ОСТРОВ ГАРАНТИИ (часть 2)

Ваша оценка: Нет Средняя: 4 (1 голос)

16

 

Маринка стояла в моем подъезде у лифта и, поставив свой огромный портфель на пол, ждала.

- Была уже? - показал я глазами наверх. - Неужели трудно сообразить? Мои подумают, что я прогуливаю.

- Трудно! - вызывающе сказала Маринка и, подняв портфель, прошла с гордым видом мимо меня к дверям.

- Постой! - Я схватил ее за руку. - Ну что ты строишь из себя, честное слово! Теперь что я буду своим старикам толковать? Еще в школу выяснять явятся.

Марина молчала. Отвернувшись от меня, она придирчиво разглядывала трещину на стене.

- Ну ладно, - махнул я рукой. - Ясное дело, вывернемся. Кто дома-то хоть? Оба или только мать?

- Да не была я у тебя, - сердито сказала Маринка, не оборачиваясь. - Не думай, что все тебя глупее. Я просто хотела предупредить, что Мантисса прийти сюда собирается.

Я ничего не спросил. Я молча взял у нее портфель, и, выйдя через черный ход на улицу, мы медленно пошли к Маринкиному дому.

- Где пропадал-то? - как бы невзначай, проговорила Маринка. - Секрет - можешь не говорить. В конце концов, ты не обязан передо мной отчитываться.

- Да никакого нет секрета... - ответил я. - Мы переходим в другую школу.

Маринка приостановилась на минуту, быстро взглянула на меня, потом, спохватившись, ускорила шаг. Я еле поспевал за нею. Портфель был тяжеленный, как магнитофон "Яуза".

- Я твердо решил стать дипломатом, - подумав, добавил я. Не знаю, зачем я врал, но как-то стыдно было признаться, чем мы полдня занимались. - И потом, язык всегда пригодится. Особенно в наше время.

- Значит, будешь ездить по разным странам? - равнодушным голосом спросила Маринка. - А я?

- Что - ты?

- Как же я?

- Ты со мной.

- Но я буду геологом... И мне тоже придется много ездить... Только совсем не туда, куда тебе...

Долго-долго мы шли и молчали. Уже давно остался позади Маринкин дом, а мы всё шли, шли, шли и смотрели себе под ноги, на сырой от холода асфальт.

- Может быть, ты будешь атташе по делам минеральных богатств? - сказал наконец я, хотя очень сомневался, что такой пост вообще существует.

- Нет, я только геологом, - твердо ответила Маринка.

- И не изменишь решение?

- Нет.

- Даже ради меня?

- Даже.

- Ради нас?..

- Нет.

- Но ты пойми, я же мужчина! Не могу же я изменить свои планы только потому, что так хочется тебе!

Сейчас я уже и в самом деле верил, что стать дипломатом - моя заветная цель.

Маринка снова взглянула на меня, грустно улыбнулась и опустила голову.

- Вот видишь, какая ты...

- Вижу... - перебила меня Маринка. - Вижу, Сереженька, вижу. Я давно уже тебе говорила: ничего у нас с тобой не получится. Слишком просто все это. Первая любовь всегда кончается трагично.

- Опять начиталась Мопассана! - со злостью сказал я. - Сколько раз я тебе говорил, чтобы ты не смела его читать, что он на тебя плохо действует! Ты становишься какая-то обреченная...

Маринка горько покачала головой. А я представил себе, что она идет вот так же рядом с кем-то высоким, старым, мудрым и держит его под руку...

- О чем ты думаешь? - услышал я свой собственный голос.

Не помню, как мы оказались у нее в подъезде, на самом верхнем, на шестом этаже. Лестничные окошки здесь были низкие и тусклые, и снизу невозможно было ничего разглядеть. Я снял пальто, свернул его, постелил на подоконник, и мы сели.

- О чем ты думаешь? - снова спросил я.

- Так... - Маринка взяла меня за руку и стала медленно перебирать мои жесткие, неприлично крупные пальцы. - Я вспомнила, как в детском садике мы с тобой целовались на время... Ты знаешь, мне совсем не стыдно об этом говорить! - вдруг удивилась она. - Помнишь, Танька еще будильник притащила: выдержим пять минут или нет?

Я взглянул на ее грустную щеку с прядкою у виска, и мне сразу стало спокойно. Нет, мы не можем расстаться никогда: у нас есть прошлое, очень светлое, очень долгое, и это прошлое связывает нас. Я наклонился к ее лицу и сказал:

- А сейчас?..

- Нет, - не отстранившись, печально сказала Маринка. - Сейчас - нет. Тогда мы ничего не понимали, и было хорошо... А сейчас мы всё, всё понимаем. Сейчас - ни за что. Это значит - украсть у себя "потом".

- Значит, будет "потом"? - Сердце у меня заколотилось быстро, как будто я захлебнулся.

- Будет, Сережа, - коротко сказала Маринка и взглянула мне в глаза.

- А геология? - осторожно спросил я.

- Вместе решим, - после паузы сказала Маринка. - Если вместе, все можно решить, правда?

Я провел рукой по ее щеке и ничего не ответил. Маринка не отстранилась. Она только прикусила губу и чуть-чуть подалась вперед.

Мои пальцы опять дотронулись до ее щеки, холодной, как будто с мороза, и медленно, вздрагивая, начали спускаться ниже, к уголку рта, где кожа становилась теплее и теплее. Губы Маринки дрогнули, как будто она хотела что-то сказать, и я быстро убрал руку.

- Щекотно... - как бы оправдываясь, проговорила Маринка и тихо засмеялась, по-прежнему глядя мне в глаза. Еще ни одна девчонка не смеялась так странно, не отводя от меня глаз. - Смотри... - И рука ее спокойно и уверенно протянулась к моему лицу.

Словно перышки коснулись моих губ - в самом деле было смешно и щекотно.

- У тебя горячие губы... - чуть нахмурясь и понизив голос, как будто это было очень важно, сказала мне Маринка. - А у меня?

Я взглянул на свою руку, потом на ее губы, светлые и нежные даже здесь, в тусклом свете окна, и мне стало неловко, что такая рука дотронется до таких губ. Но Маринкин взгляд говорил мне "ну", как будто в ее глазах кто-то маленький и любопытный кивал головой, подзывая, и я тихо, стараясь почти не касаться, провел пальцами по ее губам.

Теплые они были или холодные, я не успел заметить, но дыхание ее вдруг скользнуло по моим пальцам и, круглое, щекочущее, скатилось мне в рукав.

Тут на темно-коричневом платье Маринки под распахнутым пальто что-то блеснуло.

- Что это? - Я протянул руку, и в моих пальцах оказалась тонкая, как струйка песка, желтая цепочка с полумесяцем на конце.

Маринка наклонила голову так, что подбородок ее коснулся моей руки, взглянула, отшатнулась, коротко ахнув, и быстро застегнула верхнюю пуговицу пальто.

- Так, ничего, - отчужденно сказала она, вставая. - Мне пора.

- И все-таки, что это такое? - резко спросил я и тоже встал.

- Так, цепочка, ты видел... - равнодушно проговорила Маринка, наклоняясь к портфелю, чтобы я не мог видеть ее лица.

- Откуда она у тебя? - изо всех сил стараясь казаться спокойным, спросил я, хотя точно уже знал, откуда; только у Борьки, у него одного, я мог видеть эту цепочку с полумесяцем.

- Не будь мелочным, - тихо сказала Маринка и отвернулась. - Какое твое дело, в конце концов?

Не знаю почему, но одна мысль, что эта тонкая цепочка теперь лежит невидимая под пальто, выводила меня из себя. Если бы я мог увидеть ее еще раз, мне стало бы легче. Но Маринка этого не понимала. Мне хотелось распахнуть ее пальто, сорвать эту цепочку, бросить ее на пол и растирать подошвами ботинок, пока она не превратится в медную пыль. Но я этого, конечно, не сделал. Я схватил свое пальто и побежал, перескакивая через ступеньки, вниз.

 

 

17

 

Шурка с Валькой носились по комнате друг за другом, как два котенка.

- Ну погоди, скелетина! - приговаривала Валька, гоняясь за ним вокруг стола.

- Не возьмешь, стара больно, не возьмешь! - приплясывал Шурик.

Когда-то, в раннем детстве. Валька мне очень нравилась. Была она лет на десять старше нас, но не разыгрывала из себя гранд-даму. Потом она вышла замуж за Анатолия, Шуркиного брата, и перестала для меня существовать.

Жили они все вчетвером (Шурка, отец, Анатолий и Валька) в одной комнате.

Сегодня, видимо, у них шла уборка, потому что весь пол был заплескан водой, а посередине красовались ведро и тряпка.

Валька была в тенниске и тренировочных штанах. Похоже было, что она разозлилась и теперь Шурка не знает, как от нее отделаться.

На меня ни тот, ни другая не обращали ни малейшего внимания. Видно было, что возня для них - самое, так сказать, повседневное дело. А поскольку силы были примерно равные, то они не щадили друг друга.

- Р-раз! - Изловчившись, Валька дала Шурке пинка коленом в спину, он перелетел через всю комнату и рухнул на диван, уткнувшись головой в валик.

Валька вспрыгнула ловко, набросила ему на лицо подушку и с размаху села на нее.

- Вот такие у нас дела, Шурик! - ласково сказала она, пошлепывая Шурку по животу.

Нельзя сказать, что Шурка не сопротивлялся. Однако, подергавшись, он затих.

- Ой, щиплется! - проговорила Валька и, засмеявшись, посмотрела в мою сторону. Сомневаюсь, чтобы Анатолий, будь он дома, одобрил эту возню. - А, это ты... - сказала Валька и, встав, убрала с головы командора подушку. - Получи тело.

Наступила тишина. Я вопросительно взглянул на Вальку, она - на меня. Шурик лежал, уткнувшись лицом в валик, бледный, худенький, съежившийся, голова его была неестественно вывернута вбок, глаза закрыты.

- Ага, - сказал я Вальке злорадно, - удавила деверя, голубушка?

- Он мне шурин, - растерянно ответила Валька и тронула Шурика за плечо.

- Тем более. - Я наклонился к командору и прислушался: дышит он или нет? Дыхания не было слышно.

Шутки шутками, а мне стало не по себе. Валька тоже испугалась - принялась трясти Шурку за плечи, приподнимать:

- Сашка, миленький, не шути. Это плохая шутка. Слышишь, Сашка?

- Нашатырь нужен, - быстро сказал я.

- Ах я дура большая!.. - запричитала Валька. - Ну скажи, малыш, что тебе сделать?

- Тридцать копеек дай, - басом сказал "малыш".

- Ах, ты вот как со мной! - Валька вскочила. Она хотела разозлиться, но я видел, как она рада. - Бог подаст. Собиралась дать, а теперь не получишь. - И, схватив ведро и тряпку, она убежала в ванную.

- Вот так мы и живем! - Как ни в чем не бывало Шурик вскочил. - Думаешь, не даст тридцать копеек? Пятьдесят даст как миленькая.

Не знаю почему, но эта последняя фраза мне не понравилась.

- Ты не за тридцать ли копеек весь этот цирк затеял? - спросил я.

- Ну и что? - подумав, сказал Шурик. - Я же не виноват, что Толька жмот, от него десяти копеек не дождешься.

- А ты всех людей на копейки меряешь? - Мне было стыдно самому от своих слов, но Шурка упорно не хотел обижаться, и это раздражало.

- Послушай, не заводись, а? - примирительно сказал Шурик. - Случилось что-нибудь? Ты весь зеленый.

Я вкратце рассказал ему о цепочке.

- Ну и характер у тебя? - сказал он, выслушав. - Умеешь ты делать истории из пустяков.

- Из Пустяков? - переспросил я, стараясь казаться спокойным. - Вы все как сговорились прямо!

- Конечно, из пустяков. Ну цепочка, и что такого? У меня тоже есть. На сирийских базарах они копейки стоят.

- Сам ты копейку стоишь! - вспыхнул я. - Какая разница, сколько она стоит? Копейку - значит, тебя самого за копейку купили! Ты знаешь, что Борька по этому поводу думает?

- А мне плевать, - равнодушно сказал Шурка. - Важно, что я по этому поводу думаю.

- Да ни черта ты не думаешь! Питаешься подачками, как... - Я замолчал.

- Ну? - спросил Шурик.

Мы стояли друг против друга, выставив каждый вперед плечо, как будто собирались драться. Но драться лично я не собирался. С кем драться-то?

- Знаешь что? - сказал я тихо. - Жалко мне тебя.

Это Шурку задело.

- Ишь ты, сострадатель нашелся! - сказал он. - А ты побывал в моей шкуре? У тебя было так, что ботинки порвались, а других нет? Уж, наверно, запасные стоят в прихожей, а нет, так папа с мамой сбегают и купят по первому же твоему воплю. Подачками я, видите ли, питаюсь! Посмотрел бы я на тебя, чем бы ты питался. И иди ты со своими трагедиями знаешь куда?

- Знаю, - сказал я и вышел.

 

 

18

 

До шести часов я слонялся из комнаты в комнату. Дома никого не было, и слава богу: мама терпеть не может, когда я задумываюсь; по ее понятиям я очень мрачный и скрытный человек, а такие люди плохо кончают. Поэтому она начинала нервничать и упрекать меня тем, что все дети как дети, делятся со своими матерями, а мне самое слово "делиться" кажется противным, и не верю я, что можно от души делиться: можно рассказать, проинформировать, можно попросить совета. Но никакой важной для мамы информации я не мог сообщить, а советы ее были слишком далеки от реального положения вещей. Отец, напротив, не требовал от меня откровенности. Он всегда шел мне навстречу, стараясь разговорить, отвлечь и наводящими беседами добиться от меня высказываний, которые помогли бы ему правильно обо мне судить. Последний раз это ему удалось года два назад. С тех пор я в разговорах с ним разыгрывал из себя то Петю, то Васю. Зачем? Чтоб затруднить ему задачу. Чтоб дать ему понять, что я уже не часть его организма, а целый человек. Сегодня, к счастью, у мамы было родительское собрание в классе, который она вела, а отец в такие дни засиживался у себя в институте. Поэтому я мог задумываться сколько угодно. Но странно: когда никто не мешает, трудно сосредоточиться. Вдобавок мне было просто физически плохо. В голову лезли самые дикие мысли: то мне казалось, что я смертельно болен и доживаю последние минуты, то - что я в самом деле прибыл с другой планеты и страдаю от света, от влажности, от давления, от микробов, разрушающих мой организм.

В общем, было так плохо, что я даже обрадовался, вспомнив о планете Лориаль.

Я сел за стол, достал из кармана штанов скомканную, опозоренную карту моего континента, положил ее, разгладив, на ватманскую форматку и аккуратно наколол иголкой все заливы и мысы. Потом обвел проколы на форматке остро заточенным карандашом, и через полчаса вторая карта континента уже лежала у меня на столе, девственно чистая и готовая для открытий. Я уточнил границы прибрежных государств и стал кружить над центральными джунглями, выискивая поселения аборигенов.

Мой аэрон лениво плыл над самыми верхушками гигантских трав, покачиваясь тяжело в теплых воздушных потоках, которые сверху казались цветными. Я стоял на передней площадке, по-пижонски засунув руки в карманы, и хмурился, когда усилием воли надо было перекладывать рули. Было хорошо и просто: здесь, в двадцати метрах над поверхностью континента, я был в безопасности и в тепле. Солнышко пригревало, и бабочки, складывая крылья, мерцали у меня над головой. Если бы я мог все это описать на бумаге, если бы я мог рассказать, как Шурик! Но я только чувствовал, и это было только во мне. Со стороны, наверно, дико выглядело, что я сижу, склонясь над форматкой, и морщу лоб, и хмурюсь, и улыбаюсь, но мне было все равно: целая планета вращалась во мне, теплая и цветная; она принадлежала только мне, и некому было смотреть на меня со стороны, а сам на себя со стороны я смотреть еще не умел.

Так я летел, точнее - плыл, как на тяжелом плоскодонном облаке, внимательно разглядывая спутанную розовую с зелеными цветами траву, пока наконец, случайно посмотрев себе под ноги сквозь стеклянный пол, не увидел аборигенов.

Их были тысячи. Зеленоглазые, серые, цвета ссохшейся земли, они качались на верхушках трав, висели гроздьями на розовых листьях, толпились на огромных цветочных зонтиках, каждый из которых, зеленый или желтый, мог бы служить посадочной площадкой для моего аэрона. Они тянули ко мне серые руки и, запрокинув белесые лица, молчали.

Зависнув в двух метрах от одного из верхушечных зонтиков, я перепрыгнул на него с крыши моей машины (серые тела дождем брызнули в разные стороны вниз, и зонтик опустел), обратился к аборигенам на межплеменном наречии и вкратце объяснил им, что надо объединиться, выбрать достойнейших и, поручив им организацию продовольственных дел и самообороны, начать строить новую жизнь.

- Путь долгий предстоит, - сказал я, - придется перепрыгнуть через несколько стадий.

Меня внимательно выслушали, потом из толпы на соседнем цветке выступил один, с красной поперечной полосой на груди, и спросил меня, театрально жестикулируя, когда же мы пойдем грабить и заселять другие континенты.

- На что вам эти загаженные курятники, эти отхожие места? - сердито ответил я. - У вас земли - на тысячу лет и воздух здоровый. Не трогайте других - и вас никто не тронет.

На что мне возразили:

- А как другие узнают, что нас трогать нельзя? Нет, лучше мы их всех перережем и скормим подсвинкам. А ты нам помоги.

- Ну нет, голубчики, - сказал я аборигенам, - вы эти феодальные штучки бросьте.

Все толпы на зонтиках зашевелились, заворчали, вперед выступили краснополосые, и мне показалось, что у каждого из них на груди что-то тонко блестит, вроде овала, начерченного вокруг шеи и до середины груди. Я пригляделся - это были цепочки, и не только у полосатых - у каждого, вплоть до детей.

- Не знаем, - сказали краснополосые, - быть может, другим попадаются более достойные боги. Но нам попался трусливый бог. Мы уши зажимаем, чтобы не корчиться от стыда.

И тысячи серых людей, все до единого, захлопнули серыми ладонями свои большие серые уши. Говорить с ними было бессмысленно, я перепрыгнул на соседний цветок и вне себя от ярости сорвал с груди первого попавшегося серого золотую цепочку. Тот ахнул, всплеснул руками, упал навзничь и, по-моему, умер.

- Ну, это не дело! - не разжимая ушей, проворчал один краснополосый. - Не дело отнимать то, что сам же подарил.

- Не дарил я вам ничего! - закричал я что было мочи. - Не покупаю я людей за такую дешевку!

Краснополосый отлично расслышал.

- Ну, значит, то был другой бог, - резонно ответил он. - Он пролетел над лесом и осыпал нас дождем этих штучек, а потом объявил, что каждый, кто найдет такую и повесит себе на шею, становится слугой и солдатом господа.

- И вы пошли на это? - язвительно спросил я.

- А чего? - спросил он, все еще не разжимая ушей. - Красиво - и даром. Глядишь, при случае бог и поможет, а служить ему - поди найди меня в лесу.

- Да отхлопни ты уши, жалкий ты человек! - закричал я, взмахнув над головой кулаками.

И в это время мне позвонила Маринка:

- Я все ждала, что ты догадаешься первый. Это жестоко.

- Пойми меня правильно, - сказал я, с трудом успокаиваясь после бурного разговора с аборигенами: едва ушел от залпов их бешеных огурцов. - Ты совершенно свободна в своих поступках. Я не хочу связывать тебе руки.

- Не смей говорить, такие слова! - В ее голосе послышались слезы. - Ты меня совсем не связываешь.

- Давай ближе к делу, - перебил я ее. - Может быть, ты все-таки скажешь, откуда у тебя эта вещь?

- Ты знаешь.

- Я хочу, чтобы сказала ты.

Мы оба долго молчали.

- От Бори... - после паузы жалобно проговорила Маринка. - Но в этом ничего нет...

- Ты знаешь, что я об этом думаю?

- Знаю. Но это совсем другое дело. Мне просто понравилась эта штучка. Ни у кого такой нет.

- У нас с тобой слишком разные взгляды, - устало сказал я. Я не притворялся: я и правда вдруг почувствовал себя совершенно разбитым; мне не хотелось ничего объяснять Маринке, ничего доказывать. Я столько раз говорил ей, что именно я думаю о людях, которые берут у Борьки разные штучки, которых ни у кого нет. - Мы слишком разные, - добавил я, подумав. - Прощай.

- Подожди... - тихо сказала Маринка.

- Чего ждать? - горько ответил я. - Ждать больше нечего. Все ложь, Марина, милая, все ложь.

Возможно, Маринку и в самом деле оскорбили мои слова, а может быть, она просто поняла, что ей ничего не остается, как оскорбиться.

- Ты хочешь сказать, что я способна обмануть тебя? - вспыхнула она.

- Я ничего не хочу сказать.

- Так знай: у меня тоже есть своя гордость. Запомни это навсегда.

И она повесила трубку.

Я тихо побрел в комнату, так и не осознав до конца, что я сейчас сделал. Я знал одно: Маринка не могла, не имела права приклеиваться на Борькину липучку.

Целый час я сидел в одиночестве и разговаривал сам с собой. Говорят, тоска и одиночество не способствуют поднятию тонуса, но, если бы мои старики были дома, я, наверное, повредился бы в уме.

- С одной стороны... - говорил я, прикидывая все доводы и контрдоводы. - Но зато с другой стороны...

Наконец я вскочил, выбежал в столовую и записал все свои мысли на листе бумаги. Получилось примерно вот что:

 

ПОМИРИТЬСЯ ЛИ МНЕ С МАРИНКОЙ?

 

ЗА ПРОТИВ

1. Я люблю ее. 1. Ну, это еще неизвестно, и не только в плане общих рассуждений о первой любви, но и в плане последних событий. Можно ли любить то, что не знаешь? А в том, что ты ее не знал, ты сегодня уже убедился. Кроме того... но об этом хватит.
2. Мне без нее плохо. 2. Вот это другое дело. Вопрос только в том, плохо ли тебе без нее или плохо вообще. В смысле: с ней с такой, с НОВОЙ, было бы лучше?
3. Она красивая. Лучше ее нет. И не будет. 3. Лучше - это о внешности.
4. Она ничего особенного не сделала. Как поступила бы на ее месте другая? 4. Другая. Но не она.
5. И все-таки: что особенного, если ей понравилась красивая вещица? Она девочка. 5. Эту красивую вещицу она прятала от тебя. Значит, знала, что делает.
6. Но до сих пор она не думала, что это настолько скверно. Знала просто, что мне не понравится. 6. Ее предупреждали: у этого человека брать НИЧЕГО НЕЛЬЗЯ. Нельзя, чтобы он имел право и о ней плохо думать.
7. Это было один-единственный раз. 7. Убить можно тоже один-единственный Раз.
8. Надо уметь прощать, чтобы тебя самого прощали. 8. То есть за свое прощение покупать право на будущие грехи? Быть добрым, чтобы иметь право быть грязным?
9. Она никого не унизила, взяв подарок. Это главное. 9. Никого, кроме себя. Теперь он станет говорить: "Вот видишь, все и всех можно купить".
10. Между прочим, ОН - это мой друг. 10. Это ничего не меняет.
11. Ее редко балуют подарками. 11. Да.
12. И я в этом смысле не исключение. 12. Да.
13. Она первая позвонила. 13. Да.
14. Она любит меня. 14. Если есть нечестная любовь - разумеется.
15. А великодушие? 15. См. п. 8.
16. Она мне близкий человек или нет? Могу я простить ошибку близкому человеку? 16. -

 

Против этого последнего довода нельзя было ничего возразить.

"С этого и надо было начинать, дубина!" - радостно сказал я себе самому. Мне сразу полегчало: я понял, что надо делать. Надо немедля пойти к Борьке и надавать ему по шее, чтобы впредь не смел экспериментировать на живых людях. Причем, если это будет проделано тактично и со вкусом, а также с необходимыми комментариями, ему и в голову не придет обижаться.

С этой мыслью я натянул теплый свитер, накинул на плечи пальто и, захватив все изготовленные документы, выбежал во двор.

 

 

19

 

Двор наш - один из самых благоустроенных в районе. Об этом не один раз говорили по радио и даже писали в "Вечерней Москве", где помещен был снимок управдома дяди Пузи на фоне декоративной ракеты: он опирался о ее оперение плечом и застенчиво улыбался, не представляя себе еще, конечно, какие потрясения ему придется пережить.

Бесспорно, дядя Пузя - добрый и старательный человек. Немало времени, наверно, убил он, доставая для нашего двора весь этот инвентарь: беседки, карусели, качалки в виде уток, металлические микрокачели с сиденьями на застежке (чтоб не выпал никто из малышей), грибки с железной крышей, разрисованные, конечно, под мухомор, и последний крик моды - огромный шар из толстых металлических прутьев, по которым дошколята могли бы лазить, удовлетворяя свою естественную потребность не за счет деревьев, не успевших еще подрасти. Правда, с этим шаром вышла маленькая конфузия: прошлой осенью один детеныш лет четырех оказался каким-то образом за прутьями, внутри, и вынимать его оттуда пришлось с помощью автогена. С тех пор дядя Пузя с большой осторожностью относится ко всяким зарубежным новшествам, о которых пишут в журнале "Архитектура".

Еще у нас во дворе есть бетонный бассейн полуметровой глубины с маленьким фонтанчиком посередине, действующим только по воскресеньям, и великое множество тонких, как былинки, деревьев, которые, если им удастся вырасти, превратят наш двор лет через десять в дремучий лес.

Сейчас все это, конечно, утопает в грязном снегу и изрядно повыцвело, но хозяйственный дядя Пузя уже начинает поднимать народ на воскресники: красить и ремонтировать к весне инвентарь. Весной, когда все качели закачаются, а карусели завертятся, наш двор будет выглядеть очень нарядно: ни дать ни взять парк культуры в миниатюре.

И дядя Пузя ходит по двору, заложив руки за спину, в своих высоких хромовых сапогах и блаженно жмурится от солнца и от малышиных воплей. Малыши, лет до пяти, - это его слабость. Но когда они вырастают и становятся в состоянии самостоятельно перешагнуть бортик песочницы, они сразу же теряют управдомовское расположение, так как, по его понятиям, начинают вредить.

- Ну, что ты позабыл там, на пожарной лестнице? - кричит он своим тонким обиженным голосом. - Ну абсолютно никакой ответственности, а еще Елены Григорьевны внук! Подумать только, вчера еще в гусариках ходил, а сегодня висит на перекладине, как обезьяна! Слезай немедленно, иди и играйся! Места им нет на дворе...

А места действительно нет. Особенно тем, кто постарше. Негде ни спрятаться хорошенько, ни поиграть в "тах-тах" - местный вариант игры в войну. Все чердаки заперты, а выходить на улицу строго запрещается: "Нечего вам делать на улице, вон у вас какой двор!" Мне, например, только четыре года назад разрешили покидать пределы этой золотой клетки. А то каждые полчаса мама высовывалась на кухне в форточку и кричала протяжно, как муэдзин: "Сережа!" Если я не откликался - горе неверному. Вот и броди по двору, раскачивай малышей в качелях, если хочешь, или крути карусель. А то еще можно травмировать детишек в песочницах - рушить их туннели и города. Шум поднимается оглушительный: сами малыши - ничего, принимают это как стихийное бедствие, но вот бабки и дедки решительно не переносят таких налетов. Если же учесть, что из них каждый третий - член товарищеского суда, риск получается огромный.

Но без риска какая жизнь?

 

 

20

 

У приоткрытых, как в жару, дверей Борькиной квартиры навытяжку стояли двое малышей лет десяти-одиннадцати: Андрюшка из Борькиного подъезда и Севка из моего, оба отъявленные бездельники и прохиндеи. Целыми днями они слонялись по двору, преследуя девчонок, огорчая малышей помельче, выводя из транса старух, сидевших в оцепенении у подъездов, и между делом портили и ломали всё, что под руку попадается. У меня есть подозрение, что это они опрокинули ракету, воздвигнутую управдомом в центре двора. Бедный дядя Пузя был так потрясен этим варварским актом, что тут же вызвал грузовик, собственноручно вырыл из земли ракету, и больше мы ее не видели... На основании этого факта я сделал вывод, что никакому совершенству нет места на земле. Ракета эта была настолько элегантна, настолько закончена (прибавить к ней ничего было нельзя, а убавлять строго-настрого запрещалось), что вызывала у малышни какую-то тихую сосредоточенную ненависть. Они подкапывались под стабилизатор, расстреливали иллюминатор ледышками и наконец темной ночью повалили.

- К его светлости нельзя, - писклявым, но официальным голосом сказал Севик, когда я потянулся к двери.

- Ты что, милый? - сказал я строго, взяв его за плечо. - Заболел?

- К его светлости нельзя, - повторил Севик.

А Андрюшка, растопырив руки, загородил дверь.

- Его светлость занята.

Толкаться у дверей с этими сопляками было глупо, поэтому я спросил:

- А что с его светлостью? Она принимает ванну?

- У его светлости сейчас Генеральный Совет.

- Так мне как раз туда и надо.

- Ты не член, - неуверенно сказал Андрюшка.

- Член, милый, член, - возразил я, бережно отстраняя его. - Пожизненный и непременный.

- Пароль! - пискнул Севик.

- Это потом, - сказал я и вошел в прихожую.

Борька вел заседание Генерального Совета с таким спокойствием, как будто это было его основным занятием в течение всей жизни. Он выглядел величественно и небрежно в своей белой майке и синих брючках, на правом кармане которых была прожжена аккуратная дырка: как будто бы сквозь карман стреляли.

Напротив герцога за круглым столом сидели его прославленные лейтенанты. На девчачьем личике Левки было написано почтительное внимание. Трудно было поверить, что этот человек покрыл себя славой, спустившись по сетке лифта с восьмого до первого этажа. Босиком, разумеется, чтобы удобнее было цепляться большими пальцами ног. Он не спорил ни с кем и не доказывал никому свою храбрость: просто вышел из квартиры, разулся, сбросил ботинки в лестничный пролет и слез. Надо же было как-то спускаться, а что этот способ хуже любого другого - это еще надо доказать.

Рядом сидел Виталька из второго подъезда, юноша лет одиннадцати, щуплый до невозможности, с заросшей рыжими волосиками шеей. Он был похож на конопатого страусенка, только что вылупившегося из яйца. Но в этом невзрачном теле скрывались холодная воля и целеустремленность бойца: три раза он убегал из дому с единственной целью - познать мир, и однажды ему удалось добраться даже до Катуара. Где находится Катуар, он никогда не уточнял, и в его рассказах это название звучало таинственно и тревожно.

Малый по прозвищу Бедя, сын дворничихи тети Насти, был субъектом мало примечательным, если не считать его фантастической злости. Честное слово, я бы не рискнул с ним драться. Дрался он умело - ногами, ногтями, зубами, головой - и если даже терпел поражение, то победитель отцеплялся от него полузадушенный, исцарапанный и искусанный до синяков. Гордая кровь не позволяла Беде покинуть поле боя, не нанеся последнего удара. И я не раз видел, как он, обливаясь слезами и хрипло ревя, пинками преследовал победителя, не знавшего, как от него отвязаться. Во дворе Бедя пользовался немалым авторитетом и был лицом влиятельным: летом тетя Настя разрешала ему поливать из шланга двор, и он становился полновластным хозяином всего нашего дома. Его не приходилось умолять часами, чтобы он обрызгал хоть немножечко: по первой же просьбе он направлял на тебя шланг и лупил всей струей с таким усердием, как будто разгонял демонстрацию.

Четвертым лейтенантом был Котька, подстриженный, наглаженный и даже, кажется, надушенный. Во дворе он снискал всеобщую неприязнь своими опытами над животными: он выкапывал из клумбы черных земляных жуков, сажал их в стеклянную банку и нагнетал в эту банку дым от киноленты до тех пор, пока жуки не теряли сознание. Тогда он вытаскивал их, делал каждому на животе надрез бритвой, выходила струйка дыма, и жуки снова приходили в себя и начинали бегать. Отдельные особи выдерживали даже по четыре надреза.

Девчонки во дворе за глаза звали его фашистом и побаивались немного, а он относился к ним с полнейшим безразличием. В жизни его интересовало только одно: строго поставленный научный опыт.

В общем, народ на квартире у Борьки собрался мужественный и волевой.

- Так вот... - говорил Борька, опираясь руками о край стола.

Стоя в дверях и заслоняя проход копошившимся за моей спиной караульным, я с любопытством смотрел на герцога: с нами он никогда не разговаривал так категорически и высокомерно. Побить его сейчас, в присутствии младших, я не мог: таков был неписаный кодекс чести. Надо было дождаться конца высокого собрания. Вдобавок мне было интересно, что может предложить этой мелкоте мой аристократ.

- Так вот, повторяю. Пока мне нужна лишь охрана у дворцовых дверей, сменяющаяся каждые полчаса, и пара связных. Кроме того, во дворе дома шестьдесят с четырех до девяти вечера должен постоянно - повторяю: ПОСТОЯННО - находиться контрольный пост. Дислокация - у второго подъезда. Описания объекта усвоены?

- Так точно! - отозвался Котька и усмехнулся.

- Усмешечки? - вскипел герцог.

- Виноват, - пробормотал лейтенант.

- Лишаю тебя жалованья на сутки!

Котька съежился и ничего не ответил. Лейтенанты посмотрели на него осуждающе.

- Обо всех передвижениях объекта сообщать мне немедленно, - ровным голосом продолжал Борька. - Сопровождающих лиц фотографировать, пленку вручать мне лично в руки ежедневно в двадцать один ноль-ноль.

- А где аппарат взять? - деловито спросил Ведя.

- Аппарат будете получать от меня, - резко ответил герцог. - Посторонних снимков не делать, ясно?

- Ясно! - хором подтвердили лейтенанты.

- Командовать разведкой будешь ты. - Герцог властно указал пальцем на Котьку, Котька просиял. - Фотографировать умеешь?

- Так точно! - улыбаясь во весь рот, вскочил Котька. - Так точно, ваша светлость!

- Сиди, - повелел ему Борька.

Застыв у дверей (караульные за моей спиной притихли), я пытался сообразить, кто из наших девчонок живет в доме шестьдесят. Слава богу, это была не Маринка, но все-таки стоило послушать дальше.

- Я устанавливаю вам ежедневное содержание в триста дублонов каждому, - продолжал герцог, и лейтенанты переглянулись. - Рядовым - сто. Кроме того, особо отличившимся будут вручаться правительственные премии. Фальшивые ассигнации изымайте, виновников приводите ко мне. Для наказания фальшивомонетчиков организуется военный трибунал. Председателем трибунала утверждается Бедя.

Бедя насупился, важничая, потом ухмыльнулся.

- Левка будет командовать дворцовой стражей, - продолжал герцог, - а тебе, Виталий, поручается вербовка рекрутов и связь.

- Я в разведку хочу, - покраснев, пробормотал Виталька.

- Для разведки ты слишком заметен, - отрезал герцог. - Вопросы есть? Нету. Подойдите к столу и возьмите каждый по восемьсот дублонов. Триста себе, остальные солдатам.

Лейтенанты вскочили и молча бросились к письменному столу.

Я хотел было отступить в коридор, но в это время из-за спины моей вывернулся Севик.

- Ваша светлость! - плаксиво сказал он. (Герцог обернулся, увидел меня и смутился.) - Ваша светлость, тут ворвался один, говорит, что член Совета.

- Поч-чему ушел с поста? - справившись со смущением, рявкнул Борька. - Начальник стражи! Разобраться и наказать.

Он быстро взглянул на меня - я был серьезен.

- Заседание Генерального Совета объявляю закрытым, - поспешно сказал герцог. - Можете быть свободны.

Левка решительно схватил Севика за шиворот, и лейтенанты, построясь в затылок, промаршировали мимо меня в коридор.

- Видал, какие молодцы? - с воодушевлением спросил меня Борька. - Герцогская гвардия, опора режима. А то что за удовольствие сидеть на острове Гарантии в одиночку! Я решил выйти в народ.

Я ничего не ответил, подошел к письменному столу и принялся разглядывать оставшиеся дублоны. На узких полосках фотобумаги был четко отпечатан замысловатый герб: зубастый орел в овале из дубовых листьев (видимо, скопированный из разных учебников по частям) попирал лапами лориальский глобус. С правой стороны точно такой же овал, но без листьев и с надписью внутри: "Великое герцогство Лориаль". А посередине под короной из земляничных листьев (все по правилам, не придерешься!) красовались написанные толстыми "денежными" буквами слова: "Сто золотых дублонов". И ниже мельче: "Обеспечено всем золотым запасом о-ва Гарантии".

В вопросе о шпане у меня личная заинтересованность: полгода назад нас с Маринкой удачно подстерегли в переулке ребята из ее двора. Собственно, какие там ребята! Такая же вот мелкота. Но эти как раз опаснее всех, потому что у них в голове еще мякина, они не понимают причинной связи событий. Когда такое стадо изнывает от скуки, только попадись. Не забуду, как посыпали они на меня: воротники деловито подняты, кепки надвинуты на лоб, а один, который фонариком светил мне в лицо (тоже, должно быть, начальник связи), все приплясывал от азарта и приговаривал: "По глазам его, по глазам! Чтоб забыл дорогу!"

Я лупил кулаками в темноту, раза два кто-то удачно подвернулся, но фонарь мешал: очень сильный был у щенка рефлектор.

Герцог по-своему истолковал мое молчание.

- Тебя шокирует, что я в ваше отсутствие распоряжаюсь нашим общим золотым запасом? - Он подошел и с вызовом поддернул штаны. - Но, между прочим, идея денег моя. Гляди, какой монетный двор соорудил. Разве вам догадаться!

Я повернулся.

В углу комнаты на полу стояла настольная лампа. По обе стороны ее - два стула, на спинках которых лежало чудовищной толщины стекло. На нем - фонарь с красными стеклами и увеличитель.

- Производительность - десять тысяч дублонов в час, - хвастливо сказал герцог. - В моей казне сейчас двадцать пять тысяч дублонов.

- Весь двор купить собираешься? - сухо спросил я.

- А может быть, и куплю, - ответил герцог. - Надо же как-то сплотить всю эту братию. Ведь у меня ни много ни мало двадцать четыре человека под ружьем.

- С кем счеты сводить собираешься? - поинтересовался я.

- Не бойся, не с тобой! - обозлился Борька.

- Да я и не боюсь.

- Чего ж ты из штанов лезешь?

- Кончай дурить малышам головы, - хмуро сказал я.

- А ты попробуй сам подури. Не выйдет, приятель. За меня они в огонь и в воду пойдут, а за тебя - сомневаюсь.

- Мог бы обойтись без Лориали в своих махинациях. Другого ничего не мог придумать?

- А кстати, не ты эту идею подал. А у Шурки я любую идею куплю.

- Мне ты тоже кое-что должен.

- За что это?

- А за имя, которое ты треплешь. Не хочу я, чтоб оно было на твоих паршивых бумажонках.

- Имя тоже покупаю.

- Дорого обойдется.

- Сколько?

- А вот столько.

Я размахнулся ногой и ударил по верстаку. Стул покачнулся, стекло упало на пол - и не разбилось: ковер помешал. Борька едва успел подхватить увеличитель.

- Ах, так!

Поставив на пол аппаратуру, он подошел ко мне вплотную.

- Зло берет, кишки дерет? - проговорил он, презрительно усмехаясь. - Другие клянчат, а тебе принципы не позволяют? А жвачки-то хочется... Хочется, по глазам вижу.

И мы подрались. Дублоны веером разлетелись по комнате. Тетя Дуня с трудом нас разняла.

Я вышел во двор с синяком под левым глазом и с царапиной на щеке. На ступеньках герцогского подъезда кипела бойкая торговля. Деревянные мечи и кинжалы шли по сто дублонов за штуку.

 

 

21

 

Остров Гарантии, косой обломок выступающей из моря скалы, был в пятидесяти минутах лета от моего континента.

Я промчался над зеленым океаном на бреющем, стараясь скрыться среди барашков и пены, чтобы меня как можно позже заметили с деревянной наблюдательной вышки на восточной оконечности острова. Океан был неспокойным, но солнечным, все кипело, блестело и зеленело вокруг, и я, задыхаясь от испарений чужой воды и от солнца, рад был в десяти милях от острова оторваться от водной поверхности и взмыть высоко в небо.

Остров Гарантии, весь оранжевый от листвы, был как маленький яркий флажок на зеленом фоне океана. С высоты десяти километров я с трудом различил белый командорский дворец, точную копию Парфенона, окруженный пестрым парком из зеленых, желтых, розовых и фиолетовых трав. Еще во времена троевластия парк был засажен растениями разных пород со всех четырех континентов. Сейчас сад разросся, и дворец с двумя флигелями и массивным желтым фортом на южном берегу был едва виден сверху в этой пестроте разнотравья.

Я, как коршун, упал из поднебесья на каменный форт, дал с пятнадцати метров из всех своих дюз, и остров Гарантии содрогнулся от взрыва запрятанных в скалу арсеналов. Горб огня, дыма и каменной пыли вырос над островом, и, когда он рассеялся, я увидел, что край скалы, на котором был выстроен форт, весь осыпался и съехал в воду, помутневшую и все еще шипевшую от щебенки.

У дворца суетились охранники. Они наспех откусывали кончики стреляющих огурцов и палили в меня, не целясь.

Скользкие семечки засвистели справа и слева. Но я не стал ни прятаться, ни пикировать на дворцовую охрану. Вся она была навербована на моем континенте. В двадцати метрах от земли я промчался над герцогским дворцом и сорвал с его тонкого флагштока белый с красным земляничным листом герцогский флаг. Это было между делом, я искал монетный двор и нашел его в дальнем тенистом углу парка Командоров - скромное трехэтажное здание под железной крышей, все гудевшее от работы спрятанных за его толстыми стенами печатных машин. Я закрылся в кабине и с разлета пробил аэроном это желтое здание насквозь. Оглушенный осыпавшимся камнем, весь в кирпичной пыли и обрывках проволоки вырвался наружу и волчком закружился над морем, стряхивая с себя лишнее. Окунулся с машиной в кипящую воду, промыл стекла - и снова завис над островом, выискивая, где Борькин аэрон. Парк и двор были уже совершенно безлюдны, часть охраны попряталась в казематах, а другая суетилась на отлогом берегу у кромки воды, сталкивая в океан плетенные из травы лодки: когда ссорятся боги, лучше уйти подальше за горизонт. Я не стал их торопить: мое дело было сделано, на планете Лориаль никогда больше не будет денег, оставалось только вызвать на бой командора, герцога, его светлость, верховного правителя или как там еще он приказал себя называть.

Но ангара не было видно, аэрона тоже. Я решил было, что мне не повезло, что верховный правитель в отлете, и собирался было уйти со своей машиной в море, но вдруг в откосе белой скалы две плиты отодвинулись, и из черного отверстия беззвучно и быстро выскользнул аэрон. Мой был желтый, а этот синий, он почти сливался с потемневшей океанской водой. Я ударил по нему сверху и промахнулся и едва не врезался в камни, выступавшие из воды, но успел таки вывернуться, и жучок мой, весь взвыв от радости, вновь рванулся вверх. Я достал машину герцога с брюха; я бы мог расплавить ее и размазать по небосклону, но мне помешал Шурик.

- Ладно, кончайте, - сказал он сердито. - Мне же вас не разнять.

Три аэрона летели параллельным курсом, шагах в пяти друг от друга, так дружно и мирно, как будто ничего не произошло.

Остров быстро уменьшался в размерах, пока не превратился в точку, а мы шли и шли прямо на юг.

Не сговариваясь, мы распахнули люки и, выбравшись на броню, сели и свесили ноги над бездной.

- Ну, остыли? - спросил Шурик, глядя то на меня, то на Борьку.

- Холодает, - ответил я.

- К ночи дело, - поддакнул герцог.

Мы сидели на крыше управдомовского гаража, с трех сторон окруженные огнями нашего дома. Как-то я подсчитал, что во двор у нас выходят триста восемьдесят окон. Сейчас почти все они горели желтым, розовым и голубым. Было несколько Красных окон и одно густо-синее: в этом свете, должно быть, шла какая-то особенная, нечеловеческая жизнь.

- Что делили? - осторожно спросил Шурик. - Неужели эту дурацкую планету? Смешно.

- Да это он все! - В сердцах герцог мотнул головой и чуть не вывалился из люка. - Ворвался, разгром учинил... Старушку мне напугал чуть не до смерти. Ноги, говорит, чтоб у нас в доме не было этого хулигана, в милицию буду звонить.

- Ноги не будет, не беспокойся, - заверил я.

- Опять двадцать пять! - пробормотал Шурик.

- Нет, не опять, - сказал я. - Ты знаешь, что он о нас с тобой думает? Что мы к нему ходим из-за жвачки.

- Кто, я? - вскинулся Борька.

- Ты, Боря, ты. Слишком много ты сам об этой жвачке думаешь, вот тебе и кажется, что она у всех на уме.

- Подумаешь, сказал сгоряча... - буркнул Борька.

- И правда, Серега, - миролюбиво проговорил Шурик, - ну сказал человек сгоряча, зачем раздуваешь?

- Хватит об этом, ребята, - сказал я. - Противно.

- Ладно! - Борька поднялся. - Хватит так хватит. Ну вас к черту всех с вашими принципами. Обойдусь и один, мне не привыкать.

- Вот и ладно, - сказал я, - будем знакомы. Но имей в виду: больше никого не купишь. Не дам.

- Это мы еще поглядим, - ответил Борька.

Шаги его прогромыхали по железной крыше. У края он немного помедлил, потом спрыгнул на землю, чертыхнулся напоследок, ушел.

- Эх ты! - сказал мне Шурик. - С тобой как с человеком пришли разговаривать. Слишком много ты о себе понимаешь.

- А ты - слишком мало. Бедность не оправдывает рабства.

- Рабства? - переспросил Шурик. - Да это вы оба у меня в рабстве, я как хочу, так вами и верчу. Без меня бы вы давно уже передрались. Дурачье!

Я удивленно посмотрел на Шурика - так он еще никогда не разговаривал. Вот, оказывается, какой спрут ворочается в душе этого человека. Жаль, что в темноте мне не видно было его лицо.

- Что смотришь? - спросил меня Шурик. - Брал и буду брать все, что мне нужно. Вот - куртку ношу японскую, Борьке она все равно мала. А ты хотел бы, чтобы я голый ходил для твоего удовольствия? Мне, братец, себя беречь надо. А стою я побольше вас, вместе взятых, меня за эту рухлядь не купишь. Так что ты за меня не волнуйся.

Я смотрел на него во все глаза: Шурик проснулся! А может быть, он вовсе не спал, а только притворялся сонным?

- Думаешь, гениальность все спишет? - спросил я наконец.

Шурик пожал плечами.

- Так вот, не выйдет из тебя гения. Гений должен страдать, а ты страдать не любишь...

- Не тебе об этом судить, - спокойно ответил Шурик и встал. - Не тебе.

Спрыгнуть с гаража в темноте он не решился и долго пыхтел на краю, лежа на животе и нашаривая ногами опору. Потом плюхнулся вниз, и я остался один.

Вода внизу тихо блестела от звезд. Волны шипели и плескались, черные. Из-за горизонта, под красными и синими тучами, тепло дышало лориальское солнце.

Я летел под темным небом, над темным морем один, никем не видимый, никому не известный, и сочинял последнюю статью своего Главного Закона, пока она не приняла наконец такой вид:

 

Признак силы - молчание.
Признак гордости - простота.
Слабый не имеет права быть жалким.
Сильный не имеет права быть злым.
Слабость - и гордость.
Простота - и молчание.
Сила - и доброта.

 

 

22

 

- Где ты шатаешься? - спросила меня мама, когда я вернулся домой. Она сидела сгорбясь за письменным столом (было двенадцать ночи) и проверяла тетради. - Помоги мне, хоть десять штучек, устала я.

Я молча взял у нее десять тетрадей, прислушался (отец похрапывал в соседней комнате), сел за обеденный стол и стал проверять изложения. Работать было неудобно, потому что кружевная скатерть проступала сквозь бумагу и мешала подчеркивать ошибки. Но мне лень было ее снимать.

Вот что излагал Борькин подданный Бедя:

"Изложение. У дяди Васи был волкодав. Однажды он пошел в лес на лыжах. Лыжи ему подарил отец. Вдруг они увидели волка. Он замер от страха. Дядя Вася понял, что им не уйти. Но вдруг он прыгнул вперед, схватил волка за глотку и задушил. Потом он подбежал ко мне, высунул язык и лег на снег. Волк не двигался. Его отец заявил об этом в союз охотников. Ему вручили медаль".

Поломав голову над этим документом (исправлять было решительно нечего, кроме слова "заявил", которое было истрактовано "зоевил"), я подчеркнул в нем все фразы, все до единой, отчего страница приняла сразу праздничный вид.

Потом я отложил в сторону красный карандаш, посмотрел еще раз на украшенную страницу и по чисто цветовой ассоциации вспомнил о Маринке.

Оказывается, я могу о ней не думать целый вечер. Оказывается, есть вещи поважнее. Или нет: я думал о ней все время, только без слов. Можно думать без слов - это когда болит. Мысль без слов - это боль. Или радость.

Не знаю, можно ли на основании одного факта поверить в возможность телепатии, но в эту минуту зазвонил телефон. И я помчался в коридор с пронзительно ясным предчувствием: это она.

- Да, Сережа. Добрый вечер, Сережа. Чем занимаешься? К физике готов? Ужас, правда?

И вдруг:

- Не открывал сегодня почтовый ящик?

Я бросил трубку на стол и кинулся к дверям.

Заглянул в дырочки ящика - пусто. Упало сердце: неужели перехватили? На всякий случай открыл. Выпал небольшой аккуратно свернутый бумажный пакетик. Я развернул его, и в руки мне тонкой струйкой потекла желтая металлическая цепочка.

"Я почему-то решила, что нам будет лучше, если ты отдашь ее сам. Если же ты решишь, что только я могу это сделать, - все будет по-твоему. Я ждала тебя в твоем подъезде с девяти часов вечера. ГДЕ ТЫ БЫЛ?"

Я шарахнулся к телефону - пустые гудки.

Я набрал ее номер - пустые гудки.

Я застыл в коридоре, не зная, что сделать, что бы сломать, стиснуть, сжать, на чем бы оставить отметку о том, что я счастлив, что я живу.

Потом я вбежал в столовую и сказал:

- Мама! Знаешь, что надо сделать? Надо усыновить Борьку.

Мама подняла голову от тетрадей и молча посмотрела на меня.