нога в гробу, а как увижу ясные глазки и все другое... где и сила берется! Будто живчик какой-то пробуждается в тебе...

– Молчал бы уж! – сердито рявкнула баба. – Еще тебе, седому дураку, о живчиках болтать? Постыдился бы Григора!

– А чего стыдиться? – удивился дед. – Дело житейское. Я ее хвалю, а она гневается. Ну и пошутить нельзя!

– Меры не ведаешь, старый греховодник!

– А где она – эта мера? Смотри, Григор, как полюбится фифа намалеванная, то лучше и не приводи к нам, не пущу на порог

– Не слушай, Григорчик, успокоила баба, – лишь бы по сердцу, а размалеванная иль нет, дело десятое. Умыться всегда можно, а вот если нутро нечистое – тогда уж не отмоешь!

Так со смехом и шутками выбрался парень из дому. Бросился сразу же к ближайшему цветочному магазину. На витрине были какие-то пузатенькие кактусы и чахлая травка. Григор разочарованно направился к Житнему рынку. Там тоже цветов не было. Парень грустно вздохнул: придется идти на свидание без цветов. Жаль!

У входа в здание рынка стоял парнишка с тремя букетиками голубых незабудок. Григор обрадовался – это именно то, что нужно. Парнишка попросил по десять копеек за букетик. Бова дал ему рубль за все. Трамваем он добрался до улицы Артема. Оттуда направился к областной больнице пешком. Встречные девушки оглядывались, завистливо поглядывали на миниатюрный букет голубых цветов. Григор взглянул на часы. До условленного времени было еще минут сорок. Замедлил шаг. Шел торжественно, будто прислушивался к неясному волнению в сердце.

Что же случилось? Какое-то диво. Надоедливый официоз, банальное уголовное дело – и вдруг сказка. А может быть, ЭТО лишь его буйное воображение? И ничего нет? Он придет, а ее не будет. А если и будет, то лишь для того, чтобы холодно и равнодушно отчитать его. "Что вам, собственно, нужно?" – "Как же так? Мы ведь условились!" – "Хорошо, условились. Но что вам от меня нужно?" И все. После таких слов можно развернуться на сто восемьдесят градусов и топать домой.

Григор даже остановился, вообразив такое. А что – имеет право так сказать. Имеет! Ведь он играет недостойный, темный спектакль. Он лжец. Пришел с недостойными намерениями, а потом... влюбился. Но ведь не сказал же ей правду. А если бы сказал? Она бы выгнала да еще плюнула вдогонку Заколдованный круг! Следует сказать обо всем, но нельзя! Тогда завянет диво, родившееся в сердце. Завянет так, как эти незабудки, если их не поставить в воду.

Подошел к воротам больницы, остановился под каштаном, поглядывая то на вход, то на часы. В небе загремело. Черные тучи насыщались зловещей синевою. Солнце то выглядывало, брызгая весенней радостью на разомлевшую землю, то снова пряталось за грозные тучи.

Мимо прошли две женщины – молодая и старая. Молодая смотрела под ноги, лицо у нее было сухое и злое; старуха беззвучно плакала, ломая руки у груди.

– Лучше бы ты дома умер, сыночек, – послышались судорожные рыдания. – Боже мой, боже, а я даже не услышала его голоса перед смертью...

– Что уж теперь! – сказала резко молодая женщина. – Не тревожьте людей, дома хватит времени плакать...

За ними выкатился из калитки приземистый полный человек. Его сопровождал высокий худой тип в фетровой шляпе. Он угодливо сгибался над своим толстым спутником.

– Чудесно! Превосходно! Хоть к девочкам, Иосиф Семенович!

– Я тоже так чувствую! Как рукою сняло давление! Нет, что ни говори, а биотрон – чудо!

Григор уже не слыхал, что они болтали дальше, – из ворот вышла Галя. Она оглянулась, увидела парня. Улыбнулась. И все страхи растаяли. На сердце стало просто, ясно. Они шли, приближались, будто два звука в мелодии, чтобы создать единый аккорд. Она была какая-то неуловимо мелодичная. Странно! Все как у многих девушек – коротенькая темная юбочка, шерстяная кофточка, сиреневый плащ, туфли на высоком каблучке, – но почему все это так гармонично в ней сочетается? И черные, распущенные по плечам волосы похожи на крылья сказочной птицы, и очи – будто улыбка послегрозового неба...

Она поздоровалась. Григор подал ей цветы. Галя взяла букетик, задумчиво взглянула на него.

– Мне еще никто не дарил цветов...

– Не может быть! – удивился Григор.

– Почему... не может быть?

– Не знаю, – растерялся он. – Всем дарят. А тем более... таким, как вы...

Галя вспыхнула, немного помолчала. Вздохнула:

– Быть может, и дарили... но я бы не приняла.

– Почему?

– Ведь это очень важно... принять цветы.

– А от меня вы приняли...

– Приняла.

– Незабудки, – тихо сказал Григор.

– Незабудки, – повторила она.

Над ними ударил гром. Посыпались редкие огромные капли дождя, затарахтели на нежно-зеленых листьях каштанов. Галя взглянула в небо, поймала раскрытыми губами дождинку, засмеялась.

– Вы не боитесь грозы?

– Нет. Вот я захватил плащ.

– Тогда пойдемте гулять. Я свободна.

– Пойдемте! – обрадовался парень.

По асфальту заструились ручейки. Галя ступала уверенно и свободно, будто под ногами и не было луж. Она смотрела вперед сосредоточенно и напряженно, словно несла на себе незримый груз. Несла и боялась уронить его. Григор поглядывал на нее, молчал, глубоко вдыхая напоенный озоном воздух, сдерживал тревожное дрожание губ.

Люди выжидали в подъездах, под балконами, боясь выйти под грозу. Галя осуждающе покачала головой.

– Если бы можно – люди готовы создать для себя непроницаемую сферу. Там были бы эскалаторы, кабинеты, спальни, гидропоника, кафе, дискотеки, служебные помещения. И искусственное кварцевое солнце.

– Ну это вы уж...

– Что?

– Чересчур.

– Пойдите в метро, в подземные переходы. На Крещатик вечером. Люди плывут, как река. Любуются неоновыми огнями, толкутся в подземельях, сидят в ресторанах. А на склонах днепровских, на лугах – почти никого. Под звездами – неинтересно людям. И песен не слышно. Песня теперь звучит лишь на сцене и по телевизору. Не кажется ли вам, что современное поколение... как бы это сказать, пришельцы из какой-то подземной сферы? Воплощение циклопов, гномов...

– Галя, разве так можно? Это же несправедливо, – смущенно сказал Григор. – Не только на сцене песня звучит... ежедневно по радио я слышу.

– Вот-вот, – желчно усмехнулась девушка, и профиль у нее снова заострился, как у птицы. – Спрятали песню в металлическую глотку. Это страшно.

– Что страшно?

– Певец волнуется, вкладывает в песню сердце, душу. Его записывают на пленку или пластинку. И вот его волнение размножено миллионным тиражом. Слышите? Уже не нужно искренности актерской и волнения. Певец может дуть водку или рассказывать друзьям анекдот. Его искренность записана и размножена. Да здравствует цивилизация и технический прогресс!

– У вас странное мышление! – осторожно сказал Бова.

– Странное?

– Необычное. Вы словно идете... по лезвию меча. Напряжение и тревога. Все вас раздражает, ужасает...

– Нет, не раздражает, – возразила девушка. – Просто я знаю жизнь и смотрю трезво на ее течение.

– Можно видеть жизнь односторонне, – намекнул Григор. – Быть может, какая-то травма душевная. И тогда...

– Просто надо иметь чистый глаз, резко ответила Галя, взглянув на парня, и во взгляде ее колыхнулся гнев. – Люди привыкли носить очки с цветными стеклами. Один надел красные: ах, ах, розовые замки, как все прекрасно! Иной отдает предпочтение зеленому цвету: браво, чудесно, жизнь вечно зеленая, нет ни зимы, ни осени! Радость и благо! Еще кто-то оседлал нос голубыми стеклами: всюду лазурь, все голубое, нет ни несчастных, ни бедных, ни самодовольных, у всех небесные одежды, всем открыты пути к счастью! Разве не так?

– А вы? – напряженно спросил Григор, ощущая, как между ними натягивается тугая струна необъяснимого чувства: неведомо, чем оно станет – злом или дружбою?

– Что я? – с вызовом откликнулась Галя.

– Вы... какое стекло имеете?

– Не черное. Ведь так вы подумали? Правда?

– Нет.

– Не обманывайте. Я вижу. У вас на лице все написано. Но тут вы ошиблись. Я ненавижу любые стекла. И черные тоже. Я хочу смотреть на мир просто. Видеть его таким, каков он есть...

Дождь внезапно перестал. С крыш слетела стая белых и сизых голубей, радостно заплескалась в прозрачной, еще не замутненной луже. Над каштанами вспыхнула радуга. Люди устремились на улицу. Галя остановилась, подняла лицо вверх. Григор поглядел на нее: она любовалась радугой.

– Значит, не все в мире скверно? – тихо отозвался он.

– Эта красота еще более подчеркивает несовершенство людей, – возразила девушка.

– Зачем же вы тогда работаете в больнице?

– А почему бы и не работать? – удивилась она.

– Лечить гадость людскую? – в тон ей спросил Григор.

– Мы лечим тело, – сухо ответила девушка. – Все иное – дело самого человека. А прекраснодушные слова – полова. Неужели и вы...

– Что?

– ...любите пустую риторику?

– О нет! Но мне показалось, что вы весьма траурно смотрите на мир...

– Не траурно, а справедливо. Когда вижу клопа, не называю его мотыльком. Не люблю фантастов за это. Выдумывают прекрасное будущее, розовые планеты, осиянных людей. Где они возьмутся, из кого? Нет никакого понимания причинности. Из поросенка не вырастет лев, из курицы – орел.

– Вы не любите фантастики?

– Розовую – ненавижу. А серьезную люблю.

– А какие книги для вас любимые?

– Вы будете смеяться.

– И все же...

– Конан Дойл. Приключения Шерлока Холмса.

– Правда? – обрадовался Григор. – Тогда мы с вами единомышленники. Я с детства люблю эти книги. А что вам нравится в них?

– Сам Шерлок, – мечтательно сказала Галя, поглядывая на щебечущих детей в скверике. – Настоящий рыцарь...

– Почему рыцарь?

– А как же! Сразу же спешит на помощь обиженным. О себе не думает. Пренебрегает опасностью. И вместе с тем знает цену миру.

– Как? – не понял Григор.

– Разве забыли? Он скептик. Он знает, что люди подлые, никчемные, завистливые, грязные, жадные. И все же – помогает им. Потому что сострадает Прекрасный герой.

– Детектив, криминалист, – как бы вопрошая, отозвался Бова.

– Ну и что? – с вызовом возразила девушка. Нет грязной работы. Лишь бы на благо. Врачу приходится ежедневно иметь дело с грязью. И педагогу. А тем более криминалистам.

– Это верно.

– Ага, согласны. Да что я говорю вы же юрист. И хорошо должны знать все это. Слушайте, Григор, – внезапно остановилась она, – а почему бы вам не стать Шерлоком? А? Это тебе не прокурор или адвокат! Интересно, интригующе. Погоня, преследования, раскрытие тайны...

Парень ощутил, как его щеки начинают пылать. Знает она что-нибудь или так, случайно дотронулась до главного? Что делать? Как выйти из идиотского положения? Промолчать? Позже может случиться катастрофа. А открыться – как знать, что произойдет?

– Я об этом уже думал, – нерешительно ответил он.

– Серьезно?

– Да.

– Это чудесно. Тогда вы сможете написать рассказы о современном Шерлоке. Потому что теперешние детективы неинтересны. Поверхностно, без глубокой психологии

– Надо иметь талант.

– А вы пробовали?

– Стихи – пробовал. А прозу – нет.

– Я тоже стихи пишу, – призналась Галя. – Только никому не читаю.

– Почему?

– Нет подруг. Разве своей бабусе, так ей неинтересно. Вот недавно написала большое стихотворение.

– О чем?

– О любви.

– Прочитаете мне? – попросил Григор.

– Сначала вы мне.

– Хорошо. Только какой из меня поэт. Так, версификация...

– Все равно. Важна не форма, а содержание, чувство. Когда читают друзьям – все звучит по-другому, не так как со сцены...

– Это правда. Только где будем читать? Прямо на улице?

– Можно и на улице, – сказала она. – Свернем в сторону, правее. Эта улица ведет к зоопарку. Там тихо.

– Согласен. Только сначала предлагаю зайти в кафе. Посидим, пообедаем. Я свои опусы прочитаю вам за столиком, а вы – про любовь – на улице. Про любовь лучше на природе. Договорились?

– Договорились, – ласково улыбнулась девушка.

Они зашли в кафе около небольшого ресторана. Сели за крайний столик на открытой веранде. Подкатилась полненькая официантка, вытащила из кармашка блокнот, вопросительно взглянула на гостей.

– Обедать не буду, – предупредила Галя. – Так... чего-нибудь.

– Пирожные, – сказал Григор. – Яблоки, кофе... Вино столовое...

Девушка одобрительно кивнула. Официантка отошла. Григор глянул в глаза своей спутнице, радостно засмеялся.

– Чему вы смеетесь? – удивилась она.

– Странно...

– Что?

– Прошло менее часа, а кажется – проплыли годы.

– И мне так кажется, – прошептала она. – Хорошо. Никогда так не было. Разве в детстве. Когда мать меня ласкала...

Григор замер. Прикрыл глаза веками. Снова между ними что-то опасное, хрупкое, как хрусталь. Девушка смотрит на него просто, непосредственно, словно на облачко в небе. Почему же он такой тревожный? Отчего тянется за ним этот проклятый хвост?

Официантка принесла вино, открыла. Поставила пирожные, яблоки. Парень налил вино в бокалы.

– За встречу.

– За встречу, – сказала она, еле пригубив бокал. – Читайте же ваши стихи.

Он отпил глоток золотистой жидкости. Поставил бокал на стол. Взглянул в голубые глаза.

– Что же вам читать?

– Что вспомните.

– Хорошо. Только не смейтесь. Форма несовершенна. Так себе – ритмическая проза...

– Мы же договорились, Григор...

– О космической отчизне, – сказал парень.

– Что это значит? – удивилась Галя.

– Неужели не понимаете? Мы ведь не одной Землею сформированы. От Земли у нас весьма немного – прах, материал биологической машины. А разум, чувства, дух созданы Космосом. Звездами, солнцем, небом, ветром, молнией, облаками, песнями, сказкою, что передается из полузабытых или совсем забытых веков...

– Поняла, – одобрительно усмехнулась девушка. – Это весьма верно. Но я считала, что вы в это вкладываете что-то более таинственное...

– Может, и вкладываю, – загадочно молвил парень. – Впрочем, погодите, послушайте...

Мы – не дети Земли,
Мы – потомки небес.
Уж зоны проплыли, как пришли мы из дальних миров,
Полные творческой силы.
Первозданной и дикой планете
Подарили огонь...
Сколько мук и страданий,
Сколько странных мистерий!
Гаснет память о крае родном,
И стена лабиринта все выше,
Паутину усталость плетет
В иллюзорных туманных виденьях...
Гулливера распяли лилипутскими нитями
На трехмерной сфере планеты,
Иногда ему снятся волшебные сны.
Призывают лететь в беспредельную глубь!..
И тогда Гулливер посылает во сне
Корабли межпланетные,
Словно школяр голубей из бумаги...
О смешные виденья детей!
Прометей! Потряси-ка скалу вещества,
До которой тебя приковал беспощадный закон,
Отзовись громыхающей молнией К братьям –
Титанам, закованным в бездне веков!
Вспоминайте, друзья, ведь пришли мы из Края Родного,
Из незримых садов, беспредельных полей,
Мы – потомки Урана!
Почему ж и когда мы забыли величье Отчизны
И ее волшебство, красоту?
Бег по кругу нам надо оставить, слышите, братья?!
Все, кто древний по духу
И кто молод всегда, –
Все замрите на миг
И припомните сказку волшебную своего
небывалого царства
И лазурные горы, леса и сады,
Где мы все рождены,
Где мы все вырастали под ласковым взором Отца,
Где Великая Матерь Огня нас ласкала.
Встаньте, братья, не спите!
На рассвете восстаньте!
Это будет мятеж удивительный – против себя!
Мы – сильны, мы отважны и несокрушимы!
Умывайтесь лучами светил
И магический дар возвратите себе –
Жить в бессмертном Дыханье Свободы,
Ведь земное твое бытие, Гулливер, –
Это лишь миг сновиденья...

– Очень интересно, – сказала девушка. – Удивительно...

– В самом деле? – обрадовался Вова.

– Правда. Но откуда у вас такие образы, идеи? Раздвоение человеческой сущности, стремление в беспредельность...

– О, мне часто снятся странные сны, – сказал парень. – Никогда не поймешь – откуда они, почему?

– Я люблю слушать сновидения, – мечтательно молвила Галя. – Есть такие сны, в которых хотелось бы жить.

– Э нет! – возразил Григор. – Я не желаю жить даже в самых красочных сновидениях. Хочу выбирать путь сознательно, а не быть марионеткой сна.

– А может быть, ваше сознание – тоже сон? – нахмурилась Галя. – И ваше волевое – решение – тоже бред подсознания...

– Ну, это уж что-то зловещее, – засмеялся парень.

– Не стану спорить. А то вы убежите от меня. Лучше прочитайте еще что-нибудь. Мне очень нравится, как вы читаете.

Григор облегченно вздохнул.

– Тогда послушайте шутливую миниатюру. Про ребро.

– Про какое ребро?

– Адамово ребро. Вот послушайте...

Господи, когда-то Еву ты из ребра Адама создал.
Ничтожная потеря для Адама! Зато каков успех!
Яблоко познания Добра и Зла, пылание любви,
глубины мук, трагедий и восторга!
Господи, молюсь к тебе, прошу – возьми-ка
снова у меня двенадцать ребер, создай двенадцать
новых Ев. Пускай они мне поднесут двенадцать
яблок из Сада небывалого Познанья!
Приди, приди. Господи, и ребра спокойно у
меня бери! Без них я проживу, но без подарка Ев – погибну!

Галя смеялась.

– Не станет у вас ребер – любая Ева не поможет. Будете ползать, как медуза.

– Так это же символически! – защищался Григор.

– Тем более. Символы должны быть точны. Если уж у кого-то и берется ребро... то есть плоть, так это у женщины.

– Ого! Вы суровый критик.

– Да нет! Просто не люблю сомнительных шуток.

– А мне кажется, что без шуток вообще жить невозможно. Можно сойти с ума. Хотите выпить?

– Спасибо. Не надо. Не знаю, как кому – а мне редко какая шутка нравится.

– Почему?

– Шуткою чаще всего люди прикрывают свое бессилие и трагедию. Жизнь трагична... Трагична в самом основании, а они смеются.

– Я не совсем понимаю вас, Галя, – тихо сказал Григор, прикасаясь пальцами к ее руке. – Вы такая красивая, а...

– Не надо, Григор, – резко сказала она, ставя бокал на стол. – Извините... но не надо так. Лучше прочтите мне еще что-нибудь. Но не шутку...

– Хорошо, – грустно молвил Григор. – Прочту. О рыбаке.

Все рыбаки стремятся к речке днем. А мой товарищ – нет
Чудак, как только звезды в небе засияют, он
удочку берет и к озеру спешит.
Вверху сияют звезды. И в воде они же.
И кажется ему, что он плывет в пылающем просторе.
И паруса плакучих ив шумят тревожно, несут, несут
челнок незримый вдаль.
Забрасывает удку друг мой. Но крючка и червяка
на ней не сыщешь, лишь слово колдовское рыбак
мой шепчет и целует леску.
Проходит ночь. Он терпеливо сидит над океаном
звездным. Чего он ждет? Кого?
Плывет рассвет. Бледнеют звезды и прячутся в
лазури ясной. Рыбак сворачивает леску, задумчиво
идет домой.
А ночью снова – безнадежный лов
И все же – может быть, прицепится вдруг кто-то
на слово колдовское?
А вдруг...
Сидит рыбак, плывет над звездными ветрами. И паруса
плакучих ив шумят тревожно...

– Хорошо, – сказала Галя. – И правда.

– Что правда? – не понял Григор.

– Безнадежный лов. Ничего не нацепится на леску рыбака. Напрасно люди ждут. Разве что рыба сама захочет

– Какая рыба? – удивился парень.

– Бог, – просто ответила девушка.

– Вы серьезно? – растерянно спросил Григор.

– Почему бы и нет?

– Никогда не думал... что моя миниатюра вызовет такие мысли.

– Такие мысли может вызвать любой образ, – возразила Галя. – Даже червь. Помните, у Державина: "Я червь, я Бог!"

– Помню. Но вы...

– Что?

– Разве вы верите?

– Не то слово – вера. В обычном разумении у меня веры нет, а в глубинном – есть. Быть может, это не вера, а интуитивное знание.

– Я поражен...

– Тогда что же? – насмешливо спросила Галя. – Наши пути разошлись? Или, быть может, начнете меня перевоспитывать? Приносить популярные атеистические книжечки? Водить в кино?

– Галя!..

– Не будете? Тогда хорошо. Не бойтесь – я не сектантка. Не люблю лицемерных, суеверных собраний, где во имя Бога произносится столько хвалы и курится фимиам. Он уже давно бы умер от тоски и ужаса. Мой Бог похож на вашу чудесную Рыбу, его не поймаешь на крючок молитвы или на червя лести...

– Какой же он? – осторожно спросил Григор.

– Не знаю. Он прекрасный – это я ведаю точно, верю. Он герой и рыцарь. Он молчаливый и громогласный. Он жалостливый и грозный. Он всесильный и незримый. Он везде... и нигде...

– Это просто опоэтизированный человек, – вздохнул парень. – Вы создали в своем сердце идеал. И поклоняетесь ему...

– Может быть, так. А может, и нет.

– Странно. А как же ваш скепсис?

– Какой?

– По отношению к людям? В человеке много отвратительного – это правда. Но ведь причина мира (так веруют все религиозные люди), а значит, и всего, что происходит в нем, – Бог? Со скульптора спрашивают за никчемное изваяние, с сапожника – за испорченные сапоги...

– А Бог отвечает за скверный мир? – насмешливо подхватила Галя.

– А как же?

– Бог не имеет никакого отношения к миру.

– Как так?

– А так. Вы же мыслящий человек. Неужели всесильный дух стал бы заниматься созданием ограниченных миров? Каких-то шариков, планет, солнц, а тем более – микроскопических муравьев, называемых людьми?

– Я изучал десятки различных религиозных и философских течений Востока и Запада. Большинство апологетов утверждают, что мир создан волею Творца, как бы он ни назывался... Брахмой, Иеговой, Ормуздом, Зевсом... Правда, древние гностики утверждали, что Превышний Отец, называемый Истиной, не повинен в творении нашего многострадального мира, что это – дел рук злого создателя, архонта нижних сфер. Но эти странные идеи встретили решительное возражение отцов церкви. Так что творцом Вселенной все же следует считать Бога...

– Возможно, и так, – равнодушно согласилась Галя, допивая кофе. – Всякий бракодел – творец, на высоком месте или на низком. Но при чем тут Бог? Я в это понятие вкладываю свое, заветное. Его нельзя передать. Какое мне дело, что об этом говорили те или иные мудрецы? Да и что такое мудрость? Я принимаю Солнце таким, как оно есть, как оно кажется мне, а не таким, как его описывают астрономы или астрофизики...

– Откуда это у вас, Галя?

– Что?

– Такое мышление?

– Плохое или хорошее?

– Не знаю. Опасное. Тревожное, волнующее. Мне кажется, что вы шутите, разыгрываете меня. Впрочем, нет. В глазах у вас – гнев. И ясность. Не пойму, не уловлю. Такие мысли, как у вас, появляются тогда, когда человек переживет глубокую драму. Горе высекает искры нового понимания. Но мистика...

– Я не мистик! – взмахнув крыльями ресниц, возразила девушка. – Медику почти невозможно быть мистиком. Каждый день – физиология, внутренности, грязь. Надо очень любить скрытую сущность человека, чтобы не возненавидеть его физиологию. Знаете что, Григор? Давайте оставим эту тему... Может, когда-нибудь... Хорошо?

– Хорошо, – неуверенно согласился Бова. – Но вы обещали прочитать свои стихи...

– О любви, – улыбнулась Галя. – Пойдемте отсюда. По улице Зоологической. Там уютно... и я попытаюсь вспомнить.

Григор расплатился с официанткой. Они вышли под крону весенних деревьев. Парень шагал задумчивый, растерянный. Галя иногда искоса посматривала на него. В воздухе поплыл зной, начало припекать. Они сняли плащи. Мимо проносились редкие машины, из-под колес брызгала жидкая грязь.

– Ну что ж, начну, – сказала девушка. – Только не перебивайте. Хорошо?

– Хорошо, Галя.

– Любовь, – медленно промолвила Галя, словно смакуя это слово, будто прислушиваясь к его звучанию. – Любовь...

Что ты, Любовь? Миражи иль основа?
Дар вдохновенья? Вспышка таланта?
Зверя рычанье иль Вышнее Слово?
Пепел или пламень?
Феникс или фантом?

Что ты, Любовь? То ли взрыв сумасбродный,
Мертвой природы случайная проба,
Пасть ненасытная страсти голодной
Или скелет в разрисованном гробе?

Катится вихрь вне предела закона,
В нем перемешаны атомы, люди,
Драмы, гротески, религий каноны:
Было, и есть, и, наверное, будет!

Нежное чувство, любовь, как зарница,
Шепот несмелый, громовое слово –
Все на алтарь беспощадный стремится,
В страшную бездну снова и снова.
        Где пониманье?
                Где ты, критерий?

Вечно сомнение в сердце пребудет?
Истины Матерь? Вершина мистерий?
        Темная? Ясная?
                Кто нас рассудит?

        Гибнут миры.
                И пылают созвездья,
Новых галактик грохочут зачатья,
Кроносы юные в новых просторах
Страстным богиням готовят объятья.

Пусть разрушаются в порох системы,
Тают свидетели творческой драмы, –
Евы желанные в новых Эдемах
Вновь призывают любимых Адамов...

Будут и яблоки, будут и Змеи,
Будет паденье, проклятие Бога,
Авеля нежность. Каина зависть
Двинутся снова от злого порога.

Сквозь революции, царства, поэмы
Дети Адама направятся в небо,
Чтоб созидать мировые поэмы,
А в результате разгадывать ребус:
        Что ты, Любовь?
                Или завет Воскресенья?

Искра правечного Змея Ананты?
        Бред несусветный
                иль Божье Веленье?
        Пепел или пламень?
                Феникс или фантом?

– Странно, – сказал Григог, прослушав стихотворение.

– Что странно?

– Вы не похожи на современных девушек.

– Почему?

– Они не задумываются над такими проблемами. Любят, и все. Плачут, если грустно. Радуются, когда весело. Они даже легкомысленны и небрежны в любви. А у вас...

– У меня... – словно эхо, повторила Галя.

– У вас сплошная рана. Душа – скрипка. Еле дотронулся – уже откликается, звучит...

– Вы ошибаетесь, – сурово ответила Галя, глядя куда-то в сторону. – Это неправда.

– Что неправда?

– О современных девушках. Что они легкомысленны. Конечно, есть и такие. Но их – меньше. А большинство – глубокие и нежные. Это они кажутся легкомысленными. Надевают защитную маску, чтобы вы, мужчины, не ранили их. Вы добираетесь к сердцу, чтобы сразу... оседлать его.

– Вы не очень уважительно относитесь к мужчинам.

– Так оно и есть. А девушки должны беречь свою нежность в тайне. Ибо что останется потом, когда мужчина сорвет цветок, растопчет и уйдет прочь? Только пустота. Девушки берегут заветный цветок для принца...

– Для принца? – растерялся Григор.

– Для единственного. Для небесного возлюбленного, который приходит в сновидении, в мечтаниях. Каждая девушка мечтает о принце. И не встречает его...

– А Ромео и Джульетта? Тристан и Изольда? Меджнун и Лейла?

– А что с ними случилось? – возразила Галя. – Мир растоптал их, растерзал. И лишь после смерти воспел. Да и то... для спектакля, для сцены. Для денег. Для равнодушных людей, которые показывают в фойе свои туалеты.

– Это правда. Но я как-то не задумывался об этом.

– Вот видите. А о девушках думайте осторожнее. Не судите по внешним признакам. В каждом человеке – бездна. То, что снаружи, – может быть лишь пеплом. А под пеплом – жар...

– Говорите, говорите, – тихо попросил Григор. – Это прекрасно.

– Пустое, – внезапно смутилась Галя и отвернулась. – Не надо меня хвалить. А как же стихотворение? Не понравилось?

– Хорошо, – искренне сказал Бова. – Куда мне! У вас – мысль. И нежность. И глубина...

– Перехвалите, – засмеялась Галя. – Нет ничего особенного. Мне лично не нравится. То, что в сердце, – нельзя выразить в слове. Я же чувствую. Нужен какой-то новый, небывалый способ общения. Может, тогда... Только когда это будет?

– По-моему, он всегда был и есть.

– Что?

– Интуиция. Симпатия, антипатия. Даже идиосинкразия... Врожденное отвращение к определенным вещам или явлениям. Кажется, это так у вас в медицине называется?

– Так, так, – снисходительно засмеялась Галя. – Но вы правду молвили. Я ощущаю таинственную связь между всем-всем на свете. Даже между человеком и камнем, звездою, деревом, цветком. Иногда мне приятнее беседовать с березою или бродячей кошкой, нежели с человеком. А особенно люблю звездную ночь, когда никого нет, тишина и над головою сказочный Чумацкий Шлях. Неслыханная красота!

– Это и в самом деле поэтичное восприятие. Вы могли бы написать.

– Уже написала, – ответила девушка. – Я пишу все время. Когда есть свободная минутка...

– И днем и ночью слушал бы ваш голос. Прошу вас, прочтите...

У девушки пылали щеки. Она благодарно взглянула на парня и снова начала декламировать, задумчиво поглядывая в небо:

О далекие дивные звезды-светила,
Что вы знаете, звезды,
Про Землю мою?
Что-нибудь вам известно
О сказочной Еве,
Полюбившей Адама
В правечном раю?

А на ваших мирах
Расцветают Эдемы?
И растут ли там яблони
Зла и добра?
И для вас, мои звезды, –
Лучистые искры –
Наступила ль ужасной
Расплаты пора?

И на Авеля Каин
Поднимает дубинку,
И Творец проклинает
Созданье свое...
Сохраните их, звезды,
От паденья и смерти,
Передайте заветное
Слово мое:

"Может, люди-то больше,
Чем лучистое солнце,
Может, сердце богаче,
Чем галактик дары!
Если сердце угаснет –
Вселенная гибнет,
Если гаснут зеницы –
Запылают миры!

Люди, слышите, люди!
На мгновенье замрите!
Воспылайте сердцами,
Дети радости ждут!
Не идите, как тени,
В равнодушную вечность,
Пусть во храме вселенском
Звезды снова взойдут!

Ведь солнца угасают
И гибнут планеты,
В беспредельность уходит
Секунда и век,
Возвращаются в хаос
Империи, боги...
Но бессмертьем владеет
Лишь он – Человек!"

– Как это чудесно! – воскликнул Григор.

– Что?

– То, что вы написали. Уникальность человека, его души. В самом деле... только осознание, только разумность может овладеть бессмертием. А некоторые юристы пытаются все подвести под параграф закона, словно люди – штакетные палки в заборе. А в жизни... случается, что увидишь человека – и уже никогда его не забудешь. Вот как мы с вами... Как только увидел вас – все!

– Что "все"? – тревожно спросила девушка, останавливаясь под каштаном.

– Ну... не надо слов, – растерянно молвил парень. – Неужели вы не ощущаете? Я сразу почувствовал, что вы... близкая, родная...

Галя прикрыла ресницами глаза. Молчала. Только по щекам ее плыла алая волна. В зеленых ветвях каштана шептал ласковый ветерок. За стеною зоопарка рычали звери, смеялись дети. Проехала легковая машина, задела бродячего пса. Он отлетел в канаву, жалобно заскулил. Девушка очнулась. В ее глазах заблестели голубые льдинки.

– Вино, – сказала она.

– Что? – удивился парень.

– Говорю, что это в вас от выпитого вина...

– Галя...

– Григор, не надо. Я не желаю призраков...

– Я не буду, Галя. Хорошо... Но знайте...

– Лучше пойдемте в зоопарк. Я еще никогда здесь не бывала. А вы?

– Я тоже... не бывал.

– Посмотрим?

– Хорошо, – вздохнул Бова.

Они вышли к проспекту Победы, завернули налево. Возле касс зоопарка толпились люди. Григор купил Гале мороженое, стал в очередь. Девушка отошла в сторону, стала под деревом, а парень напряженно размышлял об удивительном знакомстве. Задание шефа, комичный визит к бабусе, больница, свидание, беседа о Боге, стихи о любви. Какой странный калейдоскоп! Разноцветные стекла мозаики, а цельной картины нет! Как ее создать? А надо. Ведь уже не отойдешь, не оставишь, не забудешь. Будет звать, волновать, не даст покоя никогда, ни за что. И ее резкое слово, и недовольство, и скорбь или ирония – уже неотделимы от нее, от зовущего, тревожного облика...

Купив билеты, Григор позвал девушку. Они вошли в ворота, направились налево. Возле большой клетки собралось много людей. Дети орали, смеялись. В клетке сидели две огромные обезьяны – самец и самка. Он сосредоточенно ковырялся в густой шерсти, выискивая паразитов, а она забавлялась с резиновой автомобильной покрышкой. То прятала в ней морду, то подскакивала и внимательно, злобно смотрела на человеческую толпу. Вот она ухватилась передними конечностями за решетку, просунула морду между прутьями клетки, вытянула губы трубочкой, словно для поцелуя.

– Славная молодка! – прохрипел какой-то пьяница рядом с Галей, дохнув сивухою. – Такая обнимет – затем всю жизнь будет сниться. Ик! Ишь стерва, целоваться хочет!

Люди хохотали. Галя встретилась взглядом с обезьяной, замерла. Ей показалось, что из-под звериного низкого лба на нее метнули молнию разумные, враждебные глаза. Внимательные и бдительные. Они жили отдельно от чудовищного тела, они смотрели в этот мир из таинственных недр неведомых пространств. Угрожали, презирали, ненавидели... и умоляли...

– Уйдем, – прошептала девушка.

– Что? – не понял Григор.

– Я говорю – уйдем. Мне плохо.

– Хорошо. Мне тоже тяжело на душе.

Шли молча. Мимо веселых людей, мимо играющих детей, мимо клеток с полосатыми зебрами, гордыми, печальными оленями, презрительными верблюдами. Возле клетки с бегемотом Галя остановилась. Долго смотрела на громадину черного блестящего тела, неподвижно лежащего в воде, посверкивающего малюсенькими равнодушными глазками. Пожала плечами.

– Эволюция, – иронически произнесла она.

– Что? – не понял парень.

– Говорю – эволюция. Не весьма она экономна...

– Проба...

– Хороша проба! Гора мяса. Кому нужна такая проба?

– Биологический тупик. Даже люди попадают в него. Десять лет автор пишет книгу, а она – бездарна. Сотни лет формируется социальная система, а она – немощна и реакционна. А природа действует вслепую.

– Вы считаете?

– А что ж – Бог? – скептически спросил Григор.

– Я не сказала этого, – сухо парировала девушка. – Бог и творение несовместимы. Я уже говорила вам. Тем более такое творение, как эти бегемоты. Или обезьяны.

– Тогда кто же?

– Не знаю. Какие-нибудь мыслящие существа. Но бессердечные.

– Где же они?

– Может быть, здесь, на Земле. Может, на других планетах. Может, это мы сами...

Не понимаю...

– Точнее не могу сказать, Это у меня как бред. Психика – страшная сила. Мне иногда кажется, что мы каждой мыслью что-то рождаем. Прекрасное или чудовищное. Цветок или хищника. Мотылька или обезьяну. Я смотрела на самку орангутанга... Из ее глаз выглядывает человек. Мне стало страшно.

– Почему?

– Не знаю. Словно я соучастник преступления.

– Может быть. Я начинаю вас понимать.

– Правда? – обрадовалась Галя. – Пойдемте дальше. Что-то мне здесь не нравится.

Они остановились около хищников. Сквозь прутья клеток сверкали печальные глаза тигров, львов, пантер и барсов. Пружинистые тела судорожно устремлялись то в одну сторону, то в другую, меряя тесные и грязные закоулки стремительными шагами, отсчитывая грозными когда-то лапами нескончаемую дорогу, которая никуда не вела.

– Страшно, – простонала Галя, взглянув на Григора. В ее глазах блестели слезы и плыла мука.

– Страшно? – растерянно переспросил парень.

– Зоопарк – это преступление, – упрямо сказала девушка, словно ей кто-то хотел возражать. – По какому праву люди поработили животных? Кто им позволил?

– Право, – промолвил Григор, грустно улыбнувшись. Как много они спорили об этом туманном понятии! Что ответить Гале? Где она – точная формула? Никто не ведает. – Тут лишь право сильного...

– Право сильного – разве право? – гневно возразила девушка. – Право – это праведное действие, праведная мысль. Разве не слышится это в самом корне слова? А разве это праведно – пленить животных, вырвать их из природы, загнать в эти жуткие вольеры? Зачем? Во имя чего?

– Вы же захотели прийти сюда... посмотреть...

– Только затем, что это существует. Я знала, но не видела. Теперь никогда не приду. Это гадко, аморально. Лучше сделать клетку для людей, пусть ездят в ней, смотрят на зверей на воле.

– Так делают в Африке.

– В Африке могут, а у нас нельзя?

– Вы забываете, где мы живем. У нас нет джунглей, саванны, нет экзотических животных.

– В лучшем случае... построить просторные вольеры, пусть звери гуляют в зарослях, на воле, на лугу, в степи. Впрочем, что я говорю? Все равно – неволя. Большой зоопарк или маленький – безразлично. Мы тоже в зоопарке, в зверинце. Я это поняла сегодня.

– Как... в зверинце? – смутился Григор.

– В космическом зверинце. В звездном зоопарке. Или что-то подобное.

– Вы шутите?

– Ни капельки. Разве так трудно это заметить? Бесконечная охота человека за человеком. Кровь и страшные издевательства. Надежда и обман. Мечта и бездна жуткой реальности.

– Вы заостряете темные аргументы, Галя. Вы не хотите видеть светлых...

– Светлые – призрак. Фантом. Вот она – действительность. Говорите этому льву о высших идеалах, о братстве. А он ведь – живое существо. Теплое, страдающее, понимающее. Он не дорос до высокого интеллекта? Хорошо, но разве ум дает право на преимущество в использовании природных даров? Лев, тигр, обезьяна, олень, орел, зебра – это эмбрионы мыслящего существа. Это – наш брат, наш соучастник в тяжкой драме бытия. Бессильный, страдающий. И тем более все они нуждаются в защите. А защиты и сострадания нет. Человек – бог для животных. Он оказался жестоким богом, как и библейский Иегова. Быть может, мы тоже мусор какой-то инопланетной эволюции, нас безжалостно вышвырнули из космического Эдема в междузвездный зоопарк...

– Галя, ваши мысли – архифантастичны, хотя сами вы недавно смеялись над фантастами...

– Над розовыми фантастами...

– Пусть так. Но мышление ваше – весьма парадоксальное. Вы любите аналогии. Переносите их на космические масштабы. Так нельзя. В Космосе могут быть совершенно иные закономерности...

– Какие?

– Не знаю...

– Тогда не возражайте. Даже древние утверждали, что Макромир и Микромир – тождественны. "То, что вверху, то и внизу" – кажется, так гласит "Изумрудная скрижаль" Гермеса. Недавно где-то читала. Впрочем, я не логик и не люблю ссылаться на кого-то. Я интуитивист. И ощущаю, что в древней сказочке о рае, об изгнании из Эдема есть рациональное зерно. Всякое антиэволюционное барахло с далеких миров изгоняли на Землю. Отходы производства природы. Потому здесь такое эклектическое сборище. "Семь пар чистых и нечистых", как в Ноевом ковчеге. Межпланетный паноптикум, звездный зоопарк. Мы говорим – прогресс, а в самом деле – сцена. А за звездными кулисами – холодные, равнодушные зрители. Они глядят на наши войны, страдания, любовь, стремления. И смеются. Хохочут. Аж дрожит беспредельность и взрываются звезды. Как же – им нужны развлечения. В небе грустно – пусть их развлекают мизерные планетные клоуны...

– Галя, – прикоснулся Григор к плечу девушки, – уйдемте отсюда. Уйдемте, а то вы...

– Что я?

– Странная какая-то, возбужденная.

– Я уже слышала это.

– И все же... Нельзя делать такие выводы. Для объяснения человеческой истории достаточно земных причин.

– Нет, недостаточно! – упрямо сказала девушка.

– И потом... не одни только войны и грязь на Земле! Вспомните Жанну д'Арк. Вспомните Спартака. Кампанеллу. Циолковского. Лесю Украинку. Гарибальди. Бетховена. Шевченко. Лермонтова. Ганди... Боже мой, можно вспомнить сотни огненных душ! Что ж, они тоже осколки инопланетных эволюции? Я не говорю о неведомых, о тех, кто молча делает свое незаметное, но единственно нужное дело. Кто сеет хлеб, пишет картины, рожает детей...

– Исключения лишь подтверждают правило, – встряхнула густой гривой волос Галя. – Быть может, кроме преступных душ, на Землю приходят и героические. Чтобы помочь остальным. Подарить хоть какой-то луч среди тьмы.

– Галя! Революции, научный прогресс, всенародное образование... Неужели все это вас не убеждает?

– О нет! Человек не меняется! Что ему образование? Только модерная одежда на обезьяне. Все эти ракеты, нейтронные и ядерные бомбы, взрывающиеся атомные электростанции, искалеченные леса и реки. Мировой океан, превращенный в сточную канаву. Вот наш разум, Григор! Мы все это знаем и продолжаем катиться в бездну. Прогресс! Ха! Обезьяну тоже можно научить есть вилкою, но поможет ли это ей стать мудрым существом? Сомневаюсь. Она, того и гляди, будет норовит пырнуть в глаз соседке. Ерунда все это, Григор! Я не верю в научные революции. Космическая техника в руках гориллы? Это ужасно! Вы поражены? Испуганы? Я не современна? Жизнь развеяла мои наивные мечтания. Я не увидела того, о чем мечтала...

– Разрыв между идеалом и практикой... Большинство людей видят это, знают причины. Это закономерно, и мы пытаемся...

– Как легко вы это произносите, – иронически воскликнула Галя, кольнув его ледяным взглядом. – Закономерно. За этим словом – тысячи трагедий. Для кого-то – абстракция, сложности жизни, бюрократические извращения, трудности роста. А для другого – это жизнь. Единственная, неповторимая. В нищете, без любви, без надежды. Одиночество и смерть. О Григор! Неужели вы не понимаете? Пока есть хотя бы один несчастный человек – нет счастья на Земле. О чем я говорю? Даже иначе можно сказать... Пока плохо хотя бы одному животному, пока страдает хотя бы одно существо, сотканное из плоти и нервов, – не знать нам справедливости. Вы же юрист! Или ваша юриспруденция – сухой закон? Набор параграфов?

Григор молчал. Что он мог возразить Гале – пылкой и напряженной, словно тугой комочек плазмы в магнитной ловушке? Она будто оголенный нерв, открытый на боль мира. Он знал, что это крик души, он догадывался, что за теми болезненными словами стоит травма жизни, детские обиды, разочарование и затем – бескомпромиссные раздумья над тайнами бытия. Противопоставить ей было нечего! Ничего убедительного, ничего надежного! Это не тема для светской беседы. Это – сфинкс тысячелетий. Все легенды, все предания, философии и религии клокочут тем неугасимым огнем поиска и тревоги, сомнений и болезненного вопроса, на который нет ответа.

– Я напугала вас, – вздохнула Галя.

– Нет...

– Не обманывайте. Я вижу. Думали – девушка. А я – "философ" в юбке.

– Напрасно вы так, Галя...

– Больше не буду. Я ни с кем об этом не говорила. Только с собою наедине. А вы... это впервые...

– Галя...

– Пойдемте отсюда. Я устала. Проводите меня домой. Я хочу отдохнуть.

– А как же...

– Что?

– Новая встреча?

– Вы хотите ее?

– Очень, очень...

– Тогда завтра. С утра. У меня свободный день. Куда-нибудь поедем.

– На Днепр, – обрадовался Григор. – На луга.

– Куда угодно, – ответила Галя. – Лишь бы не в городе. Ждите меня у причала. В десять утра...

– Буду ждать...

Возвращались домой молча, не сказали друг другу ни слова. И молчание не было обременительным. Попрощались, разошлись. Григор шагал по тропинке, ехал на трамвае и все время прислушивался к себе. В душе не было противоречий, которые возникали во время беседы. Не было анализа. Было молчаливое примеривание души к душе, сердца к сердцу. Словно круговой облет двух птиц среди необъятного неба. Полет осенью перед волнующим устремлением вдаль, за моря, за таинственные горизонты неведомых земель.

Бова долго гулял по набережной, бездумно прислушивался к гомону толпы, пытался успокоить непонятный жар тела. Но таинственное волнение не оставляло его. Он вернулся на квартиру где-то около полуночи. Хозяева спали, угрожающе храпел во сне дед Микита. Григор на цыпочках пробрался к себе, лег, не раздеваясь, в кровать. Долго ворочался, не мог уснуть.

И в полусне он начал жить в странном небывалом мире...



Григор жил на иной планете. Называли тот мир – Ара, что означало в старинной этимологии Единство. Имя у Григора было Меркурий. Любопытно, что он равнодушно принимал те новые впечатления. Даже мысли не возникало о Земле, о земной профессии, о знакомых людях. Психика жила новой информацией, новыми интересами.

Ара не была в обычном понимании планетою. Меркурий знал, что уже давным-давно человечество прожило периоды планетной эволюции. Теперь схема Центральной Системы имела такой вид: вокруг Звезды вращались гигантские сферы, спирали, спутники, которые почти полностью использовали энергию светила для потребностей населения и буйной растительности. На Главной Спирали был расположен Координационный Центр, руководивший жизнью Системы Ары. Там находились ученые, космонавты, исследователи и космократоры – демиурги новых миров. Их возглавлял Ариман – Главный Координатор. Меркурий был приближен к Ариману и наделен званием Космоследователя, функции коего состояли в выявлении нарушений слаженной, гармоничной жизни Системы. Как только где-то в одном из звеньев Ары возникали противоречия, дисгармония или неудовольствие, Меркурий брал полномочия от Аримана, садился на магнетон – корабль с вневременной функцией действия, и направлялся к нужному пункту. Дела были разнообразные: то какой-то житель Системы терял вкус к жизни и пытался исчезнуть из координат самосознания в состояние небытия; то юные аряне выводили из строя какие-нибудь энергосооружения. С детьми было легче – мыслящие биоинструкторы получали программу для реконструкции повреждений, а виновных некоторое время держали в микротартаре, где с ними занимались специальные учителя. В таком замкнутом мирке были растения, животные, строения, летательные аппараты, школы, но выбраться за ограниченное гравитационное поле, за пространственное кольцо юные правонарушители не могли. Проходило какое-то время, преступники запоминали науку гармоничной жизни и снова выходили из тартара, чтобы продолжить свою бессмертную жизнь под лучами Светила.

Да, бессмертную жизнь. Наука Ары давным-давно разгадала тайны старения, преодолела барьер смерти и вывела мыслящих существ в мир нескончаемого бытия. Многочисленные биоревизоры бдительно наблюдали за течением жизни людей, контролировали их мысли и намерения и мешали любой попытке выйти из установленного режима питания, поведения или работы. Но казусы случались. Правонарушители научились избегать опеки внимательных биоревизоров, и тогда по каналам связи Системы Ары звучала тревога: опасность!

Самыми тяжкими были случаи самоубийства. Потеря вкуса к жизни считалась тягчайшим преступлением, покушением на саму идею Бытия. Чтобы эта патология разума не распространялась, Координационный Центр решил наиболее сурово наказывать самоубийц: возвращать их к жизни, но заключать на весьма долгое время в индивидуальную гравитационную скорлупу, в микротартар, откуда они все могли видеть и слышать, но где нельзя было ни двигаться, ни действовать. Такая неподвижность, такая "смерть при жизни" призвана была пробуждать – по замыслу космоврачей – интерес к сознательному существованию.

Допустить право человека на смерть Координационный Центр не мог – это породило бы цепную реакцию самоубийств. Статистики-психологи уже давно присылали в Центр тревожные сигналы о безразличии жителей Ары к проблемам работы, к развлечениям, о деградации мышления. Психосиноптики отметили понижение уровня психодинамики человечества, а это свидетельствовало об инволюции Системы. Координаторы удивлялись, собирались на симпозиумы, конгрессы, совещания. Сначала это явление считалось закономерной флюктуацией в пределах определенного статистического закона. Но сравнительные цифры нескольких десятков циклов показали: Ара вступила в полосу упадка.

Об этом знали только ученые, космократоры и координаторы. Искали новые пути эволюции, моделировали альтернативные векторы прогресса. Но решающего улучшения не было. Меркурий знал обо всем, был в вихре событий. Сам размышлял о космической угрозе, удивлялся странным закономерностям бытия и не мог понять причин деградации разума при столь необъятных возможностях.

В самом деле, энергетические ресурсы Ары были почти неограниченны. Космократоры созидали новые солнца, системы, путешествовали к иным галактикам. Ученые Ары умели формировать новые эволюции, синтезировать искусственные жизненные формы, моделировать процессы мышления и творчества, предвидеть события и останавливать их. Но подарить человеку вкус к жизни аряне не могли. Открыть смысл бытия, требуемый пробужденным разумом, были бессильны и координаторы, и философы, и космократоры.

Так наступил для Ары кризис бытия. Тогда решено было созвать Вселенский Конгресс Мыслителей. Он собирался в Главном Секторе, в личном Тартаре Аримана. Система ничего не ведала о Конгрессе, Главный Координатор распорядился выключить вокруг Тартара все каналы связи, окружил весь Сектор Сторукими Аргусами – биостражами, настроенными на психику Аримана.

Будущие участники съезда были уведомлены по индивидуальным психоканалам. Так получил извещение и Меркурий, именно в то время, когда он рассматривал факт правонарушения.

Просматривая на стереоэкране запись, так сказать, "свидетельство объективного наблюдателя – биоревизора", он с волнением глядел, как в школе первого цикла развивалась драма в отношениях между учениками и киберами-педагогами. Загорелся спор.

Перед тем как дать рекомендации Главному Координатору, Меркурий пытался найти с детьми общий язык. Они были молчаливы, враждебны, нахмурены. Поблескивали глазенками из-под бровей, отвечали однозначно, неохотно.

Космоследователь терпеливо пытался понять тайну детского мятежа, исследовать причину зарождения зерна неповиновения, из коего выросло желание нарушить установленный порядок мирового общежития. Вот перед ним стоит голубоглазая золотокосая девчонка. Курносая, веснушчатая. На ней серебристые шорты, бордовая курточка с короткими рукавами. Худенькие ручки сложены на груди, смотрит остро и независимо. И даже немного презрительно. Откуда это у нее?

– Как тебя зовут?

– Пусть скажет биоревизор, – насмешливо ответила девочка. – Он ведь все знает...

– Я спросил у тебя, – остро возразил Меркурий.

– Тигрица, – ответила она.

– Ложь! – отозвался биоревизор класса, засверкав багровыми глазами. – Твой ответ алогичен. Ее имя – Рона.

– Нет, Тигрица, – гордо возразила девочка, откинув за спину сноп солнечных кос.

– Нет, Рона, – твердо заявил биоревизор, поднимая вверх тонкий указательный палец. – В моей памяти сохраняется вся необходимая информация. Могу дать на экран доказательства отождествления.

Девочка насупилась.

– Меня звать Тигрицею! Правда, друзья?!

– Правда! – поддержали ее дети. – Ее имя – Тигрица! Она лидер отряда краснокожих. У нее храброе сердце и мужественная душа!

– Слышите? – раздраженно спросил биоревизор. – Даже моя искусственная психоструктура вибрирует на пределе допустимого. Можно представить себе, как реагируете вы, Космоследователь, на такое неслыханное нарушение Установленного Закона?

– Погоди! – махнул рукою Меркурий. – Я еще не окончил. Я должен понять причину их поведения...

– Патологическая распущенность, – пробормотал биоревизор. – В Тартар их. Там опомнятся.

– А твое имя? – поинтересовался Меркурий у соседа Роны-Тигрицы.

– Крыло Орла, – спокойно ответил мальчик, заложив руки в карманы шорт. – А еще – Змеиный Глаз!

– Врет! – заметил биоревизор. – Его имя – Бен.

– Сам ты Бен! – хмыкнул мальчик. – Я – Крыло Орла!

– А я Горлица! – послышалось из детской стаи.

– Я Дубовый Листок!

– Я Улыбка Утра!

– Я Стрела!

– Я Львиный Рык!

– Я Багряный Восток!

"Ого! – подумал Меркурий. – Это уже не спонтанное генетическое отклонение, а сознательное восстание против установленного правопорядка. Просто изоляцией в тартаре не обойтись. Что же делать? Как доложить Координационному Центру? И как найти взаимопонимание с детьми?"

– Я не хочу, чтобы мне давали имя, – горделиво заявила Рона-Тигрица. – Я сама желаю выбирать имя.

– А чем плохое имя Рона? – поинтересовался Меркурий.

– Кто сказал – плохое? – пожала плечами девочка. – Но я не хочу его. Имя – это сущность. Кто имеет право определить мою сущность, а значит – мою судьбу? Мне приятнее имя Тигрица!

– Браво! – воскликнул мальчик Крыло Орла. – Пусть не думают посланцы Главного Сектора, что они всемогущи!

– Мы можем вас изолировать в тартаре, – миролюбиво сказал Меркурий.

– Ну и что? – спросила Тигрица.

– Вы перевоспитаетесь. Вам надоест сидеть в тартаре.

– Мы не изменим себе. Мы оставим себе те имена, которые нам по душе! Мы чихать хотели на ваш тартар! – воскликнула девочка. – Мы будем играть в войну и не пойдем в школу.

– Тогда мы применим гипнорадиацию, – сурово молвил Космоследователь. – Вы нарушили Закон!

– Ага! – злорадно отозвалась девочка. – Вы слышите, мои воины, чем он нас пугает? Гипнорадиацией! Главный Сектор уже бессилен против нас. Он жаждет отнять нашу волю. Но тогда это будем уже не мы. Вы убьете нас. И создадите из наших тел послушных кукол. Тогда у вас будет Рона, но Тигрица уйдет. Я уйду на свободу! И никакие ревизоры не догонят меня и моих воинов!

Рона-Тигрица вся пламенела. Меркурию казалось, что перед ним не девочка младшего цикла обучения, а одна из древних фанатичных женщин, поднимавших мужчин на восстание, созывавших своих сторонников к алтарям богов, вынуждавших влюбленных совершать самые безумные поступки. О нет, это уже не генетическая патология, а целый вихрь прошлого! Как он ворвался в сгармонизированный мир Ары, откуда?

– Тигрица! – мягко сказал Меркурий, дотрагиваясь рукой до плеча девочки. Она решительно отстранилась. – Не бойся меня. Я хочу добра тебе и... твоим воинам. Мы живем в мире Ара, что означает Единство. А вы разрушаете это Единство. Вот почему мы, старшие, расстроены, возмущены. Мы желаем вам помочь, дать счастье.

– Счастье? – насмешливо переспросила девочка. – А что это такое?

– Умиротворение сердца, гармонизация всех желаний и осуществление потребностей и стремлений, – сказал Меркурий. – Вы, вероятно, учили об этом...

– Учили, – ответила Тигрица, взмахнув темными ресницами. Затем тяжело вздохнула. – Но все это пустые слова. Мы умирали от скуки в школе. Смотрели в широкие окна и ненавидели биоревизоров, которые вдалбливали нам занудные знания, ненавистные заповеди морали и этики. Мы были несчастливы, слушая о счастье. Мы жаждали лишь одного: чтобы наша школа сгорела, развалилась, провалилась в преисподнюю! А когда вырывались на свободу хотя бы на минутку, когда оставались наедине с небом и ветром, тогда в самом деле были счастливы! Не так ли. Сыны Орла?

– Так, Тигрица! – дружно ответили ученики. – Мы были счастливы!

– Слышите? – радостно молвила девочка. – Счастье – свобода! А ваша гармонизация – рабство! Прочь, долой такое счастье!

– Долой! – подхватили все хором.

Меркурий пытался утихомирить правонарушителей.

– Разве свобода – анархия? Вы изучали историю прошлых эпох и знаете, к чему приводили стихийные взрывы неконтролированной энергии?!

– К обновлению мира! – радостно воскликнула Тигрица. – В такие периоды появлялись героические натуры!

– И погибали миллионы, – возразил Меркурий. – Воцарялся хаос.

– Лучше хаос, чем ваш порядок! – отозвался мальчик Крыло Орла.

– Но ведь хаос – не свобода! – иронически заметил Меркурий. – А вы ведь стремитесь к свободе?

– А что же тогда свобода? – в тон ему спросила Тигрица.

– Подчинение воли индивидуума воле Единства, – твердо сказал Космоследователь.

– Слыхали! – с вызовом заявила девочка. – Читали и учили эту премудрость, записанную в Хартии Космоса. Так решили творцы Эпохи Единства, когда начался период Ара. И привели к рабству. Рабство под лозунгом свободы! Ибо Единство – лживая абстракция. А конкретная личность исчезает Мы против вашей Хартии Единства!

– Итак, вы правонарушители, – сурово отчеканил Меркурии. – Ибо Хартия согласована со всеми жителями системы Ара.

– Вы спрашивали их?

– Обобщенное настроение всех живущих людей определяет Синоптический Центр в каждом цикле времени. Никто не требовал изменений.

– Да ведь сеть биоревизоров не пропустит еретической мысли, не согласованной с программой, – засмеялась Тигрица. – Вот мы восстали. И вы отвергаете наше решение, наши стремления, вместо того чтобы понять их!

– Ваш поступок – патологическое явление, а не новая мысль или альтернативное действие, – устало сказал Меркурий. – Следует организованно обратиться к Координационному Центру через своих биоревизоров, логически изложить свои предложения и требования.

– Вы знаете, что это безнадежно, – грустно вздохнула Тигрица. – Делайте с нами что хотите. Мы не признаем существующего порядка. Требуем свободы!

Так Меркурий ни о чем не договорился с детьми. Он с сожалением попрощался с ними, дал указание изолировать их в тартаре местной спирали до решения Главного Координатора. Симпатизируя Тигрице, Космоследователь велел биоревизорам поселить правонарушителей в десятикилометровом тартаре. Там были горы, озера и реки, густые джунгли и оптический эффект неба. Пусть играют. Может быть, передумают, возвратятся к нормальному мышлению.

Оттуда Меркурий направился к третьему отделению. Там его информировали о попытке самоубийства. Взрослая девушка пробралась на территорию энергетического комплекса, бросилась в гигантский солнечный рефлектор. Она сразу превратилась в плазменное облачко. Подняли на ноги весь сектор. Единый геноцентр вернул девушку к жизни, воссоздав ее тело и информдвойника. Она теперь пребывала в гравиоскорлупе, ожидая решения своей судьбы.

Когда Меркурий разомкнул гравиополе и вошел, она не пошевелилась, не поинтересовалась, кто пришел. Смотрела вверх, не выказывая какого-либо чувства. Русые косы небрежно собраны в тугой узел, тонкие бледно-прозрачные руки бессильно вытянуты вдоль тела. Меркурий заглянул в глубокие, страдальческие глаза. Из темных зениц выглядывала измученная, растерзанная душа.

– Как вас звать? – спросил Космоследователь.

Девушка молчала.

– Я прибыл с Главного Сектора. Мне поручено...

Веки у нее затрепетали.

– Зачем меня разбудили? – прошептала она. – Так хорошо было спать. Вселенская тьма, небытие... Покой... За– чем меня разбудили?

– Вы нарушили Закон, – сказал Меркурий. – В Хартии Космоса сказано: "Ни одно мыслящее существо не имеет права самовольно прекратить жизнь. Жизнь индивидуума принадлежит общественному организму". Вы помните эту заповедь? . – Не помню, – жалобно молвила девушка. – Я все забыла. Но что мне ваша заповедь? Одно мгновение – и...

– Вы превратились в облачко.

– Я стала всем, – вздохнула она, будто и не слыхала его слов. – О, какое это блаженство – небытие!

– Я – ваш друг! – ласково молвил Меркурий, присаживаясь на краешек кровати. – Я бы хотел понять ваше чувство, чтобы судить правильно...

– Судить? – простонала девушка. – За что меня судить?

– Не вас, а ваш поступок. Мы – дети жизненного потока. Нас питают традиции, законы, программа предшественников. Неужели вы не понимаете, что отклонение от потока вызывает сопротивление большинства? Это реакция на несогласованность с основным Законом.

– Что мне логика? – печально спросила девушка. – Что мне так называемое Единство? Закон, традиция, программа. Что за ними стоит? Еще какие-то законы, традиции, программы. Но почему они обязательны для всех?

– Ведь мы – частица целого. Целое требует целесообразных действий.

– А если я не хочу вашей целесообразности? То – не моя цель. Я хочу свободы.

"Снова свобода, – подумал Меркурий. – Какое странное понимание священного понятия. Только что об этом говорили дети, теперь – взрослая девушка. Новое веяние в психожизни Системы. Не есть ли это симптом некоей болезни разума?"

– О какой свободе вы говорите? – удивился Космоследователь. – Ведь вы прекратили жизнь, вы исчезли из бытия. Устранились из потока существования. У вас уже не было выбора. Ни подчинения, ни свободы.

– О, я не так понимаю свободу! – прошептала девушка. – Разве смерть личности прекращает бытие? Оно остается. Исчезает Я – эфемерное и призрачное. Пока существует личность – не может быть свободы. Свобода – это отсутствие личности.

– Химеры ума, – пожал плечами Меркурии. – Фантазия и бред.

– Нет. Личность всегда в соединении с чем-то. Вечно плененная или пленяющая, вечно подчиненная кому-то, чему-то. Небытие – единственная истинная свобода. Великая Пустота... отпускающая нас... навсегда, навеки...

– Теперь мне еще более ясна правомерность Хартии Космоса, – сухо сказал Меркурий. – Ваш пример – смерть для Единства, для Системы Ара.

– Это было бы чудесно, – мечтательно ответила девушка. – Вечная Тишина в Беспредельности...

– Вы бредите.

– Пусть... А что мне дает ваша "жизнь"? Что она дает вам?

– Радость самосознания.

– И проклятие самосознания. Неужели вам никогда не хотелось уйти от себя, убежать? Неужели вы никогда не ужасались перед своим Я, перед этим всадником-садистом, который вечно контролирует деянья духа? "Вперед, вперед", – требует личность, хотя некуда идти... У личности, у Я нет никакой цели, а одни лишь иллюзорные выдумки, нагромождение смешных химер, называемых целесообразностью и прогрессом...

– А в вашей тишине Небытия, – иронически возразил Меркурий, – вообще нет ничего. Кладбище. Ни забот, ни борений, ни наслаждения, ни понимания сущего.

– Все во всем, – сказала девушка отстраненно. Помолчав, прошептала: – Ваши "борения", ваши "наслаждения"... призраки... Нескончаемая радость настанет тогда, когда туман личности рассеется. Вы грубо вырвали меня из сна... И я не могу найти ответа...

– На что?

– На проклятую загадку. Почему Небытие позволяет эфемерному миру вторгаться в царство тишины? За что меня так тяжко оскорбили, унизили? Я обнимала Беспредельность, а меня снова втиснули в никчемную плоть. О беспощадные люди!..

"Устойчивая форма психопатологии, – подумал Космоследователь. – Следует посоветоваться с Главным Психиатром Системы и затем решать, как и что предпринять. Быть может, придется влиять на эмоциональный сектор мозга, активизировать логические рецепторы."

Он попрощался с правонарушительницей. Девушка не ответила. Меркурий дал приказ биостражам: не беспокоить девушку, но и не выпускать ее. Включать минорную музыку, создавать успокаивающий зелено-голубой фон, кормить необременительными фруктовыми блюдами. Ждать распоряжения Центра.

Именно в это время личный телепатический канал принес Космоследователю приказ: прибыть на Конгресс в Тартар Аримана. Меркурий вылетел магнетоном из десятого сектора к Главному Сектору.

За прозрачной сферой летательною аппарата мерцал в космической дали феерический шар Голубого Светила, проносились в пространстве жилые секторы Системы Ара, одетые зеленоватой толщей искусственной атмосферы. В другое время Меркурий любовался бы неповторимой панорамой родного мира, но теперь на душе была тревога. Правонарушения, участившиеся непомерно, срочный созыв Конгресса. Космоследователь был сторонником радикальных действий. Слишком уж умеренной и спокойной была жизнь Системы, слишком безопасной и... неинтересной. Он спорил с правонарушителями, но сам перенимал скептическое настроение, размышляя над смыслом жизни, над перспективами прогресса. Возможно, Конгресс что-либо решит? Ведь соберутся самые талантливые и мужественные люди Системы.

Фиолетовая сфера Центра молниеносно приближалась. Перед магнетоном Меркурия раскрылся шлюз приемной станции. Он влетел в гигантский переходный тамбур, велел Киберстражу поставить летательное устройство в личный ангар. Вход в амфитеатр Тартара Аримана неслышно открылся, свежий воздух, напоенный ароматами цветов, пахнул в лицо Космоследователя.



Григор Бова очнулся. Сел на кровати. Что за чертовщина? Что это ему прибредилось? Иная система, иные люди? Иные имена...

Он засмеялся. Вот так чудеса! Рассказать кому-нибудь – ни за что не поверят! Скажут – выдумал. А как же такое можно выдумать? Целая система мышления, взглядов, жизни. Впрочем, есть что-то общее... И здесь и там – он криминалист. Только именуется иначе – Космоследователь! Ха-ха! Рассказать товарищам заклюют, не дадут прохода. Скажут – космическими масштабами мыслишь, замахиваешься на небесную карьеру? Да ну их! Но записать надо. Очень интересно. Жаль, что не открылось, что там дальше. Как там на Конгрессе... Ха-ха! Это был бы целый роман. А вообще, в странном видении есть что-то логичное... Высокие достижения, покой... А тут на тебе! Мятеж детей, недовольство, самоубийства... А он Григор Космоследователь! Выполняет поручения Координатора, так сказать – "наводит порядок". И достаточно реакционный этот его "двойник". Некий космический унтер Пришибеев. Откуда это у него? Быть может, где-то в генетической глуби затаилась вот такая рептилия? А?

Бова придвинулся к столику, достал из ящичка блокнот, нащупал карандаш, включил настольную лампу. Записал для памяти несколько фраз. Выключив свет, зевнул.

В окно заглядывала луна. Несколько крупных звезд мерцало над крышами соседних домов. Где-то в кустарнике пел соловей, мяукал недовольный кот.

Галя... При воспоминании о ней Григор счастливо улыбнулся. Сегодня утром – встреча. Лазоревые глаза. Глуховатый мелодичный голос. И вечное сопротивление, отстаивание своего. Бог, какой-то идеальный, героический, целиком человеческий образ. Будто щит от грязи обыденного. Безусловно, в этом убеждении девушки нет ничего мистического... но ее разочарование, ее суровость и нотки отчаянности, прорывающиеся иногда в голосе, могут привести к трагическим последствиям. Надо помочь... Как? Направить в русло оптимизма, жизнелюбия, веселия. Быть может... В самом деле, как он забыл? Вскоре состоится шуточный процесс. "Суд над богами" Над богами всех религий, созданных человеческим воображением. Уже давно Григор договорился с друзьями организовать дискуссию о Космическом Праве. И пригласить шефа, ученых. Пусть шеф послушает, это собьет с него спесь. Они решили не просто спорить, а избрать форму суда. Будет прокурор и защитник. Судья и заседатели. Свидетели и вещественные доказательства. А что – это может заинтересовать Галю. И развеет ее отчуждение. Надо растопить голубые льдинки в ее глазах. Отец исчез, мать умерла, друзья отвернулись. Одиночество, пустыня. Но пусть она ощутит, поймет, что мерзавцы, предатели и двуличные твари не представляют сущности этого мира. Рядом с нею – надежные друзья...

Решено. Он пригласит ее на дискуссию.

Прислушался. За дверью дед Микита посвистывал носом. Что-то бормотала во сне баба Мокрина. Он снова лег. Смотрел на светлую полоску, падающую от уличного фонаря. Переворачивался с боку на бок. Сон не приходил.

В голову лезла всякая всячина. То сухое лицо шефа, то насмешливые глаза друзей, то девушки, которых он целовал на университетских вечеринках. Тьфу, где оно только берется? Словно из бездонного мешка сыплется. Что-нибудь путное – не удержится, забываешь, а глупости, гадость всякая – пожалуйста, всегда налицо!

Только на рассвете Григор задремал.

И диво дивное – его видение продолжалось. То самое – небывалое, странное. Надо же...



Меркурий сидел в первом ряду амфитеатра в Тартаре Аримана – Главного Координатора.

В центре многолюдного собрания в зеленоватом сиянии искусственных светильников стоял Ариман. Сложив руки на груди, он глядел на фиолетовое небо Тартара, где плыли голубые облачка. Меркурий залюбовался Главным Координатором: какой удивительный тип человека! Хотя почти все жители Системы Ара имели гармоничные тела благодаря высоким достижениям генургии и психотехники, но Ариман выделялся какой-то поражающей неповторимостью. Правда, его красота казалась холодноватой, иногда вызывая даже страх. Меркурий не мог понять: откуда в нем это древнее чувство преданного поклонения – ведь всеми этическими нормами и традициями оно осуждено как позорный анахронизм. Значит, было в сущности Аримана что-то уникальное, поражающее, порабощающее волю?..

Но о чем задумался Главный Координатор? Почему он в таком напряжении? Неподвижное бледное лицо, сурово сомкнутые уста, темно-огненные очи, тяжелая грива черно-багровых волос. Магнетическая фигура! Амфитеатр молчит, выжидает. Перед решением судьбы целой цивилизации негоже переговариваться незначительными словами.

Сейчас он начнет речь. Единое психополе Системы завибрировало, напряглось. В нем ощутилось появление мощного потенциала мысли. Но вдруг что-то произошло, Ариман промолчал. По психоканалу послышались слова Диспетчера Связи:

– К Тартару Конгресса прибыли Космократоры Многомерности. Они вернулись из экспедиции. Космическое Право требует их участия в Конгрессе.

Лицо Аримана потеплело, мягкая улыбка коснулась уст. Он поднял руку, поле Тартара разомкнулось. В амфитеатр вошла группа Космократоров. Присутствующие поднялись и радостно приветствовали путешественников Беспредельности.

Меркурий ощутил, как в груди его болезненно защемило. О радость, она вернулась! Она вернулась, а с нею и прошлое. Он думал, что все развеялось в бездне времени. А оно лишь затуманилось рутиною повседневности. Любимая, прекрасная, единственная!..

Семь Космократоров, а среди них – его первая любовь. Громовица! Пламенная девушка, не однажды возмущавшая Координационный Центр химеричными планами перестройки общества. Системы, человеческого естества. Ее всегда отсылали в периферийные секторы, поручали самые трудные задания – почти на пределе допустимого. Но Громовица непременно выполняла программу Координационного Центра, возвращалась в Систему и снова потрясала равновесие согласованной жизни ураганом парадоксальных идей.

Она училась вместе с Меркурием на третьем секторе. Долгие годы первых спиралей обучения сблизили их. Громовица одобряла юношеский выбор Меркурия-стать Космоследователем: овладеть сущностью Космического Права, анализировать течение общественных и естественных событий, отыскивать нарушения Эволюционных Законов и помогать родной Системе устранять космические деформации, – что могло быть прекраснее? Громовица обещала всегда быть с ним, не забывать детской клятвы верности. Как это у них было? "Во всех мирах, мыслимых и немыслимых состояниях, в Многомерности и вне ее, в мирах Множества и Единства – сердце мое с тобою, с тобою, с тобою. И ни предательство, ни преступления, ни другая любовь, ни иные времена и просторы, ни Бытие или Небытие не разорвут священной нити!" Волшебная клятва! Они произносили ее наедине, под звездным сиянием Вселенной. Как это было хорошо, несказанно прекрасно! Что же случилось потом? Что?..

Меркурий достиг задуманного, стал Космоследователем. Он проявил недюжинные способности, и его взяли в Координационный Центр. Сначала незначительные дела, затем – поважнее. Еще позже – личные задания Аримана. Уважение и честь. Он, Меркурий, не задумывался над некоторыми противоречиями между Правом и велениями Главного Координатора. Верил авторитету Аримана. Считал, что невозможно нескончаемую текучесть, динамику Бытия втиснуть в Право, сформулированное в слове и мысли. Именно поэтому реальность выявляла разнобой между замыслом, мечтой и осуществлением. В душе иногда вспыхивало предостережение, но оно угасало под прессом успокоительной логики: главная предпосылка законности – благое желание, обусловленное интересами Единства. Он верит Ариману – значит, все хорошо!

Так было вначале. Позже он стал сомневаться. А еще позже – снова встретился с Громовицей. Она входила в группу Космократоров Многомерности, которую возглавлял Горикорень – молодой, пылкий ученый, сторонник самых опасных экспериментов в Беспредельности. Группа Горикореня иногда исчезала из Системы Ара на десятки циклов, а когда возвращалась – Ариман давал им новые задания. И так много раз.

Так вот... Встреча с Громовицей. Она была неумолима. Вспомнила детские клятвы, мечты юности.

– Ты превратился в марионетку, Меркурий, – с жалостью прошептала тогда девушка. – Ты теряешь индивидуальность.

– Ты не любишь меня, – горько сказал Меркурий.

– Любовь возносит. Неужели ты не понимаешь? Я вижу твою беду, я хочу помочь тебе. Ты уснул.

– Я увлечен работой, не имею покоя. О каком сне ты говоришь?

– О духовном сне. Ты не сомневаешься в себе, в Аримане. Там, где отсутствует сомнение, – там упадок!

– А уверенность? – пораженно спросил Меркурий. – Неужто уверенный в себе и своих силах искатель устремляется к упадку?

– Уверенность не исключает сомнений, – возразила Громовица. – Уверенность – это не универсальное решение той или иной проблемы. Уверенность – лишь вера в смысл Бытия, в целесообразность существования и поиска. Но сомнение – это выбор оптимального пути. А ты не ищешь, ты положился на авторитет старшего.

Они расстались с горечью в сердцах. А затем девушка снова исчезла. Меркурий узнал, что Группа Многомерности оставила Систему Ара для чрезвычайно важного эксперимента, предложенного самим Ариманом. И вот теперь они вернулись...

Впереди Горикорень и Громовица. За ними – Владисвет, Сократ, Чайка, Юлиана, Инесса. Четыре девушки и трое юношей. Голубая ткань плотно облегает прекрасные тела, на груди сияют золотые спирали – символы Беспредельности, волосы мужчин волнами ниспадают на плечи, у девушек – стянуты в тугие узлы. Меркурий мгновенно сравнил Аримана с прибывшими, и красота Координатора потускнела перед гармонией и простотою Космократоров. Почему? Где причина? Ведь большинство из них внешне менее совершенны, нежели Ариман! Но есть неуловимое отличие, проистекающее, видимо, от внутреннего мира этих людей.

Громовица метнула взгляд поверх рядов Мыслителей. Ее голубые глаза коснулись Меркурия, потемнели. Радуется или нет? Радуется или нет? Все пытался войти с нею в контакт по личному психокоду, но девушка молчала. Безмолвствует пространство, только чувствуется грозовое трепетание ее души. С чем они пришли сюда, на Конгресс, какие открытия принесли Системе?

Сурово сомкнуты уста Громовицы, длинные ресницы опущены. Космократоры сели, только Горикорень ожидает чего-то. Встряхнув белыми кудрями, он взглянул на Аримана. Зал замер.

– Эксперимент проведен? – зычно спросил Главный Координатор:

– Да! – ответил Горикорень.

– Успехи?

– Есть.

– Я рад. Доложишь потом, – приветливо молвил Ариман.

Он окинул взглядом аудиторию.

– Братья! Наш Конгресс ограничен мизерным количеством участников. Вы знаете – почему Проблемы острые, опасные. Широкое обсуждение вызовет нежелательные последствия. Возвращение Группы Многомерности – кстати. Сегодня я предложу вам радикальный эксперимент. Несколько слов по существу. Позже – слово специалистам.

Первое: всем ведомо о кризисе Системы. Мы можем многое, мы можем почти все. И мы – бессильны. Ни творение солнц и галактик, ни путешествия в иномерность, ни перестройка Системы, ни изощренные наслаждения – ничто не спасет нас от спада психопотенции. Кольцо замкнулось, мы исчерпали все возможности, заложенные в нашем естестве. Необходимы принципиально новые пути поиска, отличные от всех предыдущих. Ясно, что решение должно быть парадоксально. Тривиальные проекты не помогут. Кто желает высказаться?

– Я, – сказал Дион, координатор третьего сектора. – Спад психопотенции объясняется просто. Мы уравняли возможности всех индивидов. Все достижимо. Все есть. Могучая лавина технических посредников выполняет любое самое банальное желание. Дух уснул, для него нет сферы борения и преодоления...

– Что предлагаешь? – спросил Ариман.

– Возвращение первобытных циклов через инверсию времени.

Амфитеатр вздохнул, послышались восклицания протеста.

– Что это принесет для решения кризиса? – возвысил голос Ариман.

– Возрождение психопотенции. Пусть даже на примитивной основе. Радость первобытного мироощущения. Мы снова будем постепенно проходить исчерпанные раньше циклы, радуясь их новизне и стихийности.

– И вновь – замкнутое кольцо! – иронически подхватил Главный Координатор, сверкнув огненными очами. – Знаю: много детей стремится вернуться к первобытности и даже к эпохе дикарства. Спросите Космоследователя Меркурия – у него достаточно примеров. Но ведь это не решение. Это – паллиатив. Негоже нам забавляться исчерпанными циклами. Кто еще?

– Я, – молвила Селена, учительница Высшего Цикла Главного Сектора. – Надо искать выход в Многомерности. Сформировать сублимированный организм, более динамичный и пластичный, дающий новые перспективы познания и ощущения. Известно, что каждая эволюционная ступень, которой мы овладевали, расширяла восприятие до чудесных возможностей. Почему Координационный Центр не учитывает этого вектора?

– Учитывает! – возразил Ариман. – Мы размышляли и экспериментировали. Материя имеет барьер изменчивости. Мы исчерпали семеричную октаву. Мы замкнули Вселенский Цикл. Квантовый характер Пространства-Времени не позволяет нам построить восьмую ступень Бытия. Ее практически нет. Мир форм не может переступить предел семеричного аккорда Великой Матери. Играть без музыкального инструмента – вот что ты предлагаешь, милая Селена. Разве это возможно?

– Возможно, – воскликнул Горикорень, взорвав напряженное молчание, воцарившееся после тревожного вопроса Аримана.

– Ты так считаешь? – удивился Главный Координатор.

– Уверен.

– Но ведь это абсурд!

– Отнюдь, это истина!

– Хорошо, хорошо! Ты еще выскажешься. Селена, ты окончила?

– Да, – печально отозвалась Селена, садясь на свое место. – Вероятно, ты прав, Ариман. Горикорень, конечно, неисправимый мечтатель, мы все знаем это. Он духовно поддержал меня, но реальное решение – это нечто другое...

– Я выступлю позже, – сурово отпарировал Горикорень. – Продолжай прения, Ариман!

– Отлично. Кто еще?

– Я, – отозвался Боритор, старейший ученый Системы, аскетичный, высокий, невозмутимый. Он постоял немного молча, пожевал губами, будто пробовал на вкус те фразы, что рождались в его уме.

– Хочу со всею ответственностью заявить, что вы, дорогие братья, ведете бесплодную дискуссию. Ничего Конгресс не решит. Любые проекты и решения бессильны остановить старение Системы. То, что началось, должно умереть. Мы остановили физическую смерть Человека, но Природа отомстила нам. Нельзя нарушать равновесие. Упадок психики – закономерное явление, плод нашей гордыни, бессмысленного вмешательства в слаженный ход естественных процессов. Она – Великая Матерь – родила нас в ритме вселенской симфонии, как органичный аккорд Мелодии Космоса. Так было до тех пор, пока мы не овладели собственной эволюцией. Позже, выйдя из-под власти ее законов, мы начали провозглашать свои, не согласовав их с велением Космического Права. Независимого мира создать мы не смогли, а нарушенная мелодика Матери стала причиной упадка.

– Что же ты предлагаешь, Боритор? – насмешливо спросил Ариман. – Тоже возвращение к первобытности?

– Еще дальше, – отрезал Боритор. – К первобытной тишине. К Великому Молчанию. К Небытию.

Меркурий насторожился. Что он говорит? Те же слова, что только что произнесла девушка-самоубийца. Вирусы психического разлада летят в пространстве, они уже поражают мудрых и древних ученых.

– Поясни свою мысль, Боритор, – сдержанно молвил Ариман.

– Я предлагаю аннигилировать Систему. Перевести ее в. состояние вакуума, трансформировать в мощный виртуальный квант. Я убежден, что наши космические предшественники уже не однажды поступали так. Догадываюсь, что Взрыв Первояйца-Атома, о котором толкуют теоретики, порожден такой добровольной трансмутацией наших Прародителей, которые поняли необходимость перепрограммирования. Запустить двигатель принципиально иной эволюции – это чудесно. Ты хотел, Ариман, парадоксального решения? Я тебе предлагаю такое решение! Вы все знаете, что это осуществимо, проект реален!

Волна гнева и хохота отразилась от незримых стен Тартара. Ариман властным жестом успокоил собравшихся.

– А дальше? – сурово спросил он.

– Дальше – пускай Природа-Матерь действует стихийно, по собственным законам. Она вновь сформирует миры, планеты, галактики, звезды. А быть может, что-то иное, неведомое. Да и какое все это имеет значение? Мы избавимся от болезненных проблем, а новые миры, где возникнет молодая жизнь, уже не станут размышлять над смыслом Бытия. Они будут жить. Просто жить, как жили далекие наши предки...

– Но ведь когда-нибудь снова настанет кризис? – спросил Ариман.

– Да, но это будет уже не наш кризис...

– Абсурд, – грозно сказал Главный Координатор. – Извините, но нельзя же серьезно обсуждать проекты массового самоуничтожения! Достаточно! Теперь скажу я. Главный Координационный Центр подготовил парадоксальное решение, вытекающее из ситуации. Мы исходили из таких предпосылок: сохранить современные достижения и найти новый потенциал для угасающей психики. Предлагаю: создать Новый Мир в первой ступени Бытия, в Трехмерной Беспредельности. Основа программы – наш собственный космический код, базирующийся на антропном принципе. Разница: наш мир развивался спонтанно, созданный нами мир будет под присмотром. Слышу вопрос: какая цель? Отвечаю: целенаправленная эволюция, ведущая к появлению мыслящих существ по нашему образу и подобию. Нам необходима буйная психическая стихия. С противоречиями, с поисками, революциями, вознесениями и упадками, с мощным сексом, о котором мы ведаем только из исторической хроники, с предательством, со стремлением в небывалое. Это, как я уже заметил, будет наша имманентная модель. Мы сможем незаметно вмешиваться в течение событий, ставить множество экспериментов. И главное – мы используем их психодинамику и энергию для пробуждения, для активизации собственной. Чтобы изменить сонную жизнь, прозябание Системы, чтобы вдохнуть в нее новые силы, нужен могучий уровень потенциала.

С места вскочила Громовица. Меркурий ощутил, как холодок ползет у него за спиною. Сейчас что-то должно произойти. Девушка похожа на древнего яростного орла. Глаза пылают, рука простерта к Ариману.

– Преступление! – воскликнула она. – Преступление и позор! То, что мы слышим, недостойно мыслящего существа. И это говорит Главный Координатор Системы, завершающей семеричный Цикл Бытия? Слушайте, Космократоры, слушайте, Демиурги! Неужели у вас поднимется рука творить миры для паразитной цели? Неужели ваша психика настолько деградировала, чтобы спокойно принять каннибальский проект, достойный разве что первобытных существ?!

Амфитеатр молчал. Ариман усмехался – саркастично, тонко.

– Аффект! – спокойно парировал он. – Я понимаю тебя, Громовица! Это твой давний недостаток – кричать, не подумав. А если хорошо помыслишь – уразумеешь преимущества нашего проекта. Где ты видишь преступление, в чем? Никакого насилия, никакого нарушения космической этики. Мы дадим жизнь мириадам новых существ, подарим им самосознание, радость мироощущения...

– Ты жаждешь, Ариман, – с болью ответила Громовица, – ты стремишься решить проблему нашего упадка рабскою силой иной эволюции?..

– Созданной нами, – заметил Ариман.

– Какая разница? – спросила она. – Мы ответственны за каждый свой шаг. Создав мыслящее существо, мы не имеем права влиять на его свободу.

– Мы и не будем влиять на эту так называемую "волю" открыто. Все останется в незримости. Существа об этом ничего не узнают.

– Еще хуже! Тайное преступление.

– Достаточно! – поднял голос Ариман, и зловещие огоньки вспыхнули в его глазах. – Ты внесла дисгармонию в работу Конгресса. Достаточно нам своих проблем. Моделирование Нового Мира решит множество загадок. Проект одобрен Координационным Центром. Его практически подготовили для немедленного осуществления. Речь идет о некоторых уточнениях...

– И вас не интересуют альтернативные возможности? – поразилась Громовица.

– Где они? – небрежно спросил Ариман. – Пустые разговоры. Детские прожекты...

– Ты – деспотичен, Ариман. Ты забыл о Хартии Космоса. Единство разве предусматривает подчинение всех воле одного?

– Я это учил в школе первого цикла, – насмешливо ответил Ариман. – Это было тысяча шестьсот циклов назад...

– Тем хуже для тебя. Ты пренебрег Хартией...

– Ты хотела напомнить мне о демократизме заветов наших предков? – с раздражением спросил Ариман. – Хартия – не канон. В наших руках – судьба Системы, судьба миллиардов. И потом – зачем ты здесь, Громовица? Горикорень! В твоей группе – своеволие. Разве для этого мы собрались?! Где результаты эксперимента? Я ожидаю доклада. Отчитайся перед Конгрессом.

Горикорень дал знак Громовице. Она неохотно села. Тогда руководитель Группы Многомерности медленно двинулся к центру амфитеатра. Остановился рядом с Ариманом. Пристально взглянул в глаза Главного Координатора. Затем обратился к Конгрессу.

– Центр познакомил нашу группу с проектом две спирали назад. Было велено провести эксперимент по созданию трехмерного мира в ограниченных масштабах с ускоренным течением времени. Мы улетели в избранный участок Пространства-Времени, но моделирование не провели.

– Как? – вздрогнул Ариман. – Перед этим ты сказал ложь?

– Я сказал правду.

– Эксперимент проведен. Эксперимент не проведен. Что за дикий алогизм? Ты решил заняться на Конгрессе софистикой?

– Нет! – твердо молвил Горикорень, не обращая внимания на гнев Аримана. – Эксперимента в Пространстве-Времени мы не проводили, но смоделировали его в психополе...

– Зачем? – воскликнул Главный Координатор.

– Чтобы знать последствия.

– И что же?

– Проект преступен, – холодно ответил Горикорень. – Громовица высказала нашу общую мысль.

– Это так! – дружно поднялись со своих мест шесть Космократоров.

Ариман нахмурился.

– Я вижу, вы пришли сюда с провокационной целью...

– Мы пришли для выяснения Истины, – возразил с достоинством Горикорень. – Психомодель подтвердила догадку, что искусственно созданный мир будет противоречив и хаотичен. К стихийным противоречиям добавятся противоречия нашего Собственного разума. Ведь творение и творцы – нераздельны. Мы создадим космическую темницу, трехмерное инферно. А поскольку существа того мира будут отчуждены от нас, то безвыходность нашей психики, наше бессилие, сомнения, наши проблемы станут их горем, их мукою. Они будут нести кару за чужое преступление. Я уже не упоминаю о том, что мы имеем намерение обкрадывать их психически. Это вообще выходит за пределы тысячелетней традиции Системы Ара. Я отмечаю деградацию руководящих членов Координационного Центра. Мы решительно предлагаем Конгрессу пересмотреть состав органов Управления.

Присутствующие безмолвствовали. Не смотрели друг другу в глаза. Плыла тяжелая тишина. Приближалась гроза. Ариман могучим усилием воли сдержался от взрыва. Сухо спросил:

– Альтернатива?

– Предложим альтернативу, – грустно улыбнулся Горикорень. – Мы долго размышляли над кризисом нашего человечества. Это – закономерная ступень. После нее или новое вознесение, или гибель.

– И ваша группа видит выход вне осуществления моего проекта? – настороженно спросил Ариман.

– Да.

– Объясни.

– Скажу. Это единственная возможность, но она всеобъемлюща. Она не деспотична, а эволюционна. Она тяжела, но перспективна. В чем корень нашего кризиса? В ограниченности индивида. Он искра Беспредельности, но не Беспредельность. Он – волна в Океане, но не Океан. Итак, практически он – ничто перед бездною Несказанного. Почему же мы удивляемся обесцениванию смысла Бытия? Индивид ограничен набором дискретных чувств и лишен возможности познавать мир в его глубинной динамике. Форма более не принимает новой сути. Итак, надо устранить тиранию формы...

– Как? – остро спросил Ариман.

– Экстериоризация сознания. Эксперименты по выходу из тела, по созданию динамического двойника в ноосфере. А далее – объединение индивидуального сознания с Информсферой Беспредельности...

– И таким образом – потеря личности?!

– Нет, завоевание бесконечности!

– Растворение себя в океане безликости, – желчно промолвил Ариман.

– Вот чего ты боишься! – насмешливо сказал Горикорень. – Разве может потерять себя частица, приобщаясь к Целому?

– Кто имеет личность – тот не потеряет ее! – воскликнула Громовица, поднимая руку.

– Личность приобретет небывалые возможности, – добавил Горикорень. – Вместо одного мозга – коллективная информация Безмерности, вместо одного сердца – Единое Сердце Вселенной, вместо одного-двух друзей – вся многоликая динамика психической жизни мириадов миров. Проводя эксперимент, мы услышали могучий призыв Многомерности – восстать против Времени, овладеть Вечностью. Опасности? Они есть. Но цель – волшебна! Братья! Сравнивайте: создание иного мира и подчинение его своей воле с преступной целью или объединение собственной психики с Космическим Океаном? Выбирайте!

– Выбора нет! – грозно возразил Ариман. – Закон суров. Мы вынуждены ему подчиниться. Группа Космократоров Многомерности не выполнила приказа Центра, своевольно изменила условия эксперимента. Они подлежат суду.

– Не бывать этому! – закричали Космократоры.

Амфитеатр недовольно зашумел. Ариман стоял насупив брови.

– Полномочия последнего решения у меня, – властно отчеканил он. – Беру всю ответственность на себя. Эксперимент по созданию Трехмерного Мира начнем немедленно. Космократоры и Демиурги отобраны. Группа Многомерности от участия в творении устраняется. Она будет заключена в Тартаре до особого распоряжения!

Меркурий ужаснулся. Что он сказал? Как он посмел? Заключить в Тартар лучших Космократоров Системы?! Позор и беда! Это будет иметь самые ужасающие последствия.

– Ты применишь против нас силу? – гневно спросил Горикорень. – Или считаешь, что мы пойдем в Тартар добровольно?

– Лучше было бы добровольно!

– Не дождешься! – звонко воскликнула Громовица. – Мы не марионетки и, надеюсь, такими не станем! Иди, бери нас, веди в Тартар!

Пораженные члены Конгресса не успели вымолвить и слова, как раздвинулось поле Тартара и в амфитеатр ворвались колонны Сторуких. Они окружили помещение. Семеро устремились над головами Мыслителей к центру.

– Предательство! – крикнула Громовица. – Члены Конгресса! Что же вы молчите?

– Предательство! – загрохотали Космократоры. – Сообщите жителям Системы!

– Телепатическое поле изолировано! – твердо сказал Ариман. – Взять их!

Сторукие опутали Космократоров щупальцами, подняли в воздух и понесли. Меркурий видел в последний раз глаза Громовицы, глаза любимой. Они пылали возмущением и презрением.

Меркурий застонал и... пробудился. Собственно, пробудился Григор Бова в квартире на Андреевском узвозе...



В дверь постучали. Хозяйка добивалась:

– Может, тебе завтрачек приготовить? Уже девятый час...

Григор вскочил с кровати, еще не в состоянии разобраться, что и к чему. Где он? Что с ним? Ара, Земля... Все смешалось. Что за призраки? Галя... Галя Куренная! Вот кого напоминает Громовица. Но ведь Галя здесь, на Земле. И она будет ждать его на набережной, возле пристани. В десять утра. Сон? Какой же сон, если он продолжался после того, как он проснулся? Да еще так логично, последовательно. Эх, если бы еще немного. Узнать о судьбе Космократоров. Неужели они не победят Аримана? Неужто погибнут?

Григор быстренько облился холодной водой под душем, вытерся рушником. Прочь призраки! Сегодня встреча с нею...



Галя стояла, облокотившись на бетонный парапет, и смотрела на желтоватые воды реки. На ней был короткий синий плащ, черные чулки, простенькие босоножки. Расшитая лента перехватывала охапку волос, ниспадающих на спину.

Бова остановился шагов за десять от нее. Сейчас... вот сейчас он подойдет, заглянет в ясные глаза. И она поведет его. Куда? Куда пожелает. На край света, или в миры химер, или в царство снов. Все равно, лишь бы с нею.

Она ощутила его взгляд, обернулась. Ласково улыбнулась. Протянула руку. Он коснулся горячей ладони. Тихо спросил:

– Как отдохнули?

– Я не спала...

– Почему?

– Не смогла уснуть. А вы?

– Я спал. Как медведь, – виновато сказал Григор. – И приснился мне странный сон. Это уже вторично...

– Ой, правда? – воскликнула Галя. – Вы расскажете мне? Я очень люблю слушать сны. Только чтоб необычные...

– Да уж более необычный сон трудно и придумать, – вздохнул парень. – Целая эпопея...

– Чудесно, – обрадовалась она. – Рассказывайте...

– Быть может, не здесь? Где-нибудь на природе.

– А куда мы пойдем?

– Куда хотите. Можно на луга. Теплоходом, а?

– Согласна.

– Тогда на юг. Куда-нибудь под Вишенки...

Григор взял билеты на местный теплоход. Они заняли место на носу судна. С Днепра дышал прохладный ветер, люди жались ближе к буфету, под укрытие, или шли в каюты. Рядом примостился пожилой седоусый рыбак в брезентовой робе с удочками и юная девчонка в стареньком плаще. Она дрожала от холода, но храбро стояла на ветру, мечтательно глядела вперед.

Плескались весенние волны, проплывали мосты, мерцало на киевских горах зеленое марево. Григор зачарованно смотрел на Галю. И это будто сон... Сон? Может быть, все в мире сон? Гребни волн на поверхности океана жизни... Гребни снов... Проснешься, плачешь за прошлым сном, ныряешь в иной... И так без конца, и так без начала. Погоди же, волшебное видение, не исчезай!

Галя склонилась через борт, засмотрелась на пену перед носом теплохода, тихо, почти шепотом, продекламировала:

Снова томленье. Призраки снова.
Искры на волнах реки.
Очарованье, магия слова.
Прикосновенье руки.

Ласка судьбы? Или тайное лихо?
Миг?
         Иль полет навсегда?
Только что штиль – и внезапные вихри...
Что? И откуда? Куда?

Призраки детства будто преданье.
Что-то в душе расцвело.
Пеплом столетий сердца рыданье
Уж навсегда замело.

Может, воскреснет? Может, растает
Лед равнодушия вновь?
Вечера луч? Или буйство рассвета?
Зло?
         Иль любовь?

– Откуда это? – тихо спросил Григор.

– Ночью пришло. Записала...

– Почему печаль?

– Не знаю. Печаль... и надежда. Странно – правда? Словно крыло счастья взмахнуло...

– Вы сказали – "счастья", Галя? – вспыхнул Григор.

– Да, Григор, – ясно взглянула ему в глаза девушка, – Это так, но откуда же грусть? И тревога? И боль... Какое-то предчувствие.

– Быть может, это прошлое?

– Что?

– Я говорю – быть может, в прошлом у вас что-то случилось?

– Случилось, – тяжело вздохнула она.

– Вот оно и напоминает.

– Не знаю. Мое сердце... словно льдинка теперь...

– Галя! Нельзя же так...

– Как?

– Вечный трагизм. Откройте мне свое горе. Мы ведь теперь друзья. А с друзьями – все пополам.

– Слова, – сказала Галя. – Наивные мечты. Даже ближайший друг не возьмет на себя чужое горе...

– Чужое? А если оно станет не чужим?

– Не знаю. Не уверена. – Расскажите.

– О чем? Дело не в событиях. События обычные, банальные. Была семья. Отец, мать. Веселое детство, мечты, увлечения. Верилось в самое святое, воображалось самое романтичное. Затем отец исчез...

– Исчез? – настороженно спросил Григор. – Как исчез? Куда?

– Неведомо куда. Поехал на охоту. И не вернулся. А позже его обвинили в хищении. Нас выселили из квартиры. Те самые люди, что клялись в дружбе, что улыбались – о, гадость! – те же самые позже не подавали руки, не здоровались. Мама не выдержала такой перемены, она слишком верила в несокрушимость отцовского авторитета, в свою вечную обеспеченность. Химера. Позже я поняла, что все было иллюзией. Мама умерла. Инфаркт. А я... Даже в интернате – дочь вора, преступника! Позже – меня допрашивали. Где отец? Куда исчез? Я клялась, что ничего не знаю, я плакала, просила... Я хотела, чтобы они разыскали его, ведь я сирота... А они – не верили. Никто не верил. Закрывались двери доверия, дружбы, надежды. Мрак в душе. А тут вы...

– Я, – машинально повторил Григор, пожимая руку девушки.

– Вы. И новая надежда. Я страшно боялась, чтобы снова не вернулось прошлое. Во мне прочно поселилось неверие. Я невзлюбила мир. За что мне его любить? Знаю: есть хорошие люди; Но они – как абстракция. А так хочется тепла, надежды, ласки. Григор, помните, мы шутили о Шерлоке? Станьте криминалистом, разгадайте мою загадку.

Григор вспыхнул от неожиданности. Боже, какая абсурдная ситуация! Вот и пришел час. Надо лгать или говорить правду. Ложь – подлость. А правда – снова удар для нее.

Он пересел вперед, чтобы закрыть девушку от ветра, заботливо молвил:

– Вам холодно? Позвольте, я укрою вас плащом.

– Спасибо, – просто сказала она. – Мне хорошо...

Юная соседка с завистью взглянула на Галю, вздохнула и ушла вниз. Только старый рыбак равнодушно курил самокрутку, сплевывая.

– Я непременно сделаю то, о чем вы говорите, – прошептал Григор. – И не когда-то... а теперь...

– Теперь? – удивилась Галя.

– Теперь. Я познакомлюсь с делом вашего отца, попрошу, чтобы мне дали разрешение на расследование, на поиски...

– Разве так можно?

– Можно. Меня тоже заинтересовало это дело. Тайна. Человек исчез, будто сквозь землю провалился. Никаких следов. Или его украли, или...

– Украли? – пожала плечами Галя. – Зачем?

– Может, разведка?

– Ну что вы? Кому он нужен?

– Во всяком случае, я возьмусь за это дело. Обещаю вам...

Девушка пожала ему руку, благодарно взглянула в глаза. Григор облегченно вздохнул. Пронесло. И даже наведены какие-то мостики. Теперь уже можно меньше врать. Если она и узнает о его участии в поиске, то ведь это по ее просьбе. И все же – мистификация! Нет ясности, открытости между ними...

Теплоход причалил к песчаному островку. Среди кучки высоких плакучих ив стоял домик бакенщика, краснели свежеокрашенные бакены. На борт взошла бабуся – вероятно, жена бакенщика, который стоял на берегу и кричал:

– Смотри же не забудь бутылочку! Бутылочку! И динатурату на ноги! Слышь?!

Капитан засмеялся, выглянул в окошко.

– Что, старик, ревматизм замучил?

– Эге ж, – приветливо ответил бакенщик, подергивая седым усом. – Заедает, проклятый. А врежешь стаканчик – отойдет немного!

– Так вы не для растирания? – удивился капитан.

– А какой же дурень растирает? – в свою очередь удивился старик. – Нутро продезинфи-ци-ро-вать – это дело! А выливать на себя? Нет, это не-рен-та-бельно! – нараспев протянул он. – О!

Пассажиры смеялись. Григор вопросительно взглянул на девушку.

– Быть может, сойдем здесь? Погуляем. Будет возвращаться теплоход – уедем назад.

– Хорошо, – согласилась Галя.

– Я куплю что-нибудь в буфете, – обрадовался Григор. – А вы сходите на берег. Капитан, минуточку обождите, мы сойдем. На обратном пути подберете нас.

– Причалим! – заговорщически подмигнул капитан. – Гляди же, парень, не зевай!

Галя покраснела, метнулась к трапу, перебралась на песчаный берег. Григор тем временем купил в буфете бутылку шампанского, буханку хлеба и кольцо колбасы. Завернул все это в грубую бумагу. Затем присоединился к Гале. Теплоход просигналил, уплыл.

Бакенщик заинтересованно рассматривал неожиданных гостей. Хитрые глазки из-под седых косматых бровей смотрели остро и насмешливо.

– Ну, здравствуйте! Чего это вас принесло сюда?

– Погулять, – миролюбиво ответил Григор. – Очень красивый островок.

– Эге, – согласился дед, почесывая пятерней всклокоченные волосы. – Островок чистый. Не загаженный. Не то что там, поближе к городу. Гуляйте, я не возражаю. А кто такие будете?

– Студенты, – сказал Григор. – Вот она – будущий врач.

– Ага. Это хорошо, – одобрительно отозвался дед. – Больных много. Есть кого лечить. Хорошую профессию, дочка, выбрала. Вот меня, к примеру, чиряки заели. Выведу одного – другой садится! Иногда такое на шее нагромоздится – голову не повернешь. Чем, как ты думаешь, можно вывести?

– Трудно сразу так сказать, – несмело ответила девушка. – Еда у вас, вероятно, однообразная. Вечные простуды. Витаминов не хватает. Да еще, наверное, выпиваете...

– Бывает, – улыбнулся дед. – Без этого нельзя. У нас такая работа. Не выпьешь – пропал. А вы – не хотите ли по рюмашечке? У меня чекушечка осталась.

– Ну что вы, дед, – смутился Григор. – Не надо.

– Я от всего сердца. Мне баба еще привезет. Много я не потребляю, а сто, сто пятьдесят иногда пропускаю. Замерзнешь, как собака, на воде, дернешь стаканчик – будто в рай попадешь!

Григор переглянулся с Галей, оба засмеялись.

– Ну что, – отозвался Григор, – поддержим кампанию деду? У нас есть бутылочка шампанского.

– Шампанское – это ситро! Но и шампанское пойдет! – одобрил дед. – Рыбкой вяленой угощу. Сам ловил, баба вялила. Сытая рыбка, вкусная. А зовут меня Харитоном. Харитон Сергеевич Бубон. Что – смешная фамилия? Это моего деда так дразнили. Много любил болтать, царство ему небесное. Вот на улице и дразнили Бубоном. Дед молол языком, я молчу, а прозвище все равно осталось. Ну ничего, пусть и горшком прозывают, лишь бы в печи не сидеть. Ну как, голубочка-королевна, в кумпанию пристанешь? Вы панские, не привыкли к простому люду, может, и побрезгуете простым дедом...

– Ну что вы! – растерялась Галя. – Мы с радостью...

– А коли с радостью, то прошу, – гостеприимно указал старик в направлении домика. – Там уютно. А солнышко согреет землю, тогда погуляете. Дело молодое... Хе-хе...

Двинулись от берега. Девственный песок пел под ногами. Дед поспешил к своей обители, открыл дверь, согнувшись, зашел в комнату.

. – Мне еще никогда не было так хорошо, – прошептала Галя.

– И мне, – откликнулся Григор. – Просто и любо.

Они переступили порог. Железная кровать, застланная серым одеялом, стол, несколько стульев. В печке весело пылал огонь. На стене с плаката улыбались космонавты. На другом плакате – полнолицая доярка в белом халате обнимала теленка. Внизу текст: "Я надоила по четыре тысячи литров молока от коровы. А ты?"

Григор улыбнулся. Дед перехватил его взгляд, довольно кашлянул.

– Веселая картинка. Славная молодушка. Если нет бабы – мне скучно. Так я смотрю на плакат, вспоминаю молодость. Моя баба – когда была девкою – точная копия! Идет, бывало, – земля дрожит! А теперь девки пошли мелкие, сухоребрые, никудышные. И взяться не за что.

Галя засмеялась. Григор смутился. Дед хозяйничал возле шкафчика с посудой.

– А что – разве не правда? Ни косы, ни вида, ни одежды путной. Нацепляют на себя каких-то лохмотьев, будто нельзя купить порядочный кусок материи. Когда-то было! Корсетка бархатная, грудь как гора, сорочка вышита, юбка как парашют! Да еще венок! И некрасивая девка, а в такой одежде – хороша! Как весенний цветочек. Аж поцеловать хочется. А нынешние – господи боже ты мой! – щепки, противно взять, будто после тифа, стриженые, замученные, курят... Ты, дивчина, случайно не куришь?

– Что вы, что вы! – замахала руками Галя.

– Слава богу! Женщина, которая курит, уже не женщина, а... дымоход, жлукто для выварки. Знаешь, что такое жлукто? Забыли уже. Труба, выдолбленная из толстой ивы, в ней отзоливали белье... Прошу к столу, гости дорогие! Угощайтесь. Пейте свое шампанское, а я... Ху, пронеслось, аж до ног достало. Пейте, пейте! Так о чем я? Ага, о девчатах. Конечно, я не обо всех. Вот, к примеру, ты девка красивая. Чего там смущаться – хороша! Не хуже тех... прошлых. И лицом хороша, и есть на что поглядеть. Тонковата, но это ничего, мясо нарастет, если муж будет жалеть. Ты ж, парень, муж ей?

– Еще нет, – закашлялся от неожиданности Григор, избегая глядеть на Галю.

– Так будешь, – успокоил дед. – Пара славная. Так ты жалей ее, Потому что нет ничего лучше, нежели добрая и сердечная жена. Пока в ней сердце не отравленное, она тебе и опора, и. счастье, и... короче говоря, жена – это все. Вот моя баба... Если бы не она, я бы пропал. Пропал бы, как церковная мышь. А она меня держит на свете.

Галя с Григором выпили по бокалу шампанского, хмельная волна ударила в мозг. Они слушали бакенщика, разводившего свою философию, закусывали вяленою рыбкой, глядели друг другу в глаза. Не имело значения, о чем они беседовали, с кем. Они вместе, вокруг весна, ласковая улыбка неба. Сердце зовет, жаждет чего-то небывалого.

Прошел час... или два?

Дед вскинулся, взглянув на большие часы-ходики на стене.

– Ой, заговорился я с вами, а мне еще бакены красить да позже светить фонари. Гуляйте же на здоровье, извините, если что не так...

– Ой, спасибо, дедусь! Что вы? – счастливо отозвалась Галя. – Нам у вас чудесно!

– А коли так, то спасибо и вам, что утешили старика, я ведь тоже рад хорошим людям. Бывайте ж! Хотите, отдохните на кровати, а охота – гуляйте!

– Мы погуляем!

– Вот и отлично.

Они вышли из домика, двинулись к зарослям ив. Покачивалась земля, феерически сверкала гладь реки. Галя держалась за плечо Григора, тихонько смеялась.

– Ой, я совсем захмелела.

Она прижалась щекою к стволу ивы, обняла его. Закрыла глаза, словно прислушивалась к неслышному голосу.

– Странно.

– Что, Галя? – нежно спросил Григор.

– Счастье... Ради него люди воюют, страдают. Его ищут в путешествиях, в подвигах. Ради него запускают ракеты, строят машины, хлопочут о квартире. Быть может, это все химеры? Вот я теперь счастлива. Очень счастлива...

– Галя...

Погодите, я все скажу. Счастье – единственное мерило и критерий. Ради него мы стремимся куда-то в неоглядную, даль, в будущее. А оно не где-то, а здесь. Рядом с нами. Это волшебное, неповторимое мгновение... Сейчас, теперь... Как его сохранить? Быть может, дружинник Киевской Руси или Спартак были счастливее нас. Возможно, девушка-полтавка, ожидая казака из похода, была на сто голов выше нас в своем терпении, страдании и счастье. Она жила более полной жизнью, ощущала глубже, нежели мы. Мы слишком много хотим. И не достигаем желанного – и ощущаем себя несчастными. А счастье сидит в уголке, простое, незаметное, и просит, чтобы на него обратили внимание... Придите, наклонитесь, возьмите...

– Галя, как хорошо вы сказали...

– Правда? – засияла она, дотронувшись пальцем до его руки.

– Правда. Я тоже так ощущай. И снилось мне... что-то подобное... Но в иных масштабах...

– Вы же обещали рассказать? – напомнила она. – Я жду...

Он взял ее руки в свои, прижал к груди и начал рассказывать. Она зачарованно слушала. А когда Григор кончил, нетерпеливо воскликнула:

– Дальше, дальше!

– Что дальше?

– Что с ними случилось? С вами?

– Не знаю. Я проснулся...

– Надо знать, – взволнованно сказала она. – Это очень важно.

– Почему? – удивился Григор.

– Не знаю. Но ощущаю. Какая-то странная связь с нашей судьбою. Но откуда это у вас? Почему?

– Фантасмагория? – неуверенно произнес он.

– Такая четкая?

– Кто скажет? Быть может, это образы иного мира. Близкие мне психически. Академик Наан, эстонец, считает, что рядом с нами существует множество миров. Они для нас неощутимы, незримы, но они есть. Там кипит своя жизнь, свои конфликты и трагедии. Возможно, мой сон – эхо тех событий? И вообще – множество человеческих сновидений, отличных от земной реальности...

– Волшебная гипотеза, – прошептала Галя. – Я бы хотела, чтобы она была реальностью. Но ваш сон... Вы там ощущали себя криминалистом. Интересно – все же есть какое-то родства. А я... Меня вы там запомнили?

– Вы – это Громовица, – тихо сказал Григор. – Я это чувствовал.

– Почему же мы не вместе в том мире? – печально спросила девушка.

– Не знаю. Зато здесь... мы вместе.

– О, если бы так было всегда! – с мукою молвила она. – Я так ждала любви...

Он обнял ее, припал к губам – трепещущим, горячим. И стон, и смех, и клики журавлей в небе – все слилось в единую симфонию счастья. Не прошлое, не грядущее! Вечное мгновение. Неощутимое и единственно сущее. Сохранить его, задержать, сделать вечным!

Уходило безжалостное время. Григор выпивал слезы на глазах любимой, целовал прохладные пальцы. Солнце склонялось к горизонту, темнело, наливалось багрянцем...

Они попрощались с дедом, обещали навестить его. Обратным рейсом вернулись в Киев. Григор проводил Галю к улице Покрученной. Они еще долго стояли под ветвями каштана, любовались лунной феерией ночи.

– Пора, – наконец вздохнула Галя.

– Еще немного...

– Смешной, – погладив плечо Григора, прошептала девушка. – Хочу остаться наедине, хочу все пережить снова. Это – незабываемое.

– Когда снова увидимся?

– Когда хочешь. Хоть завтра.

– Но ведь ты на работе?

– Возьму отгул.

– Тогда завтра. Пойдем к моим друзьям. Будет интересная встреча. Диспут. Мы это назвали "Суд над богами". Оценка мировых религий. Будет бой. Придут атеисты, верующие, философы, кибернетики...

– Это что – для меня? – отстранилась девушка, остро взглянув на Григора. – Чтобы перевоспитать?

– Ну что ты! Это уже давно запланировано. Интересный эксперимент. Проблема Космического Права. Не пожалеешь, если придешь.

– Ну хорошо, – улыбнулась Галя. – Пойду. Лишь бы с тобою. Погоди, ненасытный. Ты зацелуешь меня... Прощай.

– До встречи. Завтра в пять вечера. Возле Владимира.

Заскрипела калитка. Залаял соседский пес. Вот и все. Нет ее. Только память сохраняется в сердце, как праздник, касание ее уст еще горит на его устах.

Григор вернулся домой где-то после полуночи. Дед Микита сидел на кровати, дымил трубкой, недовольно крутил головою.

– Парубкуешь, Григор? Гляди, чтобы тебя какая-нибудь жучка не поймала на крючок!

– Не поймает! – пообещал Григор, поспешая в свою комнату. – Моя девушка из сказки!

– Все они из сказки. Пока гуляют. А потом – драконами становятся. Вот как моя баба... Хе-хе...

Григор разделся, нырнул под одеяло, сладко смежил веки, чтобы вспомнить все, что произошло с ним сегодня. Чтобы снова и снова пережить волшебство первого объятия... Но вот подкрался поток инобытийных событий, образов, незаметно захватил в неумолимые щупальца, метнул Григора в простор, в стремительный вихрь нездешней жизни. И снова жил Бова в далеком мире, снова стал Меркурием, Космоследователем Системы Ара...



Прошло много циклов. Очень много.

Ариман выполнил свой космотворческий план. Демиурги и Космократоры запрограммировали эволюцию на выбранной для эксперимента планете в Трехмерной Беспредельности. Наступил решающий час. В Новом Мире появился человек.

Система напряженно ожидала: что случится? Кто прав – Ариман или Горикорень? Хоть Группа Многомерности и была изолирована в Тартаре, мир Ара знал о трагическом событии на Конгрессе. Распространялись тревожные слухи, люди ждали чрезвычайных событий.

Синоптики сообщили: психический потенциал Ары резко возрос. В естество арян вливались похищенные силы новорожденного мира. Ариман радовался, зная, что он связал свою судьбу с судьбой миллиардов жителей Системы и что они, пользуясь паразитическими дарами, тем самым разделяют ответственность за чудовищный акт узурпации. Его сторонники праздновали победу, но многие ученые Ары знали: бумеранг неминуем! Страх мешал им сказать правду Главному Координатору. Меркурий тяжело заболел. Психическая раздвоенность угнетала его. Прежняя верность Ариману и любовь к Громовице разрушали душу Космоследователя. Он сослался на усталость и уединился в далеком секторе. Отдыхал, размышлял, искал решения в сложнейшей ситуации. Кто прав? Ариман или Горикорень? Где истина? Благо родной Системы любой ценой или самоотречение во имя высших идеалов?

Но внезапно Меркурия вызвал Ариман. Приказ был суровый, однозначный: прибыть немедленно, причин для невыполнения веления не может быть! Космоследователь вылетел к Центральному Сектору. Ариман встретил его в шлюзе, чего никогда еще не было, увел к личному Микро-Тартару. Замкнув поле и оставшись с Меркурием наедине, он тревожно произнес:

– Случилось непредвиденное...

– Что же?

– Группа Многомерности исчезла.

– Откуда и куда? – растерянно спросил Меркурий.

– Откуда – ты знаешь, – раздраженно ответил Ариман, наполняясь гневом. – Из Тартара, где я велел их закрыть. А куда – об этом должен сказать нам Меркурий, Космоследователь Координационного Центра. То есть ты. Дело чрезвычайно серьезное.

– Они разомкнули Тартар? – удивился Меркурий. – Кто их допустил к Энергосистеме? Что говорят биостражи?

– В том-то и дело, что они ничего не говорят. Поле Тартара не нарушено. У Космократоров не было ни одного помощника-робота, ни одного прибора. За ними наблюдали психосиноптики. Их психопотенциал пребывал в пределах Тартара до того часа, пока биоревизоры не подняли тревогу. Когда Сторукие вошли в Тартар, Космократоров там уже не было.

– Быть может, самоуничтожение? – прошептал Меркурий, ощущая холодок от предчувствия чего-то неизбежного, чудовищного, трагичного. Вот она – новая ступень конфликта. Что теперь остановит самораспад Системы? Лучшие силы мира вступили в противоборство. Громовица, девочка моя, где теперь искать тебя? На каких тропинках Беспредельности?

– Самоуничтожение? – переспросил Ариман. – Нет, не думаю. Даже физическое самоуничтожение не может разрушить психопотенциал. Он остался бы в пределах Тартара. Ты же знаешь – ни один эрг энергии не может ускользнуть за спираль цикличного гравиополя. Контроль подтвердил: они ускользнули за пределы Тартара. Они пребывают неведомо где. Их не отметили ни на одном секторе Системы, локация пространства и времени не отметила полета их хроноинверсии...

– А телепатическое поле? – с надеждой спросил Меркурий.

– Тоже ничего. Словно они не мыслили. Это меня больше всего поражает

– Ариман, – взволнованно молвил Космоследователь. – А вдруг ты ошибся тогда?

– Когда? В чем? – напряженно переспросил Координатор.

– На конгрессе.

– Объясни свою мысль.

– Вдруг Горикорень был прав? И надо был прислушаться к мнению Космократоров?..

– И поставить под сомнение авторитет Центра? – зловеще произнес Ариман. – И отказаться от грандиозного эксперимента ради неведомо каких перспектив?

– Но ведь ты сам видишь... они знали нечто такое, чего не ведаем мы... Чего не знаешь ты...

– Тем хуже для них, – сухо возразил Ариман. – Они противопоставили себя всем жителям Системы. Я должен знать – где они и что делают. Пока столь мощная группа Космократоров находится вне контроля, нам угрожает опасность, которую невозможно определить. Забудь обо всем – реши эту загадку. В твоем распоряжении все возможности Системы: связь, энергия, контроль, архивы. Я жду!

– Но ведь...

– Что?

– Хотя бы намек. Что думаешь ты? Неужели у тебя нет подозрении?

– Есть одна догадка, – тяжело произнес Ариман. – Но уж слишком невероятная.

– Ты уже отбросил идею Горикореня, считая ее фантастичной и абсурдной, – резко ответил Меркурий. – Имеем теперь чудовищный узел, который придется распутывать мне. Прошу тебя – какая догадка?

– Тебе что-нибудь говорит прозвище – Звездный Корсар?

– Никогда не слыхал, – пожал плечами Меркурий. – Кто это?

– Персонаж древней легенды. Это из преданий первых космических циклов.

– Зачем нам эта легенда?

– Мне кажется, что она имеет прямую связь с актуальной ситуацией.

– Где можно ознакомиться с легендой?

– В секретном отделе Космического Фонда Системы.

– Вот как? Почему легенда... и вдруг – секретный отдел?

– Имя Звездного Корсара – табу. Издревле, испокон веков. Это – ядовитое зерно, которое теперь, в деятельности Космократоров, снова пускает ростки. Познакомься с легендой, подумай... и не медли! Космос не ждет.

– Сделаю все, что могу.

– И даже больше! – сурово отозвался Ариман. – Даже больше, нежели можешь.

Его огненные глаза гипнотизировали Меркурия, пронзали насквозь, требовали. Они насыщались демоническою силой, отнимали волю. Как всегда, Космоследователь еле выдержал взгляд Главного Координатора, поднял руку в прощальном приветствии.

...Перелетев на сектор Космического Фонда, Меркурий направился к Историческому Отделу в Секретном Тартаре. Личный психокод разомкнул гравиополе, и Космоследователь очутился в самом тайном уголке Системы. Сюда не мог попасть ни один из Космократоров Ары, никто из Координаторов, не говоря уже про обычных жителей планетарных секторов. Только Ариман мог знакомиться с материалами Секретного Тартара и его личные уполномоченные.

Меркурий не терял времени напрасно. Он быстро разыскал в кристаллотеке нужный код, и психостраж Тартара сообщил ему, где хранится запись Легенды о Корсаре.

И вот что открылось Космоследователю в пространственном объемном экране...