ОСТРОВ ГАРАНТИИ (часть 1)

Ваша оценка: Нет Средняя: 4 (1 голос)

1

 

Мы решили назвать ее "Лориаль". Откуда взялось это слово, трудно сказать. Есть в нем что-то ярко-зеленое, подсвеченное розовым, и даже Борька Лахов сказал: "Все в порядке".

А вообще это была моя идея, потому что у меня есть цветовой слух на слова. Любое слово я могу изобразить в виде абстрактной миниатюры шестидесяти шести цветов. Например, "идиот": это в синей протоплазме расплывается серый овал. Буква "И" темно-синего цвета, буква "О" - большой серебряный пузырек, он светится изнутри и дрожит. Или слово "циник" - цвета желтоватой бронзовой фольги.

Ночью иногда лежишь в постели, спать не хочется, вот и начинаешь с закрытыми глазами шептать себе разные слова. А в голове - золотые и зеленые точки, голубые мотыльки и трава. И вдруг градом, красные, как вишни, сыплются откуда-то сверху огни. Это я без особой на то причины вспомнил о Маринке. Почему Маринка - красный град, я не знаю. Вообще-то у нее розовое имя. Что в ней такого ярко-красного? Губы бледно-розовые, глаза серые... Впрочем, я не о том.

Мы сидели в мягких креслах с красной пушистой обивкой и молча страдали. Кресла были замечательные: низкие, удобные, овальной формы, с такой дыркой внизу. И, как пишут в фантастических романах, наши усталые мускулы утопали в мягком, эластичном ворсе материи.

И был у нас свободный день: не воскресенье, а именно свободный, он вышел нам в награду за кое-какие успехи на столярном фронте. Весь класс был в мастерской, а мы трое - дома. И оттого, что это случилось среди недели, когда все нормальные люди работают, у нас появилась потребность сбиться в кучу, что мы часам к одиннадцати на Борькиной квартире и сделали.

Окна были задернуты плотными коричневыми шторами, под боком шуршал магнитофон, а экран телекомбайна беззвучно мерцал голубым. Никаких передач в это время не было, просто нам было приятно сидеть в насыщенной электрическим треском тишине.

Мы горько пели. Сначала Борька исполнил соло "Босс нам отдал приказ лететь в Кейптаун...", и нам понравилось: уж очень одиноко было у нас на душе. Потом мы все втроем затянули "На корабле матросы ходят хмуро...", и нам понравилось тоже. Тогда мы вдохновились, включили магнитофон и спели на пленку "В таверне шум и гам и суета...". А это, как известно, есть вторая серия песни про Билля. Тут бедняга Билль наконец нашел этого негодяя боцмана и рассчитался с ним, как полагается.

К древним песням нас пристрастил Борька, а ему это пристрастие передалось от отца, который в молодости собирал для души городской фольклор. Качество записи у него было далеко не блестящее, исполнение тоже, у нас получалось намного лучше.

Записались мы, сели поближе и стали слушать свои мужественные голоса. Но тут нам помешали. Вошла тетя Дуня, пригорюнилась в дверях, слушала, слушала, а потом сказала:

- Господи, воют, как домовые...

- Шпионка, - убежденно сказал Борька, когда тетя Дуня ушла. - Ее здесь и оставили специально, чтобы за мной шпионить. Я бы и один прекрасно прожил.

- Далеко укатили твои? - спросил я.

- Да опять в Европу, - небрежно ответил Борька. - И кто их только туда пускает? Обещали "Панасоник" привезти - и фигу вам. Одним вот этим ящиком отделались.

- Как бы им старушка чего не написала... - осторожно сказал Шурик. - Ты с ней помягче как-нибудь.

- С кем, с теткой Дуней? Да она полуграмотная. Я за нее сам все письма пишу. Что хочу, то и сочиняю. Конечно, обострять не стоит, потому что она может и другого писаря найти. За неделю до письма начинаю на цыпочках ходить, чуть ли не сахарной пудрой посыпаюсь. Вот так и живем.

 

 

2

 

Борьке я не завидую. Почти полтора десятка лет живет человек и из них, считай, десять лет без родителей. Ездят и ездят.

Он их ждет, что бы там ни болтал. Тоскует. А они прилетят в отпуск, насорят упаковочной бумагой - и опять поминай как звали. Говорить по-русски совсем отучились. Люди добрые говорят "застежка-молния", а Борькина мама - "зиппер". Так их во дворе Зипперами и прозвали. Но скажи об этом Борьке - убьет. Сам про них иногда такое заворачивает - слушать тошно, а другим заикнуться не даст.

Зипперы считают, что они своему сыну ни в чем не отказывают. Я за марку Гоа откусил бы себе палец, у него их целый альбом: золотые, тисненые, с гербами. Откроет Боря альбом, посмотрит глупо - и закрывает опять. А ребята по всему городу гоняются за этими марками. По пять рублей за штуку платят, и я бы заплатил, честное слово, хотя знаю: попроси я - Борька отдаст мне пол-альбома за просто так. Ему очень хочется, чтобы я попросил. Но я ему этого удовольствия не доставлю. У этого человека брать ничего нельзя, он дарит - как покупает. Точнее, как откупается. И доволен, что дешево откупился.

Это как раз понятно: от него самого откупились. В шкафу у него, пересыпанные нафталином, висят костюмы на все времена года и на все его будущие вкусы и возрасты. "Вот как мы тебя любим, сыночек: сейчас, и через год, и даже в свое отсутствие". Борька сам говорит: "Взять бы в этом шкафу да среди тряпья и повеситься. Вот смеху будет!"

 

 

3

 

Вчера на уроке литературы заглянула к нам в класс Мантисса. Все поднялись, а она говорит:

- Лахов, Ильинский, Мокеев - на месте?

- Тут, - ответил за нас староста.

Мы с Борькой переглянулись: не иначе, как дознались, почему в физкультурном зале повесился скелет. Собственно, тащили его с третьего этажа не мы и дверь держали тоже не мы, этим занимался целый ряд товарищей, но не будешь же объяснять всем и каждому, что являешься лишь пассивным соучастником. На месте преступления нас не видели, но, вероятнее всего, нашли Борькину расческу, на которой выцарапан не только его телефон (это для застенчивых девочек), но и даты рождения и предполагаемой смерти.

- Задержитесь после уроков, будет откровенный разговор, - сказала Мантисса и, не посмотрев даже на Людмилу Евсеевну, ушла.

Люся, бедная, вся покраснела от горя, и ее белая блузочка стала ярко-розовой. Мантисса была с Люсей на ножах и не считала нужным это скрывать. Мантисса - наша классная дама. Если ты ей сразу не показался, она медленно и постепенно начинает тебя изводить. Не нотациями, нет, и не напоминаниями, во сколько рублей ежегодно мы обходимся государству. Мантисса изводит нас разговорами. Семь потов сойдет, когда начнут из тебя вытаскивать клещами твой личный ответ на какой-нибудь общий вопрос вроде: "Ну, так как же, а?" Ты сидишь и сыреешь и прячешь глаза, а Мантисса смотрит на тебя сквозь очки не мигая и добросовестно ждет ответа. Всего у нее в арсенале три степени разговоров: откровенный, начистоту и по душам. Разговор по душам кончается, как правило, вызовом родителей. Начистоту я уже разговаривал - после третьей двойки по английскому языку. Нам троим предстоял откровенный разговор: поскучнее, но тоже красиво.

- Ну что вы такое? - сказала нам Мантисса. - Смотрю на вас, смотрю и не могу понять: что вы из себя представляете? Мантисса сидела за учительским столом, и вид у нее был действительно сокрушенный: словно она и в самом деле недоумевала, размышляя на эту горькую тему. Под ее выразительным взглядом мы и сами казались себе какими-то угрюмыми межпланетными выродками.

- Мы просто люди, - мрачно сказал Борька, потому что Мантисса ждала ответа. Такой у нее был способ выматывать: ждать ответа там, где ответа не может быть.

- В школе просто людей не бывает, - возразила Мантисса. - Есть активисты, есть отличники, есть хорошисты и есть никчемные люди. Возьмем хотя бы вас, Ильинский Сергей. - Мантисса сняла очки и посмотрела на меня в упор. Без очков она выглядела куда моложе и симпатичнее. - Ну, что вы такое, а? Что вы даете классу?

Даже для спасения жизни я не смог .бы ответить на этот вопрос: я просто не понимал, к чему Мантисса клонит.

- Это надо у класса спросить... - буркнул Борька, но я ткнул его кулаком в бок, и он замолчал.

- Не нужны вы классу, Ильинский, - притворившись, что не слышала, ласково сказала Мантисса. - И Лахов не нужен, и без Мокеева, - она надела очки и уставилась на Шурика так, как будто видела его впервые, - и без Мокеева класс вполне обойдется. Хотите знать, почему?

Мы смотрели на нее исподлобья и молчали.

- Так хотите или вам все равно? - настаивала Мантисса.

Не дождавшись ответа, она вздохнула, полезла в портфель и принялась рыться в своих бумагах.

- Потому что вам не дорога честь коллектива.

Ну, уж тут-то мы совсем сникли. Такие фразы - как липучка для мух: прилипнешь к ним и будешь жужжать весь день, так и не сдвинувшись с места.

- Вы прекрасно знаете, что наш класс один из лучших в районе, - не прекращая своих поисков, озабоченно говорила Мантисса. - Мы не так уж далеки от того, чтобы стать самыми лучшими, то есть занять первое место по успеваемости, активности и дисциплине. С успеваемостью у вас пока все в порядке, и я рада, что вы не даете оступиться Мокееву. Дисциплина в последнее время тоже наладилась, - Мантисса испытующе взглянула на нас сквозь очки, и я подумал: неужели нашли-таки Борькину расческу? - а вот активность ваша... - С горестным вздохом Мантисса положила перед нами на первую парту раскрытую тетрадь: - Посмотрите сюда, здесь как на ладони ваше общественное лицо. Думается, комментарии излишни.

Общественное лицо представляло собой двойной листок в клетку, на котором по вертикали были написаны фамилии, а по горизонтали - виды выполняемых работ. Набор нагрузок был невелик: стенгазета "Родная школа", стенгазета "Наш класс", стенгазета "Крокодильчик", группа инструкторов, группа фотомонтажа и концертная бригада. Рядом с каждой фамилией в соответствующей графе стоял аккуратный крестик, иногда два крестика, реже три. Только наши фамилии оставались без крестиков, тут Мантисса была совершенно права.

- Теперь вы поняли, - помолчав, сказала Мантисса, - что коллектив не простит вам, если мы уступим первое место? В нашей школе у нас нет соперников, это правда...

Ну еще бы: Мантисса еще год назад разбросала по окрестностям всех наших двоечников и хулиганов. Трое в "Б", двое в "В", двое в "Г" и еще четверо перешли в другую школу.

- Но вот в двести девяносто второй "А" класс имеет стопроцентную, как и у нас, успеваемость. Так что нам по этому показателю их уже не обогнать.

"А может, попробуем?" - подумал я, но промолчал.

- Мы нащупали их слабое место, - с жаром продолжала Мантисса, - треть учеников у них совершенно не охвачена поручениями. А у нас, как видите, почти каждый второй несет по две, а то и три нагрузки. И только вы - как омертвевшая ткань на теле класса...

- Да ничего не омертвевшая! - обиделся Борька. - Подумаешь, дело какое! - Он притянул к себе тетрадь. - Мы хоть сейчас найдем себе нагрузку, если за этим дело стало.

Шурик подсел к нам за парту, и мы склонились над тетрадью. Перспективнее всего был хоркружок. В крайнем случае, там можно подвывать и без голоса. Но хоркружок был забит до отказа. Я никогда не думал, что у нас такой голосистый класс. Драмкружок не подходил: все роли в "Горе от ума" были уже разобраны, а затевать ради нас новый спектакль никто не станет. В стенгазете "Наш класс" трудилось семь человек - то есть каждый пятый, а поскольку рисовал и писал всю газету один Гугуев, нам было стыдно туда проситься. Газета "Крокодильчик", хотя в ней числилось пять сотрудников, существовала лишь в воображении Мантиссы, и виноваты в этом были косвенно мы: я предложил назвать наш сатирический листок "Розочкой", и Борька уже нарисовал шапку первого номера (ярко-красный злорадный цветок с длинными кривыми шипами), но Мантисса вмешалась и отменила название по причине его нездоровой сентиментальности. Поскольку Мантисса осталась непреклонной, класс обходится с тех пор без своего сатирического органа.

Группа фотомонтажа меня устраивала больше всего: работа тихая, сидячая, располагающая к размышлениям. Идея Мантиссы была подготовить монументальное полотно на тему "Широка страна моя родная". На каждое слово - картинка. Допустим, "Широка" - картина Шишкина "Рожь", "страна" - карта строек пятилетки, "моя" - вид на нашу школу, "родная" - мама с малышом. Дальше первой строки дело не пошло: монтажники споткнулись на слове "много". В разгар творческих споров к ним явился Борька Лахов и сразу раскидал всё по местам: "Много" - первомайская демонстрация, "в ней" - картина Пименова, кажется, "По Москве", ну, а "лесов, полей и рек" любой дурак может наклеить. На слово "я" он, не задумываясь, предложил свое фото. От этих идей монтажники смутились и пребывали в смущении очень долго, пока на них случайно не набрел сам директор школы. Он просмотрел все, что было сделано, удивился, а удивившись, попросил работу эту прекратить навсегда. Так что группа монтажников работала, но не действовала, чем Мантисса была очень огорчена.

- Может, нам в инструктора податься? - робко сказал Шурик.

- Инструкторов у нас и так достаточно, - устало ответила Мантисса. - Все хотят малышами командовать, и никто не хочет нужное дело делать. Вот, например, "Клуб любителей шутки" - у меня пустует эта графа. Ребята вы остроумные, веселые. Организуйте клуб, как в двести девяносто второй.

- Это что, из "Крокодила" анекдоты вырезать? - уныло спросил Шурик, и по реакции Мантиссы мы поняли, что он как в воду смотрел.

- Ну хорошо, - сухо сказала Мантисса. - Я вижу, трудно вас чем-то заинтересовать. Предлагайте сами, я слушаю.

Это был ход наверняка. Как будто мы никогда ничего не предлагали! Да мы всю жизнь только этим и занимаемся. Клуб "Галактика" не пошел: слишком много лампочек понадобилось на звездное небо, и завхозу это дело не понравилось. Газета "Антимир", где все наоборот, чтобы ни одного слова правды, тоже наша идея. О "Розочке" тем более нечего говорить. "Какие-то идеи у вас все набекрень, - сказала нам однажды Мантисса. - Нет чтобы предложить что-нибудь существенное: "Клуб русской лирики восемнадцатого века", например. Было бы очень интересно: ведь мы ее так плохо знаем. Нет, все их тянет в какое-то прожектерство..."

Мы, видимо, слишком долго молчали, и Мантисса покраснела от негодования.

- Эх вы!.. - вздохнула она наконец и встала. - Противно с вами разговаривать! Ничего не делают, ни о чем не думают, ничего не хотят... Идите, механические вы граждане...

 

 

4

 

- Давайте кинем в шахматишки, - потягиваясь, сказал Борька. - А то ведь сдохнуть можно от безделья. Слышишь, Шурка? Разок тебя обштопаю - и тебе полезно будет, и мне приятно.

- Ладно, - согласился Шурик. - Играем на жвачку.

Сказал - и посмотрел на меня. Я медленно поднял глаза. Шурик, скромненький, тихий, в Борином старом костюмчике, встретил мой взгляд и завял.

Стало тихо. Я встал с кресла, подошел к книжным полкам, нашел "Виды Исландии" и начал рассматривать.

- Ладно, - сконфуженно сказал Шурик, а я стоял к нему спиной, - не на жвачку. Пусть тот, кто проиграет, выйдет на балкон голышом и прокричит: "Я Тутанхамон!"

- Иди ты, холодно, - поежился Борька. - Лучше на жвачку.

Я сел от них подальше, на диван, загородился книгой. Мне очень это дело не нравилось. Если Шурик и был человеком второго сорта, то только для Борьки, не для меня. Он был довольно хилым, низкорослым, страшно ленивым, отчего и в школе с трудом "успевал", и мы с Борькой по всем статьям его опекали. Самой судьбой ему предназначено было стать у нас мальчиком на побегушках, но он не стал. Даже Борька не осмелился бы им помыкать. И не только потому, что я не позволил бы. Имелось в Шурике что-то такое, что в старину называли "божьей искрой". Никто так не умел рассказывать, как Шурик: из ничего, с пустого места, с одной-единственной фразы. "В четыре часа утра к острову прокаженных медленно подошла тяжело груженная шхуна", - начинал он вялым, сонным голосом, и десять вечеров подряд мы слушали, затаив дыхание, историю, вся прелесть которой была в том, что Шурик сам не знал, чем кончится следующая глава. Борька слушал его очень ревниво, раздражался, когда концы не сходились с концами, - впрочем, придирки его были мелочными, у Шурика все сходилось само собой. Я был уверен, что в нем сидит гений, и больше всего меня огорчала полнейшая Шуркина беспринципность. Он брал у Борьки деньги, побрякушки, мог взять что угодно, ему на гордость и достоинство было совершенно наплевать. Впрочем, меня он еще немного стеснялся.

Они играли и приговаривали: "Так, так", - и, как выражалась тетя Дуня, "собачились", а я сидел на диване, листал "Исландию" и думал. Каменистые пейзажи с лужицами бледных цветов, как ни странно, натолкнули меня на одну интересную мыслишку: а имею ли я право требовать от человека, чтобы он жил согласно моим представлениям о нем? Кто может поручиться, что мои представления единственно верные? Про меня однажды сказали, что на физике я стараюсь вылезть вперед, и сказали-то плохо, за глаза, но, может быть, действительно вылезаю? А уж если я не знаю себя самого, как могу я судить о том же Шурике или о Борьке? Ладно, скорректировал свое поведение, и сейчас Анна Яковлевна имеет все основания быть мною недовольной. Задает вопросец с зазубриной, и никто не может разобраться, не выпрыгиваю и я, не подчеркиваю ничего. Что с того, что знаешь? Знай. Мне Маринка сказала - ханжество, дожидаешься, пока спросят в упор: ну, Ильинский, надежда последняя, свет очей, вывози. Но, во-первых, Анна Яковлевна не спросит, мне вообще кажется, что она сразу все поняла. А во-вторых, не дожидаюсь, потому что знание (вычитал где-то) не достоинство, а почти недостаток: понимаешь яснее, что знаешь преступно мало и что все никогда не сможешь узнать. Я сказал как-то раз Анне Яковлевне о знании - она задумалась, а потом ответила, что никогда еще на эту тему не размышляла. Это было еще до ханжества. Все уставились на меня, и стало мне странно: я размышлял, а она не размышляла! Но, видимо, мне понравилось это состояние радостной глупости, потому что буквально через урок я подпрыгнул с дурацким вопросом об энтропии Вселенной, даже не с вопросом, а так. Анна Яковлевна на меня посмотрела и ничего не сказала, но это был взгляд! Только я понял смысл его да еще Маринка. В тот день после уроков она сказала, что рада, что в какие-то моменты я могу быть глупее, чем есть. А то трудно со мной, сказала. Может быть, действительно выставлялся, а теперь притворяюсь скромнягой и выжидаю, пока позовут, и сам того не сознаю?

 

 

5

 

Потом мы заговорили о жизни.

- И куда бы это с тоски податься? - зевая, сказал Борька. Он любил тосковать и делал это с удовольствием.

- Лично у меня, - сказал я, - такое чувство, что мы прогуливаем. Противненько как-то.

- Не только у тебя, - заметил Борька. - У тетки Дуни точно такое же чувство. Она в эти отгулы не верит.

- Мои тоже не верят, - сказал я. - Они с Мантиссой уже общались.

- И что она за нас взялась? - буркнул Борька.

- Мешаем мы ей, наверно, - ответил я.

- Ребята, помните, - без всякой связи с разговором перебил меня Шурка, - какую мы подводную лодку соорудили? У нее еще был атомный двигатель, ведро с мазутом. Мы его каждый раз поджигали.

- Еще бы, помним, - мрачно сказал Борька. - Хозяин автомобиля в конце концов нашелся... Моя мать шестьдесят рублей заплатила. Повеселились законно.

Мы помолчали, переваривая эту давнюю историю.

- А знаете, почему все так складывается? - сказал вдруг Борька. - Старая она. Мантисса. Ей тишины хочется, а мы шумим. Ей что от нас нужно? Ляг на диванчик, накрой пузо газеткой и дыши. И чтоб тихо. Обязательно чтоб тихо, иначе никакой не будет организации.

- Да какая она старуха? - сказал я. - Мой отец постарше.

- Ну и что? - ответил мне Борька. - Сделай твоего отца классной дамой - то же самое будет.

- Ты его не знаешь, - сказал я.

И мы опять замолчали.

- Бежать, - сделал вывод Борька. - Кстати, послезавтра контрраб по физике. Удочки смотать было бы весьма кстати.

- Куда бежать-то? - Шурик задал самый практический вопрос. - Остров, что ли, открыть какой-нибудь?

- Остров - это дело, - сказал Борька. - Чтобы озеро в центре и лес чтобы рос базальтовый...

- Бальзовый, - поправил Шурик.

- Ну пускай. И какие-нибудь странные растения. Понастроили бы мы себе домов...

- А остров необитаемый? - спросил я.

- Можно и так, - ответил Шурик. - А можно - пусть там живут аборигены, человек восемьсот-девятьсот.

- Смуглокожие девушки... - Борька потянулся.

- Никаких девушек, - возразил я, вспомнив о Маринке. - И вообще - ничего лишнего. Несколько фабрик, два-три завода...

- Без фабрик нельзя, - поддакнул мне Шурик.

- Идите вы! - сказал Борька. - Можно ведь искусственно задержать развитие цивилизации. Аристократическая рабовладельческая республика меня больше устраивает, чем ваша островная индустрия. Пусть будет по типу Спарты...

- Ну, и остался ты без магнитофона, - мне стало смешно, - поскольку аборигены без фабрики тебе даже метра ленты не произведут.

- Рабы все портят, - заявил Шурик, - у них малопроизводительный труд. Их надо бить, чтоб они работали...

- Цыц, шкет! - сказал Борька. - Пороть илотов буду лично я, а магнитофон и телевизор мы возьмем с собой из двадцатого века.

- А включать его ты во что будешь? - поинтересовался Шурик.

Борька задумался и наморщил лоб.

- Ладно, я согласен... Будем жить на том же уровне, что и спартанцы. В конце концов, телевидение размягчает дух.

- Ну, а окружающий мир? - спросил я. - Самолеты, пароходы, спутники. Рано или поздно нас откроют, аннексируют...

- ...и поставят крестик, - добавил Шурик.

- Да, идейка отпадает, - согласился Борька.

Нам стало здорово неуютно оттого, что некуда деваться от Мантиссы. То, что мы не механические граждане, нам было ясно как божий день. Но, может быть, мы вообще какие-то не такие? Поет же половина класса в хоре ради крестиков? Монтажники, кружковцы - все на Мантиссу работают. Это ж надо, как нам с ней не повезло. И главное, был человек, вел наш класс на зависть всем параллельным, так нет же, вздумалось ему научно расти! Что самое обидное - вернется скоро, достанется каким-нибудь лопухам, а мы его только-только понимать начали! Он трудный был человек, он обижался на нас, как на людей, и спорил с нами, как с людьми, и насмехался, если заслужили, а эта только делает вид, что обижается и спорит. Вот прорабатывала нас, возмущалась, а все для виду...

Мы долго молчали. Вдруг Шурка заворочался в своем кресле и вяло, равнодушно так, сонно сказал:

- Ребята, а что, если...

 

 

6

 

В первый момент мы просто не поняли, что Шурка переживает звездный час своей биографии. Мы замахали на него руками:

- Планету? Что за дурацкая идея!

- А где хоть она, твоя планета? - глупо спросил я.

- Да какая вам разница, где! - Шурка даже обиделся. - Про остров вы не спрашивали, где! А планет - вон десять тысяч в одной нашей Галактике! Подобрать одну, чтоб без птеродактилей, почистить хорошенько и разделить на троих. Я бы взял континентик около экватора...

- Хитер, бродяга! - взволновался Боря. - У экватора и дурак будет жить. Завернулся в банановый лист - и соси молоко из кокоса. Нет, голубчик, у экватора и мне неплохо будет!

- Идиоты! - сказал я ласково. - Нас только трое, а материков будет тоже три штуки. Прописью - три. В районе полюсов мы поместим океаны. И дудки.

- Подожди-ка! - Борька торопливо перебежал к письменному столу. - Набросаем карту, и пусть противовесом одному континенту будет другой. Иначе она не завертится. Я читал!

- Возьми лучше мячик, - посоветовал Шурик.

- Сам ты мячик!

- Обождите! - Мне пришла в голову новая мысль. - Нашли планету - надо ее назвать. Надо записать, в районе какого созвездия она находится. И вообще - зарегистрировать свое открытие.

- Что? Никаких регистраций! - Борька уже распоряжался, как будто это он открыл планету. - Чтобы нас высмотрели в телескоп, а потом прислали к нам своих колонизаторов? Не пойдет. Если это так уж необходимо, то наша планета - в районе большого угольного мешка. Пусть потаращатся потомки! Ни в один телескоп, кроме конской головы, ни черта не увидишь. Да еще радиоактивных облаков напустим.

- А где это - мешок? - смирно поинтересовался я.

- В чулане! - огрызнулся Боря.

Он взял карандаш, лист ватмана, и мы склонились над столом. За нашей спиной несколько раз шмыгала тетя Дуня: не терпелось узнать, почему мы притихли.

Но мы были уже далеко, за сотни миллионов парсеков.

 

 

...Наш звездолет, взревев фотонными дюзами, вспыхнул ослепительно голубыми чашами рефлекторов где-то в созвездии Южного Креста и, выйдя на свободную параболу, исчез в угольной черноте мешка, очертаниями напоминавшего конскую голову.

Сразу стало тихо и уютно в салоне. Горела слабая настольная лампа, и мы, склонившись над ватманом, старательно вычерчивали свои материки. И всё слабее звучали наши голоса.

Очертания планеты постепенно вырисовывались на ватманском листе. Три материка изогнулись на ее исполинских боках. Бездна цветущих островов трепыхалась в темно-синем океане.

Вот она, крутобокая, пустынная, тяжело вертится перед нашим окном, демонстрируя своим единственным владельцам то один, то другой континент.

- Фиолетовые леса... - подсказывал нам Шурик.

- А из них встают кварцевые горы. Прозрачные, как хрусталь...

- Муравьиные тропки дорог сквозь лесные толщи...

- И тысячи квадратных километров сиреневого льда...

По мере приближения картина прояснялась. Поначалу, конечно, совершено было много ошибок. Например, отвергли как несостоятельную теорию фиолетовых лесов. Марсианский холод нас не устраивал. Но оранжевые джунгли казались Шурику слишком банальными. Понемногу сошлись на том, что у нашей планеты будут разноцветные континенты. И поскольку Шуркиным любимым цветом был фиолетовый, то его материк пришлось сдвинуть к северу, и только южным лесистым мысом он касался экватора. Весь тропический континент Борьки Лахова порос огненным лесом желто-красных тонов. А моя территория, очертаниями напоминавшая Мадагаскар, была страной зеленых озер и пышных розовых джунглей.

Дело пошло на лад. Лориаль загорелась. Да, я совсем забыл сказать, что Совет Планеты единогласно принял мое предложение назвать планету радуг именем "Лориаль" и навечно занести ее в каталог под номером 21-С-71. Расстояние от Земли колебалось в пределах нескольких сотен тысяч световых лет, я не уточнял.

Много было споров и о видимых дорогах. Шурик и я утверждали, что это лишь трещины в скальных массивах континентов. Борька же доказывал, что это пусть примитивные, но дороги. Он полагал, что планета Лориаль очень даже обитаема. Борька не ручался за наши материки, но в центре его тройного континента наверняка обитало племя смуглокожих девушек-амазонок, которые, как это ни печально, умирали одна за одною, едва достигнув шестнадцати лет. Не знаю, в какой иллюминатор усмотрел он эту деталь, но у Шурки тот факт, что девушки жили одним племенем и как-то сами по себе рождались и умирали, вызывал большие сомнения.

В конце концов спорить не стали: высадка решит все проблемы. Во всяком случае, визуальные наблюдения за планетой Лориаль не говорили о наличии там высокой цивилизации. Переведя звездолет на планетарную орбиту, мы отправились перекусить.

 

 

7

 

- В общем, так, - сказал Борька, - высадку в принципе разрешаю. Пробы воздуха показали, что соотношение элементов атмосферы такое же, как на Земле. Средняя температура на четыре градуса выше.

- Это что же, командор, - спросил я, - значит, на экваторе плюс сорок восемь? Испечься можно.

- По-видимому, да, - изрек Борька. - Можно надеяться лишь на заболоченность и тенистость экваториальных лесов. Наш друг Шурри в несколько лучшем положении. Но мы ведь знали, на что идем, джентльмены? Второй Земли нам нигде не найти...

Русоволосые, широкоплечие, мы стояли у овального иллюминатора обреченного на гибель корабля и вглядывались со смутным волнением в очертания подплывающего бока планеты. Залитый золотистым сиянием, этот край Лориали был прекрасен. В белых тучах внизу бушевали синие грозы. Какие-то гигантские птицы, царапнув когтями по стеклу, пролетели мимо иллюминаторов.

- В космосе? Без воздуха? - усомнился Борька. - Не может быть.

- Точна, - сурово ответил Шурик. - Что ждет нас впереди, не знаю. Кстати, это с моего материка. Видел у них фиолетовые чешуйки? Мимикрия...

- Что берем с собой? - не вдаваясь в полемику, спросил я. - Скафандры, огнестрельное оружие, провизию, машины...

- Наши каплеобразные аэроны уже загружены, - сказал Шурик. - Они похожи на капли ртути, такой же непроницаемости и формы. Чуть приплюснутый шарик, покрашенный блестящей эмалью. Моя машина - фиолетовой ртути, твоя - светло-желтой, а Борькина - синей. В дорогу, друзья!

Мы молча склонились над картой.

- Вот этот маленький гористый островок - в самом центре Западного океана. Видите? - указал пальцем Шурка. - Это будет место нашей встречи в случае опасности. Прощайте!

- Подожди! - сказал я. - А кто взорвет звездолет?

Тогда Борька встал. Мужеством и волнением дышало его матовое лицо. Он спокойно задернул шторы, взял из коробки ножницы, обернул их кольца полотенцем и, чуть расширив их острые концы, подошел к стене.

- Я взорву звездолет! - сказал он со странной улыбкой и всадил раскрытые концы ножниц в электрическую розетку.

Вспышка пламени, душераздирающий крик, темнота.

Вечное спокойствие космоса, душный мрак угольного мешка.

 

 

8

 

Пока мы чинили пробки, Борька цветной тушью обводил на большом листе ватмана контуры наших материков. Всего их оказалось четыре: северный фиолетовый

- Шурика, западный оранжевый - Борькин, восточный зеленовато-розовый - мой. И еще один на самом крайнем западе - гигантский белый материк для колонизации, о существовании которого лориальцы еще не подозревали. Был и один маленький остров Гарантии, на котором мы собирались встречаться. Остальные острова, по тройственному соглашению, постановили стереть, чтобы не возбуждать нездоровых стремлений, и вообще потому, что это были просто белые коралловые рифы.

Когда мы вернулись наконец в каюту, Борькин ватман уже пылал всеми красками, которые способна создать человеческая фантазия. Трагически красивым был Шуриков материк. Гигантские массивы фиолетовых джунглей эффектно перемежались с белыми каемками тундры и с желтыми овалами саванны.

- Ну, не сносить мне головы, - сказал Шурка, бегло взглянув на свой континент. - От этой тундры за версту несет рептилиями. На смерть посылаете, братцы, на верную смерть. Не ожидал я от вас такой пакости.

- Чудак! - сказал я ему. - Да, может быть, лориальская тундра - самое приличное на планете место! Может, знатные лориальцы только и мечтают отдохнуть в этой тундре пару летних недель.

- Никакой знати у меня не будет! - уверенно заявил Шурик. - Это вы можете - организовать свою аристократическую республику, если хотите, а у меня в тундре будет берег общих городов.

- Что это еще за штука? - снисходительно усмехнулся Борька, разрисовывая мой континент.

- Идея века! - гордо ответил Шурка. - Никаких квартир, никаких шкафов, никакой собственности. Из личных вещей - только шкура на плечах. А жить будут, переходя из дома в дом, чтобы в жизни ни разу не переночевать дважды в одной и той же комнате.

- Ну и перебесятся все, - буркнул Борька, нежно-розовой полоской обводя берега моих зеленых озер.

Свой континент он оборудовал куда интереснее, чем наши. Края его были зелеными (это прибрежные болота), джунгли - желтыми и оранжевыми, а в центре, по форме напоминавшее Польшу, расстилалось белое пятно.

- Это, - пояснил мне Борька, - неисследованный район. Кто его знает, что там окажется. Самому интересно побывать.

- А линии что значат?

- Это шоссейные дороги. Из белого асфальта по желтым джунглям - красота! Словно молнии, прорезают они мой цветущий континент с севера на юг.

- А кружочки бордового цвета? - настаивал Шурик.

- Это, братцы, поселения амазонок. К ним шоссейные дороги не ведут. А вот этот серый массив - это территория каннибалов. В общем, жить можно!

Борька разогнул спину и от удовольствия потер руки.

- Гад, поменяемся! - завистливо сказал я.

- Давай! - с неожиданной готовностью согласился Борька. - Я у тебя в центре джунглей плато динозавров отыщу. А уж амазонки сами ко мне переберутся. На бальзовых плотах вот с этого каменистого берега. Тут, брат, лучше головами поменяться.

- Нет! - решительно сказал Шурик. - Катись ты со своим районом каннибалов. Когда они тебя сожрут, пришли свои кости на остров Гарантии.

- Пришлю, - кивнул головой Борька. - Их привезет вам в маленьком чемодане из тропических листьев моя синеглазая амазонская княжна. Она смело и без колебаний войдет в вашу кают-компанию и протянет вам свой бесценный чемоданчик, а вы ее потом столкнете вот с этого утеса в море.

- Почему это? - возмутился Шурик. - Да потому, - скорбно ответил Борька, - что вы оба, негодяи этакие, влюбитесь в нее и, чтобы не перерезать друг друга, умертвите.

- Ладно, - сказал я Борьке, - давай мне лист миллиметровки. Я сниму копию с моего континента. А то, видите ли, выдумал все до самой своей смерти. Раз ты умер, то помалкивай. Мы дадим в твою честь салют наций и разделим твой континент пополам.

- Да что вы, братцы! - обиделся Борька. - Я же еще не умер, вот он я, живой! Это было только предположение.

- Ну то-то же! - сурово предостерегли мы и принялись за работу.

 

 

9

 

И вот настал момент приземления. Планета Лориаль, блестя, как многогранный камешек, тянула нас к себе все сильнее. Сидя в своих блестящих капельках ртути и сквозь толстые стекла вглядываясь в полыхающие под нами континенты, мы уже вдыхали буйный запах цветочных вихрей и колышущихся трав.

Некоторое время мы еще обменивались сигналами и даже видели друг друга на экранах телеаппаратуры. Кстати, это были три единственные в этом мире станции, кружащиеся над не знающей радиоволн Лориалью.

- Разошлись! - уверенно скомандовал Борька или Борри, как он теперь приказал себя называть.

И его машина тяжелым жучком сверкнула в бушующей бело-синей атмосфере и, точь-в-точь как капелька ртути, пробила клубящиеся облака.

Шурка тоже исчез из виду. Несколько мгновений я слышал его странно охрипший голос: "Серж! Серж!" - звавший меня, но я уже не в силах был ему ответить. Тяжесть так прижала мою верхнюю челюсть к нижней, что зубы мои закрошились, и нечаянно попавший между ними кончик языка вспыхнул от нечеловеческой боли. (Это вспомнил я, как в деревне упал с печки и ударился подбородком о скамью, стоящую внизу. Кончик языка у меня до сих пор словно шнурком перетянут.)

...Очнулся я в своей кабине - уже, по-видимому, на Лориали. Ярко-розовые лучи солнца ласкали толстое выпуклое стекло иллюминатора, и даже сквозь такую толщину я как бы чувствовал его тепло. Какая-то тень упала на иллюминатор, и от неожиданности я вздрогнул и подскочил в синтетическом кресле. Но это был всего лишь бледно-розовый лист размером чуть побольше журнального столика. Он скатился по овальной броне, я успел только заметить его толстый обломанный черенок с каплей ярко-оранжевого сока, выступавшего из белой мякоти. Эта капля упала на толстое стекло и оставила на нем размазанный след, словно капелька крови на стекле в медицинской лаборатории.

- Ну ты, кончай ломать фикус! - сказал Борька.

Я включил видеосвязь и настроился на Борькину волну.

Борька стоял в белой тенниске и затрапезных джинсах и расправлял свою антенну.

- Эй, старик? - подмигнул он мне. - Вылезай из кабины, здесь чудная атмосфера! Густовата немного, как вишневый ликер. Или ты повредил себе копчик?

"Нет, ничего..." - хотел ответить я, но в это время за плечом у Борьки выступила мохнатая голова с закрученными усами, и два зеленых глаза затикали, как огромные часы.

- Что ты корчишь гримасы? - спросил Борька. - Ах, это... - И он, щелкнув пальцем по объективу, сбил с моего экрана серенького жучка. - Ну, это ты уже в Эдгара По заехал, - засмеялся Борька. - Знаем, читали. Делай, брат, разворот...

- Хватит, - сказал я, - временно у меня иссякла фантазия. Рассказывай ты...

- А чего там рассказывать? - Борька встал и прошелся перед экраном. - Проскользнул сквозь кучевое облако, чуть не ослеп от белого блеска, чуть не оглох от грохота капель, падавших на броню...

- Звукоизоляция, забыл, - напомнил ему я.

- Ах да. Значит, вышла из строя звукоизоляция. Тут меня взмыло вверх...

- Так не говорят, - поправил я.

- Не придирайся... Взмыло вверх, прямо под ярко-зеленое небо, и я понял, что спасен. Автомат сработал баллистическую кривую с прогибом к земле. Потом я медленно спланировал на лесную поляну, но случайно напоролся на чахлый фикус с Эмпайр Стойте высотой и рухнул в лесное озеро.

- Выкарабкался?

- Как видишь! Ну, соединяюсь с Шурри. Что-то фиолетовый континент молчит.

Мы повернулись к Шурке. Шурик сидел в своем кресле с безразличным лицом, и глаза у него были туманные, как будто он только что проснулся.

- Что? Не можешь придумать? - спросил у него Борька.

- Нет! - коротко ответил Шурик. - Нет со мной связи! Пропала связь, поняли?

Минуту мы переваривали эту новость.

- Ага! Ну, это уже дело, - довольный, сказал Борька. - Значит, потеряли мы дорогого и незабвенного товарища. А что нам думать?

- Думайте, что напоролся на молнию и погиб. Что корабль мой сплавился, зарядился током и унес мой труп на вечном электрическом .стуле в космос.

- Но надеюсь...

- Надеюсь! - сказал с удовольствием Шурик. - В самый нужный момент я подключусь.

- Ну, привет, - сказал Борька. - А пока, поддавшись ложной панике, почтим молчанием память героя.

Мы скорбно помолчали минуту. Меня так и подмывало спросить, что за приключение придумал Шурка. А он сидел в своем кресле, маленький, тщедушный, в Борькином костюмчике, и я подумал, что нам и в самом деле было бы тяжело его потерять.

 

 

10

 

- Итак, одни.

- Одни, - сказал мне Борька и отключился.

Откинувшись к спинке синтетического кресла, я попытался представить себе, что произошло с моим товарищем. Я вспомнил бледное, усталое лицо его, знакомый ершик волос и сердитые голубые глаза, вспомнил тихий голос и внезапно весь облился холодным потом ужаса: я точно снова услышал доносящийся ко мне из белой грозовой тучи последний призыв: "Серж, Серж!"

Хрипловатый голос друга еще звучал у меня в ушах, когда я, нажав белую клавишу, освободил мягко распахнувшийся люк у себя над головой, и в лицо мне хлынул теплый воздух с ароматом южных цветов, которые все, в конечном счете, пахнут табаком, а в уши - скрипучее, звенящее и стонущее пение...

- Бабочки, - подсказал Борис. - Поющие бабочки - одно из чудес Лориали.

- Да, - кивнул головой я, - поющие черные бабочки, но сначала-то я думал, что птицы.

- Птиц на Лориали нету, - сказал вдруг Шурик.

Мы с Борькой переглянулись и замолчали.

Мы думали, что нам послышалось...

- Эй, вы, туземцы! - повторил голос Шурика. - Вы слышите, что я вам сказал?

И тут мы так и подскочили.

- Шурри! - заорали мы оба в радиотелефон. - Шурри, черт, где ты? Почему твой экран не горит? Что произошло, командор?

Экран открывателя планеты вдруг слабо замерцал, подернулся сиреневой поволокой, вспыхнул - и разлился голубым светом по нашим кабинам. На экране, живой и невредимый, стоял третий сопредседатель Великого Совета Лориали.

- Ну прямо невредимый! - обиженно сказал Шурка. - Чуть плечо не поломал. Вам бы так, жалкие люди!

- Рассказывай, что случилось! Где ты?

- А дьявол его знает! - сердито проговорил Шурка. - Во всяком случае, не в приличном месте. Я же вам говорил, что вы мне всучили не континент, а какой-то террариум. Слушайте и содрогайтесь.

Шурка закинул ноги на журнальный столик и начал рассказывать:

- Сел я на Лориаль, пожалуй, одновременно с вами. Прилично приземлился, на твердое место, на сушу, не то что вы. Включил приемник - никто не отвечает. Ну, думаю, ничего, подождем. Пять минут прошло - никакого результата. Ну да, теперь я знаю, что один из вас в это время лежал без сознания, а другой барахтался в болоте.

- Интересно, откуда же ты все это узнал? - ехидно спросил Борька. - По крайней мере я тебе еще ничего не говорил...

- Чудак! - усмехнулся Шурка. - Приемник-то мой работал в продолжение всей этой встряски...

- Какой встряски?

- Да не мешай же ты ему! - с досадой сказал я Борьке.

И Шурик продолжал:

- Итак, не поймав ваших сигналов, я оставил приемник включенным и по внутренней лесенке вышел на поверхность и сел на холодную броню...

- Здравствуйте! - перебил его Борька. - Она была горячая от солнца, понял?

- Зеркальная броня, - сурово ответил Шурка, - тем и хороша, что отражает лучи тепла и не нагревается. Понял? В общем, я сидел на гладкой крыше своей машины и, запрокинув голову, любовался природой. Мне казалось, что я в большом цветочном горшке, а надо мной шумит какая-то фиолетовая герань. А внизу, у толстых вздутых корней, - зеленая трава. Мягкая, пушистая, самая настоящая свежая травка. И вдруг я заметил, что один из толстых корней вздрогнул и начал извиваться узлом. Потом пополз, пополз между стволами, и ему все не было конца. Я подумал - змея, вынул охотничий нож из-за пояса и метнул его в самую середину узла. Фонтан вонючей оранжевой крови брызнул по броне моей машины, и тут между деревьями все взвилось и стало ходить ходуном, заплетаться толстыми узлами. Земля под машиной вздрогнула, и толстое, как бревно, щупальце хлестнуло по металлическому борту. Мгновение - и аппарат мой оказался в центре гигантского клубка конечностей, оплетающих его со всех сторон, как, скажем, пальцы человеческой руки захватывают куриное яичко.

Мы с Борькой даже задержали дыхание, слушая, и спиной я почувствовал, что в дверях каюты остановилась тетя Дуня.

- Я соскользнул внутрь машины и всеми пятью пальцами нажал холодные клавиши управления. Аппарат задрожал, рванулся - напрасно. Все дюзы в днище аэрона хлестали и свистели газом. Машина чуть приподнималась и снова падала под тяжестью розовато-серых щупалец. Вдруг что-то холодное и шершавое пробежало по моей щеке. Я поднял глаза и чуть не умер от страха. Я забыл закрыть люк! Сейчас из круглого его отверстия почти до самой моей шеи свисало толстое, в обхват, щупальце, а рядом с ним, хватаясь хоботком за край стальной брони, пыталось втиснуться второе...

Шурка рассказывал, то понижая голос до тихого шепота, то почти крича.

- Шершавый хобот пробежался по моим позвонкам, защищенным тонкой синтетической тканью. Я глянул в окно - вернее, в то пространство, что еще оставалось незаслоненным грузными щупальцами зверя, - и отчетливо увидел, как меж деревьями вздымается что-то громадное, как курган, и пульсирующее, словно вынутое из ребер сердце...

- Ох, батюшки! - закручинилась за моей спиной тетя Дуня.

Борька, побледнев, пятернею вцепился в Шуркино колено:

- Ну, давай, не тяни!

А у меня даже рот приоткрылся.

- К счастью, - чуть-чуть порозовев от волнения, продолжал Шурик, - животное не имело намерения извлекать из скорлупы такую маленькую добычу. Видимо, оно не считало, что я - самое ценное в этом металлическом орешке. Щупальце подтянулось, завязалось узлом у входа и, наполнив мою кабину едким запахом испарины, принялось с натугой поднимать корабль над землей. И шеститонный аэрон начал с неохотой поддаваться. В этот момент я нащупал наконец дверную клавишу и вдавил ее в панно. Что-то звякнуло над моей головой. Острый, как бритва, край люка легко отсек мясистый узел, который рухнул мне на плечо вместе с водопадом липкой оранжевой крови. От страшной боли, видимо, щупальца закостенели. Пока древесный спрут убирал раненую конечность и перемещал здоровые на ее место, тяжелый клубок, придавивший машину к земле, ослабел. Я рванул на себя рычаг старта. Огненные струйки пробежали по затянутому потоками слизи стеклу. Через секунду я перестал видеть вообще что-нибудь в облаках пара. Ведь это был ракетный старт, представляете? Тут в боковых дюзах что-то всхлипнуло, машина взлетела, и мясистые листья захлестали по толстой броне. Что-то большое и мягкое протаранил я, как подушку, - это был верхушечный цветок, наверное, - и неожиданный дождь промыл стекло аэрона. Передо мной раскинулось зеленое небо Лориали. Что-то мягко толкнуло меня в щиколотку. Я нагнулся и увидел отрубленное сплетение, которое извивалось у моих ног. На лету я распахнул две створки люка и выбросил конечность спрута вон. Еле поднял, честное слово. Ну, потом перевел машину на кольцевой полет, принял душ и дезинфекцию сделал на всем аппарате. Потому что мало ли что может быть... Вот теперь летаю по кругу над своим континентом и не знаю, садиться мне или нет. Подсунули континент, называется!..

Шурка замолчал. Он посмотрел на меня, потом на Борьку и заскучал:

- Ну и публика! Вам что ни расскажи - всё проглотите.

 

 

11

 

- Что же это вы изучаете такое страшное? - спросила тетя Дуня.

С добренькой улыбкой, открывающей ровные вставные зубки, тетя Дуня приблизилась к полукругу наших кресел и скрестила руки на груди.

- Да какое тебе... - начал было, тараща глаза и бледнея от ненависти, Борька.

Но Шурик ловко и тихо его оборвал:

- Уроки, тетечка, готовим.

- Вот я и говорю, - вкрадчиво возразила тетя Дуня, - наука уж больно нечеловеческая. Неужели в школе этому учат?

- Это, тетя Дуня, астробиология, - засвидетельствовал я, так как знал, что пользуюсь у вредной тетки кое-каким авторитетом. - Самая что ни есть последняя дисциплина. Задали нам рассказ по астробиологии, да чтобы от первого лица. Для этого и день отгула дали.

Тут я понял по наступившей тишине, что напорол чепухи. Шурка странно моргнул и взялся за подбородок, Борька закрыл ладонями уши и зашипел.

- Вот оно как, - загадочно улыбаясь, проговорила тетя Дуня, - а мне вражина мой объяснил, что у вас учитель труда заболел. Что ж ты мне врал-то, враг? Или матери пора написать?

- Ч-черт! - процедил сквозь зубы Борька и отвернулся. Шурик с надеждой смотрел на меня.

- Да нет, тетя Дуня, зачем же матери? - глядя на старушку ясными глазами, начал я. - Боря просто торопился, он вообще говорит, как захлебывается. Учитель по труду заболел - это само собой. Ну, и, чтобы день не пропадал попусту, нам такое задание дали по астробиологии.

- А... - Старушка недоверчиво раскрыла рот.

- А вот по этой самой астробиологии у нас к вам, тетечка Дуня, вопрос. - Мне нужно было обогнать медленно работающие тетины мозги. - Вот в деревне у вас, в Псковской области, есть змеи или нет? В учебнике пишут, что нет, да нам не верится. Пишут, что очень для них там холодно.

Тетка Дуня перевела взгляд на Шурика, потом на Борю. Все серьезно молчали.

- Да кто пишет-то? - неуверенно начала тетя Дуня. - Они и не были там, наверное. Да у нас под городом Островом их полным-полно. Каждый год кого ни то кусают. А ляжет человек спать на лугу, захрапит, рот раскроет... - тетя Дуня показала, как спящий раскроет рот, - а змея-то и ползет на храп. Красная, черная, серенькая, а то еще белые бывают, и глаза у них зеленые. Коли белая укусила, так, считай, погиб человек. Ну, а в рот заползают всё больше серые. Спит человек, бывало, разморится, жарко ему, - тетя Дуня присела на краешек дивана, - и снится человеку сон, будто пьет он квас холодный-холодный. Пока ползет она в горло, значит. Проснется - и криком кричать. Одно только средство от этой беды: топи жарко баню, клади того человека в самый пар - и пускай он дышит над тазом с парным молоком. Почувствует гадюка молочный дух - и выпадет. Тут ее не упустить, а прутом застебать надо, потому что если раз заползла в нутро, то уж потом повадится.

- А для чего она залезает, тетя Дуня? - с интересом спросил Шурка.

Тетя Дуня с неудовольствием посмотрела на него и ничего не ответила. Недолюбливала, она нашего Шурку.

- А больно человеку, когда она там, в желудке? - не унимался Шурка. - Она, наверно, искусает там все?

- Вот уж не знаю, - сухо ответила тетя Дуня, - меня-то бог уберег, а у других не спрашивала.

- Враки все это, - убежденно сказал Шурка. - Не верю я в эту сказку.

- А мне больно нужно, чтобы ты верил! - отрезала старушка и поднялась. - Когда расходиться думаете, запечники? Люди добрые по своим домам сидят, а вы и честь и совесть позабыли, видно.

- У нас свобода совести, - сказал Борька, - где хотим, там ее и забываем. А ты в бога-то веришь, а, баба Дуня?

Бабка Дуня опасалась подвоха, и она была права.

- Здравствуйте! Который год вместе живем, и не разобрался! Конечно, верую...

- Ну, и иди с богом, - довольный, посоветовал ей Борька. - А мы сегодня до ночи посидим.

- Матери напишу, вражина! - пригрозила тетя Дуня, уходя.

- Мне тоже есть о чем написать! - крикнул ей вдогонку Борька.

 

 

12

 

Оставшись втроем, мы переглянулись.

- Видали? - сказал нам Борька. - Правду скажешь - не верит, врать приходится. Слушай, - вдруг накинулся он на Шурку, - расскажи еще что-нибудь, а? Тебе писателем надо быть, не иначе! Закрути детективчик!

Борьку никак нельзя было вернуть к лориальской действительности.

- Да погоди ты! - остановил я командора. - Он еще не один раз нам загнет. Ведь история Лориали только еще начинается.

- Нет, вы подумайте! - шумел он. - Вот так учишься в одном классе с таким тихоней, и вдруг бах! - гений. Лауреат Ленинской премии или еще что-нибудь. Поневоле в затылке зачешешь. И об этом же нужно будет писать мемуары. Вот, мол, в шестом классе подводил я гордость нашей литературы Александра Даниловича к девчатам и задавал молодому гению вопрос: "А кого ты, братец ты мой, из них выбрал бы себе в секретарши?"

- Ну и дурак, - обиженно сказал Шурка, - умнее ничего не мог придумать... И еще руки выкручивал, ненормальный!

- Дорогой, - насмешливо возразил Борька, - потомство все равно узнает, что ты был труслив и слабоволен, что боялся сильных и продавал свои идеи за одно облегчение страданий.

- Отвечал разве? - недоверчиво спросил я Шурку.

- А ты думал! - отозвался Шурка. - Не ответишь - так он все кости переломает. Ну, думаю, ладно, дурак, на тебе - и отвечаю.

- Тем более обидно, - сказал Борька, - ты же как все, ты обыкновенный. И если ты станешь гением, я застрелюсь от удивления, честное слово.

- Ну ладно, - перебил его я, - время покажет, кто из вас гений, а пока надо хорошенько благоустроить наши континенты.

И работа на планете закипела.

 

 

13

 

Совет Командоров единогласно постановил: разойтись по разным комнатам и составить в исторически кратчайшие сроки политическую карту Лориали. Я захватил карандаши, три листа голубой миллиметровки и отправился в спальню.

Я шел очень тихо. ковровая дорожка как бы впитывала в себя весь шум, и только огромная коробка цветных карандашей погромыхивала у меня под мышкой.

Дверь в спальню была приоткрыта. На широкой низкой кровати сидела бабка Дуня. Она быстро спрятала что-то под передник и недовольно сказала:

- Ишь, расползлись по чужой-то квартире... Места им мало!

Мне стало тошно. Я молча прошел мимо старухи, гремя карандашами. И, когда за спиной у меня зашуршало, я резко обернулся. Застигнутая врасплох, старушка стояла в дверях и смотрела на меня светлыми голубыми глазами. В руках у нее была аляповатая картинка в багетовой рамке: очевидно, заграничная.

- Не видел, не видел ничего... - тихо сказал я.

Минуту бабка Дуня неподвижно смотрела куда-то на мой подбородок. Потом медленно повернулась, пошла... тесемочки фартука у нее на спине были крест-накрест. Что за картиночка поразила воображение старушки, не знаю.

Когда ее шаги затихли в коридоре, я сел за туалетный столик и разложил на полочке бумаги. Из ясного зеркала на меня посмотрело мрачное глазастое лицо, похожее на икону. Лицо хотело плакать. Жалко было бабку Дуню, а почему, не знаю.

"Ну, ты, механический гражданин... - сказал я себе. - Понимал бы ты что-нибудь в жизни!"

 

 

14

 

Дела на розовом континенте были прескверные. Но поначалу, естественно, я об этом и не подозревал. Я высадился в самом центре континента, на берегу лесного моря, которое было величиной с Федеративную Германию, а глубиной всего лишь метр-полтора. Нарисовав это море на карте, я битый час сидел как дурак на его берегу и любовался своим отражением в рамочке из розовых лопухов. Собирался даже послать радиограмму в Совет Планеты: "Веселой жизни не обнаружено. Континент необитаем. Скучно, как на уроке ботаники. Вылетаю на остров Гарантии. Серж".

Но вдруг одно пустячное обстоятельство изменило все мои планы. Откуда ни возьмись, прилетела сердитая тощая муха и, сев на зеркало-трюмо, принялась деловито его пересекать с запада на восток, отражаясь в стекле своими лапками и пузом, как гребная галера.

- Корабль! - чуть не закричал я. И верно: из-за розового мыса на зеленоватую гладь внутреннего моря выползло высокое и черное шестивесельное судно. - Корабль!

Невидимый с моря, сидел я в своем аэроне и собирался уже нажать белую клавишу старта, как вдруг из пышных зарослей восточного берега вынырнула и заскользила по воде вторая галера. Бесшумно и ровно летели двухъярусные корабли навстречу друг другу, но неожиданно одна из галер вздрогнула, накренилась и, вспыхнув ярким пламенем, исчезла в воде. Минута - и второе судно скрылось за лесистым полуостровом западного берега. Наступил полный покой. Озеро зеленовато мерцало, как экран осциллографа, и ничто на его поверхности не напоминало больше о случившейся драме. Только в самом центре трюмо остался черный язычок копоти. Я стер со стекла следы несчастной мухи, спрятал спички в карман и задумался.

Я не умею фантазировать. Мне не под силу выдумать то, чего не может быть никогда. Здесь Шурик со своей гениальностью и Борька со своей способностью выдавать завиральные идеи дадут мне сто очков вперед. Соревноваться с ними в этом - дело для меня безнадежное. В одном я был намного их сильнее и знал это и немного этим гордился: я больше, чем они, думал над тем, как должно быть и почему этого нет и как сделать, чтобы это было. У Борьки на такие размышления просто не оставалось времени. Он был человек действия и не думал, а поступал, а потом удивлялся, как это оно все получилось. Что же касается Шурки, то в этой сонной голове, возможно, шли какие-то процессы, но ни мне, ни Борьке, а может быть, даже и ему самому не было об этом ничего известно. Так что пусть они творят на своих континентах то, чего не может быть никогда. На моем, и только на моем, будет то, что должно быть, и ничего больше.

Что должно быть прежде всего? Справедливость и правда. Дружба. Любовь. Это все я уже продумал и порядок тоже продумал: убывающая степень важности. Без любви, на худой конец, еще можно обойтись. Без дружбы - труднее. Если нет и того и другого, можно воевать в одиночку. За то, чтобы была правда и была справедливость.

Вопрос только в том, кто будет решать, что справедливо и что несправедливо. Ну, здесь притворяться нечего: наверно, все-таки это решать буду я. Конечно, надо, чтобы я сам был при этом справедливым человеком, иначе вся справедливость летит кувырком. Отец мне сказал как-то раз: "Попробуй поступать так, чтобы любой твой поступок мог быть возведен во всеобщее правило". Мне эта штука очень понравилась. Правда, потом оказалось, что до отца это сказал Кант. Но все равно я решил попробовать. И ничего не получилось. Срезался на первом же мелком бытовом вранье. Глупо, конечно, без предварительной тренировки пытаться установить всеобщие правила для себя и для Борьки, для Шурки и для Маринки. Но для своего континента - стоит попробовать. Значит, что? Значит, надо начинать с Главного Закона. Пусть это будет сперва Главный Закон для меня одного, а потом уже для всего моего континента.

Главный Закон - это было уже что-то. Главный Закон - эта идея мне понравилась. Воодушевившись, я взял карандаш и расчертил лист бумаги на три графы. Потому что младенцу ясно, что в моем Главном Законе должно быть три раздела:

"Справедливость и правда".
"Дружба".
"Любовь".

 

 

15

 

- Привет, командоры! - сказал я, входя в конференцзал.

Но командоры меня не слышали. Бессменные члены Великого Совета планеты Лориаль сидели в своих креслах на расстоянии метров пяти друг от друга и стреляли один в другого жеваной промокашкой. На этот предмет у каждого в зубах была пластмассовая трубка от авторучки.

- Ну, ты, агрессор! - обиженно сказал Шурик Борьке. - Нечего придвигаться, жила долго не живет!

- Я не придвигаюсь, - возразил Борька, - у меня идет передислоцировка.

В это время кусок промокашки попал Борьке в глаз. Командор заморгал и, выругавшись, запихнул в рот добрую четверть листа, а Шурка захохотал:

- Вот это я понимаю! Точность попадания - сто процентов!

- Корчись, корчись, - угрожающе отозвался Борька, - это будут твои предсмертные судороги.

Боеприпасов командорам явно не хватало. В ход пошли старые исписанные тетрадки, потом пришла очередь газет.

Мое появление командоры игнорировали. Я сел в свое кресло и презрительно скрестил руки на груди. Снаряды проносились мимо меня в обе стороны. При поражении объекта оба командора злорадно смеялись. Но им был нужен масштаб. Тогда они сбегали на кухню, притащили по кастрюле с водой и стали мочить в воде газетные листы, комкать их и швыряться комками.

- Смотри, - сказал Шурка, - а это будет стомегатонный колосс, который уничтожит все в радиусе пятидесяти миль.

Громкий шлепок, тишина.

Я повернулся в сторону командоров.

Держась за живот, Шурик извивался в кресле от беззвучного хохота. Борька, побледнев от ярости, соскребал с макушки остатки стомегатонного колосса. Я знал, что, когда Борька бледнеет, с ним лучше больше не связываться, и поэтому поспешил вмешаться:

- Эй, вы, тронутые!

Но было уже поздно. Взревев от ярости, оскорбленный Борька схватил подушку от тахты и кинулся на командора Шурри. Тот мигом сообразил, что не уйти от возмездия, и через минуту военную ситуацию можно было изложить только в самых общих чертах.

- Ну что? - спросил я, когда члены Совета Лориали сели в кресла отдышаться. - Кто спровоцировал конфликт?

- Он! - вытирая рукавом пот со лба, выдохнул Шурка. - Этот гнусный агрессор захватил остров Гарантии, не спросив даже нашего согласия!

- А если некогда было радировать? - запальчиво возразил Борька. - Если у меня на континенте мухи дохнут от скуки? И потом, я же не закрываю для вас двери. Просто мне все это надоело.

- Вот те здрасте! - сказал я. - А где же твои амазонки и каннибалы? Где твои верные набобы и баобабы?

- Да ну их! - отмахнулся Борька. - Я не тихопомешанный, чтобы сидеть одному в комнате, смотреть на карту континента и блаженно улыбаться.

Видно, он давно уже заготовил эту длинную тираду и сейчас выпалил ее, не сбившись и ни разу не переведя дыхания.

- Ну, а ты что там натворил? - спросил я Шурку.

- Я? - сказал Шурка. - Я ничего. Я с самого начала знал, что из этой затеи ничего не получится. Так, детство заиграло.

- Привет тебе! - Я даже растерялся. - Ты же сначала здорово так рассказывал.

- Чтоб слушали, и всё. Я тоже в одиночку не могу играться.

- Эх, вы! - сказал я. - Дети, дети. А я-то старался, писал Главный Закон.

Не знаю, зачем я сказал об этом. Возможно, мне просто хотелось на них кое-что проверить. Но командоры отнеслись к моему сообщению без особого интереса.

- А, закон, - вяло проговорил Шурик.

- Хорошее дело, - одобрил Борька. - Раз есть закон, нужен флаг, гимн, денежная система.

Тут мысли его заработали в каком-то своем направлении. Он сел, нахохлился и начал о чем-то про себя рассуждать, то щурясь, то пожимая плечами. Я ждал терпеливо, как первоклассник, который выучил урок назубок и все боится, что его спросят, и только на это надеется. Наконец Борька пришел к какому-то выводу, одобрительно себе подхмыкнул и вспомнил про меня.

- Что же ты? - великодушно сказал он. - Выкладывай, не стесняйся.

Волнуясь, я развернул вчетверо сложенную бумажку с проектом, хотел было объяснить, что это только наброски, но раздумал и начал читать:

 

 

- "Часть первая. СПРАВЕДЛИВОСТЬ И ПРАВДА.

Сильный человек должен быть справедливым - если, конечно, он по-настоящему силен. Настоящая сила не боится справедливости. Вся несправедливость идет от слабости, точнее - от страха, что другие узнают про твою слабость.

Поэтому: не бойся своей слабости, если хочешь быть справедливым. Знай о ней сам, предупреждай о ней других, не старайся ее скрывать. Помни: только еще более слабый человек может воспользоваться твоей слабостью. А более слабого нет смысла бояться.

Еще: знай о своей силе, не прячь ее, как камень за пазухой, но и не выставляй напоказ. Сила сама себя покажет. Будь силен с сильными, только так можно стать еще сильнее. Но не старайся стать самым сильным: это не нужно, невозможно и несправедливо.

Будь равным среди равных, не бойся и не гордись.

Защищай слабых, но старайся делать это так, чтобы они об этом не знали. Им может не понравиться твоя защита.

Не старайся подчинить себе другого. Если ему нужно, он сам тебе подчинится. Не нужно - значит, и ты не сможешь его подчинить.

Если человек хочет скрыть свою слабость, помоги ему в этом. Никогда никого не унижай.

Не отказывайся от помощи, даже если она тебе не очень нужна: это несправедливо.

Не считай чужих ошибок. Помни: каждый человек в чем-то тебя сильнее. Нет такого человека, который был бы слабее тебя во всем.

Это и есть настоящая справедливость".

 

 

Когда я кончил первый раздел, ребята долго сидели молча.

Я уже в середине заметил, что они слушают. Шурка сидел, вытаращив свои белесоватые глаза. Борька недовольно шевелил бровями. А у меня горели щеки: никогда в жизни я так не волновался.

Первым подал голос Шурка.

- Ну! - сказал он.

- Что "ну"?

- Дальше давай.

- Годится? - осторожно спросил я.

- Красиво говоришь, - с насмешкой заметил Борька. - Как-то жить будешь?

- А так и буду, - ответил я. - Постараюсь, по крайней мере.

- Ты его не слушай, - поддержал меня Шурик. - Он злится, что сам ничего такого не написал.

- А что, логично? - Я не узнавал себя: я прямо-таки напрашивался на комплимент. Наверно, все философы одинаковы: очень мне нужно было их одобрение!

- Сильно изложено, - похвалил Шурик. - Прямо как "Правила для учащихся".

Тут Борька захохотал. Хохотал он долго, обидно, пока не заметил, что я совсем уже вскипел. Тогда он быстро прекратил это дело и деловито сказал:

- Дай мне по шее и дальше читай. Умеешь. А мы-то здесь дурью мучились!

Я дал Борьке по шее - просто так, символически, - и мне полегчало. Отсюда вывод: совсем не обязательно драться до синяков. Синяки ни одной стороне не приносят облегчения. Надо будет вставить это в Главный Закон, в раздел второй - о дружбе.

- Дальше так, - сказал я уже более уверенным голосом. - "Неправда - это тоже несправедливость".

Поднял глаза на ребят - оба слушали, сидели смирно.

- "Нет такой неправды, в которую все будут верить всегда. Но требовать полной правды от других может только тот, кто сам всегда говорит правду".

- А таких людей нет, - перебил меня Борька.

- Слушай, не мешал бы ты, - миролюбиво начал Шурка.

- Да бросьте вы, ей-богу! - с пренебрежением сказал Борька. - Ерунда все это. Понял я, к чему он клонит. Я ему: "Врешь", а он мне: "Сам врешь!" И взятки гладки. Все врут, все только и делают, что врут, на этом вся земля держится.

- Короче, ты не согласен, - сказал я и медленно свернул свою бумажку вчетверо.

- Ну, сила-слабость - куда ни шло, - ответил Борька. - Одной только статьи не хватает.

- Какой? - поинтересовался я.

- "Сила солому ломит", - сказал Борька, - вот какая должна быть статья. Есть сила, и есть солома, труха всякая. А деликатности, которых ты там навертел, - все это только когда сильный с сильным на пару разговаривают. Вот, скажем, ты и я, тут мы можем еще церемониться.

- А Шурка, значит, не в счет? - тихо спросил я.

Мы оба посмотрели на Шурку. Шурка сидел безучастный, сонный, как будто бы речь шла не о нем.

- С Шуркой, значит, можно не церемониться, - настаивал я.

- Послушай, не заедайся, - Борька выставил ладонь (этот жест его меня всегда приводил в бешенство). - Пиши свои законы для себя одного. Никто по ним не жил и жить не будет.

- А я и пишу для себя одного, - сказал я, повернулся и вышел в коридор.

Борька что-то тихо сказал Шурке, Шурка засмеялся. Я не ждал, конечно, что Шурка за мной последует (ссориться с Борькой было ему не с руки), но все-таки потоптался немного у вешалки. Никто не вышел меня проводить, только тетя Дуня помаячила в конце коридора. Я хлопнул дверью и не спеша пошел по лестнице вниз. Еще подумал по дороге: неплохо все-таки, что не успел прочитать раздел "Дружба". Не знаю, почему, но сейчас было бы неловко. Что же касается "Любви", то до нее я просто не добрался. Соображения кое-какие имелись, но, в общем, дело было еще для меня неясное.