ПРОЕКТ "АЦ" (часть 1)

Ваша оценка: Нет Средняя: 5 (1 голос)

1

 Я шел домой "с тяжелым сердцем"; как говорит моя мама. Дело было даже не в двойке по алгебре: за свою жизнь я нахватал их никак не меньше двухсот и успел притерпеться. Правда, это была первая двойка в новом журнале за восьмой класс; как сказала Ольга Максимовна, состоялось открытие сезона. Ольгу Максимовну это обстоятельство огорчало намного больше, чем меня. Она не понимала (или не хотела понимать), что рано или поздно это должно было случиться: журнал без двоек существует только в воображении учителей. В таком журнале и пятерки будут выглядеть подозрительно: филькина грамота, а не журнал. Гораздо больше меня огорчали слова, которые Ольга Максимовна сказала после урока: "Ты забываешь, что тебя только из жалости перевели в восьмой класс". Я не нуждался ни в какой жалости: я не был ни дебилом, ни эпилептиком, а двойки получал только потому, что слишком много запустил - начиная с шестого класса, когда от нас с мамой начал уходить отец. Я говорю "начал уходить", и правильно говорю, потому что он уходил слишком долго (все никак не мог собраться): что-то около года, да и до сих пор еще навещает нас "по закону", хотя лучше бы ему этого не делать. Тогда, в шестом классе, мне было совершенно не до занятий: мама все время плакала, и мне то приходилось мирить их с отцом, то уговаривать ее, что все обойдется и без него проживем. Я никому не рассказывал в школе о своих семейных делах и маме запретил, но, видно, бабушки и дедушки из родительского комитета дознались и попросили учителей "оказать мальчику снисхождение". Обиднее всего было то, что два года школа толковала обо всем этом за моей спиной и только сегодня Ольга Максимовна по молодости проговорилась. Она, конечно, тут же спохватилась, вся покраснела, но я не подал и виду, что это меня задело. Я только сказал: "Обратно все равно не переведут", - и она успокоилась. Зато теперь у меня не оставалось другого выхода: я должен был немедленно, сегодня или завтра, перейти в другую школу, где обо мне ничего не знают и не станут "проявлять снисхождение".

Стоял хороший теплый сентябрь, деревья еще не успели пожелтеть, и все вокруг - и мостовая и дома - было сухое и прогретое. Мне до смерти хотелось уехать куда-нибудь подальше, но на дорогу нужны были деньги, а денег у нас с мамой не имелось. Лишних, по крайней мере: все было рассчитано до копеечки.

И тут мне на глаза попалось это объявление. Вид у него был несерьезный: висело оно, косо прилепленное к фонарному столбу, хотя и напечатано было в типографии, красными и синими буквами. Спешить мне было некуда, домой не хотелось, поэтому я читал все объявления и афиши, которые попадались мне по дороге.

"Объявляется прием учащихся шестых-восьмых классов в спецшколу-интернат для одаренных переростков. Живописные места, санаторный режим, бесплатное питание, общеобразовательная подготовка в рамках десятилетки, уклон по выбору учащихся, обучение ведется под наблюдением психологов. Обращаться по телефону..."

В другое время я бы и внимания не обратил на эту бумажку: мало ли куда приглашают - и на лесозаготовки, и даже на сбор лекарственных трав, - но сегодня я как раз обдумывал свой переход в другую школу, а кроме того, меня зацепили слова насчет "одаренных переростков". Переростком я как раз был самым настоящим, поскольку сидел в шестом классе два года, но до сих пор меня так никто не называл, разве что отец, когда он начинал ссориться с мамой. Между прочим, на него я даже не сердился: он сам измучился за эти годы, не знал, куда деваться, и слов особенно не выбирал.

Я потоптался возле столба, перечитал объявление раз, наверное, десять. "Уклон по выбору" - это мне было понятно, но фраза насчет наблюдения психологов не понравилась. Какие-то смутные мысли вызывали эти слова - насчет колонии для трудновоспитуемых детей или чего-нибудь в этом роде.

На всякий случай я решил отлепить объявление и захватить его домой, чтобы при случае посоветоваться с мамой. С тех пор как отец окончательно ушел, мы с мамой советовались каждый вечер: она мне рассказывала про свои бухгалтерские дела, жаловалась на грубияна Ивана Сергеевича, а я подсказывал ей, как следует с ним разговаривать.

К моему удивлению, листок с объявлением отлепился очень легко: как свежеприклеенная почтовая марка. Я сложил его пополам, сунул в учебник физики и тут заметил, что на той стороне переулка стоит и наблюдает за мной Чиполлино. Чиполлино был парень с нашего двора. Собственно, его звали Венька, но он учился в спецшколе с итальянским языком, при этом был кругленький, толстый и совершенно не обижался, когда его называли Чиполлино. По-итальянски он болтал довольно быстро, да это и не удивительно: его отец был журналист-международник и знал, наверно, тридцать языков, в том числе готтентотский. Чиполлино всех ребят со двора водил к себе послушать, как отец говорит по-готтентотски, и отец его никогда не отказывался: щелкал и свистел, у него это получалось очень лихо. - Что это ты делаешь? - крикнул мне Чиполлино. Он не хотел подходить ко мне ближе, потому что неделю назад зажулил у меня марку Бурунди и, видимо, боялся, что я начну выяснять отношения.

Настроение у меня как-то сразу поднялось, я перешел на другую сторону и протянул Чиполлино руку.

- Да вот, понимаешь ли, - сказал я как можно небрежнее, - перехожу в спецшколу.

- В языковую? - спросил Чиполлино, и по лицу его видно было, что он не очень-то мне поверил.

- Да нет, в научно-перспективную, - ответил я, не моргнув и глазом, хотя в объявлении ничего об этом сказано не было.

- Ну что ж, дело хорошее, - солидно сказал Чиполлино. - Но там, наверно, конкурс большой.

- Посмотрим, - ответил я, и мы пошли вместе к дому.

О марке я ему не стал напоминать, потому что идея перебраться в спецшколу занимала меня все больше. Я был уверен, что мама обрадуется: во-первых, с деньгами станет полегче, а во-вторых, спецшкола - это уже почти профессия.

Но мама забеспокоилась.

- А далеко это? - спросила она тревожно.

В объявлении ничего об этом не было написано.

- Да где-нибудь под Москвой, - ответил я наугад.

- И что ж, ты все время там жить будешь? - допытывалась она. - А как же я тут одна?

- Ну мама, ну что ты, на самом - деле! Бесплатное питание, санаторный режим. Чего еще - надо?

- Не отпущу я тебя, - сказала она решительно. - Без зимнего пальто... старое-то ты уже совсем износил... Не отпущу!

Но я уже наверняка знал, что отпустит. Когда мама начинает говорить решительно, это значит, что она почти уже согласна.

- Зима еще не скоро, - ответил я. - А кроме того, попытка - не пытка. Надо еще поступить.

- Не примут тебя, - сказала мама со вздохом. - Ты же у меня отстающий.

- Чего там гадать? Сейчас пойду и позвоню. И все узнаю.

- Так вечер уже!

- Ничего, попробую.

Не слушая, что мама кричит мне вдогонку, я побежал на улицу. Позвонил из телефона-автомата - и сразу меня соединили.

- Прием заявлений кончается завтра, - ответил мне мужской голос. - Приезжайте лучше сейчас. Документов никаких не надо. Приемных экзаменов у нас нет. Только собеседование. Деньги на проезд имеются?

- Нет, - ответил я растерянно.

- Хорошо. Подошлем машину. Назовите адрес.

Я назвал.

- Будем через пятнадцать минут.

И в трубке загудел сигнал отбоя.

- Чудеса! - сказала мама, когда я вернулся. - Так быстро все... А ты не фантазируешь, случайно?

Я настолько был сам удивлен, что не стал ничего ей доказывать.

И действительно, через пятнадцать минут во дворе коротко прогудела машина. Я выглянул в окно: у нашего подъезда стояла новая коричневая "Волна", шофер, опустив боковое стекло, разговаривал с ребятами.

- Ну, мама, я пошел.

Мама хотела заплакать, но сдержалась.

- Ступай, сынок. Ох, не примут тебя, не примут...

Ребята смотрели на меня во все глаза.

- Куда это тебя?

- В спецшколу, - ответил я, берясь за ручку дверцы.

- Ну дела! Что это за школа такая?

- Закрытая, особая.

Я сел на заднее сиденье. Шофер обернулся ко мне, посмотрел строго.

- Много разговариваете, молодой человек, - сказал он. - Сначала поступить надо. А то может быть, зря бензин жжем.

Я смутился и ничего не ответил.

 

 

2

 

Машина въехала во двор большого девятиэтажного дома и остановилась возле каменного крыльца: несколько ступенек и железные перила. Невзрачная дверь с белой табличкой "Прием". Прием чего? Стеклотары? Белья? Непонятно.

Я слегка оробел. Посмотрел на шофера, но он, не обращая на меня внимания, рылся у себя в карманах. Пробормотав: "Спасибо", - я вышел из машины и поднялся на крыльцо.

За дверью оказался небольшой тамбур, а за ним - комнатушка без окон. Под потолком на проводе горела голая электрическая лампочка, за столом сидел загорелый молодой парень в темно-синей спортивной куртке. У него было лицо честного футбольного тренера.

- Добрый вечер, - сказал я, подошел и сел на стул.

- Добрый вечер. - Парень улыбнулся, протянул мне через стол руку и назвался: - Дроздов.

- Очень приятно, - сказал я и вспотел от смущения.

- Фамилия, имя?

- Андрей Гольцов.

- Поздновато явились. Гольцов. Ну, да ладно. В каком классе учитесь?.. Так, в восьмом. А два года сидели в котором? В шестом? Говорите яснее. В шестом. - Он сделал пометку на лежащем перед ним листе бумаги. Я готов был поклясться, что увидел на этом листе свою фамилию, напечатанную на машинке. - По какой причине сидели?

Я замялся. Сказать "неспособный к учению" - сам себе навредишь. "Учителя заедались" - неправда. "Не хотел учиться" - хуже того. Я подумал и ляпнул:

- Болел.

Дроздов прищурился, посмотрел на меня с усмешкой:

- Вот как? Чем?

Разговор принимал неприятный оборот. В голове у меня замельтешило: "Энцефалитом? Эхинококком?"

- Гипертонией.

Лицо у Дроздова стало совсем хитренькое: знаем мы эту гипертонию.

- Ничего, - сказал он, - вылечим. - Посидел, помолчал. - Как вы полагаете. Гольцов, вы обыкновенный человек?

Такого вопроса я, естественно, не ожидал.

- Нормальный, - ответил я и пожал плечами.

- Нет, я не о том. Я имею в виду: вы как все или нет?

Я покачал головой:

- Нет.

Дроздов удовлетворенно откинулся к спинке стула.

- А почему нет?

Вот пристал, подумал я. А я-то боялся, что по алгебре будут спрашивать.

- Мне кажется, я способный, - промямлил я и покраснел.

- К чему? - вежливо поинтересовался Дроздов.

- Ну... учиться способный.

- Этого маловато, - огорчился Дроздов.

Я тоже расстроился. В самом деле, к чему я способный? Да ни к чему. Баклуши бить.

- У каждого человека должны быть особые, присущие только ему способности, - участливо глядя на меня, сказал Дроздов. - Постарайтесь припомнить.

Я молчал.

- Вы очень уверенно сказали, что вы не такой, как все. Это впечатляет. Но на чем вы основываетесь?

- В длину неплохо прыгаю, - брякнул я совершенно невпопад.

- Спорт нас не волнует, - нахмурившись, сказал Дроздов. - Слабосильных - подтягиваем. У нас там спортивный комплекс по последнему слову техники. Для того мы и приглашаем в нашу школу, чтобы отставание по отдельным пунктам не мешало развиваться главному. Вопрос: что в вас главное?

Я совсем упал духом: не видать мне этой школы, как своих ушей.

- Ну неужели ничего главного? - настаивал Дроздов. - Не верю. По ночам хорошо спите?

- Когда как.

- А если не спите, что вам спать не дает?

- Маму жалко, - с запинкой сказал я.

Тут Дроздов не стал вдаваться в подробности.

- Понятно, - проговорил он. - Ну, а что бы вы для нее сделали, если бы могли?

- Чтобы она смеялась, радовалась, не плакала.

Я смутно начал понимать, чего он от меня добивается. Но выразить это словами не взялся бы даже для спасения жизни.

- А как это сделать? - не унимался Дроздов.

- Надо больше с ней разговаривать, доказывать, что все хорошо...

- Словами доказывать?..

- Нет, не словами. - А как?

Я молчал.

- Ну, добро, - Дроздов заметно повеселел. - И что же, получается?

- Не очень.

- А хотелось бы?

- Да.

- Больше всего на свете?

Я не ответил. Не люблю говорить такие слова. Но подумал: да, больше всего на свете.

- Ну что ж, - сказал Дроздов, - мы на верном пути, Андрей. Просто вы подавлены своими неуспехами и плохо прислушиваетесь к себе. Вы, несомненно, одаренный человек...

Меня бросило в жар.

- ...но природы своей одаренности сами не сознаете. Мы вам в этом поможем. Пишите заявление. Да не волнуйтесь, вы приняты.

Должно быть, на моем лице было что-то вроде недоверия, потому что Дроздов засмеялся.

- Между прочим, я директор школы, и мое слово - это уже решение. Вот образец: "Прошу зачислить меня в состав учащихся Чулпанской спецшколы для одаренных переростков". Дата, подпись.

- А где это - Чулпан? - спросил я, взявшись за ручку и начиная уже приходить в себя.

- В Западной Сибири. Еще вопросы есть?

Я осмелел:

- Есть. Почему вы так назвали - "школа одаренных переростков"?

Дроздов оживился:

- А что? Задевает, беспокоит?

- Да неприятно, - признался я.

- А правде в глаза смотреть всегда неприятно. Ведь вы же переросток? Несомненно. В ваши годы надо учиться в десятом классе, на худой конец в девятом. Уж раз вы нам позвонили, вы понимаете это и не считаете тяжким оскорблением. Не так ли?

Я должен был признать, что это так.

- Вот то-то и оно. Вы удивитесь, узнав, как мало у нас учеников. Никто не хочет признавать себя переростком. Сидит за партой этакий дылда и не страдает от этого, скорее склонен всех остальных считать недоростками. Столько в нем чванства, наглости, самоуверенности... да просто хамства. Значит, не умен. Нам такие не нужны, и не идут к нам такие. Понятно?

 

 

3

 

Я влетел в комнату совершенно полоумный от радости. Перепрыгнув через стул, кувыркнулся. Плюхнулся на пол.

- Приняли, мама! Приняли! - завопил я что было мочи.

- Тихо ты, сумасшедший! - замахала на меня руками мама. - Соседей перепугаешь.

- Мама, меня приняли в спецшколу! - повторил я шепотом. - Приняли безо всякого.

Мама села на стул, сложила руки на коленях.

- Ну что ж, сыночек, это хорошо, - сказала она и заморгала глазами. - Я всегда знала, что ты у меня умница.

- Только уговор: не плакать сегодня, - сказал я строго, все еще сидя на полу. - Завтра будешь плакать... немножко. Завтра я улетаю.

Мама растерялась:

- Улетаешь? Значит, так далеко?

- В Западной Сибири, мама! Город Чулпан. Живописные места, отличная рыбалка. Грибы, ягоды, лодочные походы по озерам!

Ни о чем об этом у нас с Дроздовым не было разговора. Я выдумывал на ходу.

- Вещи собирать надо, - сказала мама и все-таки не выдержала, заплакала. - Одна я останусь...

- Никаких вещей, мама! Все там будет. Униформа, спецодежда, - все бесплатное. Меня предупредили, чтобы не было большого багажа. Только самое любимое. Вот - вельветовые брюки надену, куртку парусиновую возьму, блесны для спиннинга. Пару книг, зубную щетку, мыло, полотенце. Кеды. И все!

- А теплое? - ужаснулась мама. - Ведь Сибирь же! А зимнее?

- Ну мама, ну как ты не понимаешь? Самолетом лечу, потом вертолетом... - Это была правда. - Только самое необходимое. Там же целый научный городок, свое телевидение, своя станция "Орбита".

- Сыночек, миленький, не пущу! - в голос заплакала мама.

Я вскочил, обнял ее за плечи, начал утешать:

- Ну, ну, мама... Ну, ну... Все хорошо... Все очень хорошо. Нам с тобой повезло. Мне сказали, что я у тебя очень одаренный. Мне совершенно необходимо учиться в этой школе. Я буду писать тебе письма раз в неделю... нет, два раза в неделю, а хочешь - каждый день. Хочешь, каждый день?

- Сфотографируйся там... в спецодежде, - сквозь слезы сказала мама. - Я отцу покажу...

Всю ночь мы не спали: укладывали вещи в чемодан, вынимали, спорили. Мама все хотела уложить свои серые валенки, я отбивался как мог, но наконец сдался - чтобы её успокоить.

Под утро, часов около пяти, мы присели "на дорожку".

- Это ж надо, - сказала мама совершенно спокойно (навязав мне валенки, она очень повеселела). - Еще вчера мы ничего с тобой такого и не думали... А если бы ты не прочитал это объявление?

- Я не мог его не прочитать, - сказал я уверенно.

Мы поднялись.

- Билет! - вскрикнула мама. - Билет не забыл?

Новенький красивый авиационный билет лежал у Меня в кармане.

- Даже проезд оплатили, - тихо сказала мама. - Добрые люди. А школьные бумаги я тебе вышлю, ты не бойся.

Я и не боялся. Глаза б мои их не видели, этих школьных бумаг!

 

 

4

 

Первый раз в жизни я летел на самолете. То ли из-за бессонной ночи, то ли просто от волнения, но у меня все плыло перед глазами, мерцало и зыбилось. Как в стереокино, когда вертишься на стуле и не можешь найти свою точку. Помню только, что за Уралом внизу, под крылом самолета, потянулись грязновато-рыжие, замусоренные красным хворостом снега. Я успел сообразить, что это не хворост, а лес, зевнул, подумал лениво: "А прохладно будет... в парусиновой куртке", - и как провалился сквозь тонкий лед, в темноту. Не помню, как объявили посадку, как приземлились... не помню даже, сколько пассажиров было в самолете и были ли они вообще.

Совершенно неожиданно оказался на борту вертолета. Я сидел один за спиной у пилота, без сопровождающих, без попутчиков и, привалившись к окну, смотрел вниз, на тайгу и озера. Снега здесь не было, лес стоял ярко-желтый, озера (их было множество) синели неправдоподобно и радостно. Пилот в шлемофоне и кожаной куртке похож был на большую заводную игрушку. Он механически работал руками, лица его мне не было видно, ни разу он не обернулся в мою сторону. Душа моя пела: целый вертолет вез меня одного! Наверно, я и действительно сверходаренный. Супервундеркинд! Сомнения грызли, конечно: какой я вундеркинд, если не помню даже признаков делимости на девять, а в шахматы играю хуже всех в классе?.. Но вертолет - вот он, тут, настоящий, металлический, грохочущий, холодный, весь для меня одного!

Неожиданно пилот зашевелился и, не оглядываясь, показал мне рукой на окно. Я прислонился к толстому стеклу. Внизу были всё те же желтые лиственницы, рассыпанные по болотам и похожие на облезлых лисиц. Среди них голубели озера. Одно из них было необычно круглое. Ну озеро, и что?

И тут сквозь голубую воду я увидел прямоугольные светло-серые корпуса. Теннисный корт, бассейн, пальмы. Да, у бассейна, склонившись одна к другой, росло несколько пальм, я не мог ошибиться. Тут вертолет, резко накренившись - так, что я стукнулся лбом о стекло, - пошел на снижение, и поверхность озера стала выпуклой. Это был совершенно прозрачный купол! Я где-то читал, что города под куполом строить нельзя: парниковый эффект, температура наверху будет около ста градусов. Но вот - построили же! Видела бы мама! Она все повторяла в аэропорту, что я замерзну, непременно замерзну в палатках. Какие палатки? Какие валенки? Тут пальмы растут у бассейна!

На самом верху купола темнел серый бетонный круг. Вертолет завис над кругом, моторы взревели на прощанье. Мягкий толчок снизу. Сели. Я начал было суетиться, но пилот молча показал рукой наверх: нельзя, пока винт не остановится. И в самом деле, меня бы сдуло с купола, как пушинку. Наконец - тишина. Пилот повернулся ко мне (он чем-то был похож на Дроздова), протянул руку. Дверь кабины открылась, ворвался острый холодный ветер со льдинками. Я спустился вниз и нетвердо встал на бетонный круг. Растерянно посмотрел на вертолет. Пилот медлил. Я оглянулся и в двух шагах увидел широкую каменную лестницу с алюминиевыми перилами (как уличный подземный переход), ведущую вниз. Я помахал пилоту рукой и начал спускаться. Внизу была круглая лифтовая площадка со стенами из голубого пластика. Горели лампы дневного света. Здесь было немного теплее, чем наверху. Что-то гудело: наверное, кондиционер. Я нажал кнопку и, уже входя в лифт, услышал, как над куполом взревели моторы вертолета. Все, приехали.

Внизу у лифта меня ждал Дроздов. Как он здесь оказался раньше меня, было уму непостижимо. Но я очень обрадовался, когда его увидел.

- Ну, здравствуй, Андрей! - сказал Дроздов. - Поздравляю с прибытием.

Я огляделся. Зеленые газоны, прямые мощенные светлыми плитами дорожки. Кусты, деревья, за деревьями - серые корпуса. Легкий теплый ветерок. В воздухе монотонное жужжание. Купол над головой был прозрачен, как небо.

- Что, нравится? - спросил Дроздов.

Я кивнул.

- Там общежитие. Твоя комната номер семь на втором этаже. Столовая - на первом. А это - учебный корпус, лаборатории, мастерские.

И в эту самую минуту купол над головой потемнел, набежали тучки, хлынул дождь. То есть дождя-то я не почувствовал, а только увидел, как по склонам купола заструились широкие потоки воды. С шорохом проползла широкая беззвучная молния, стекло купола ярко засветилось, потом потемнело. Землю под ногами сильно встряхнуло: должно быть, молния ударила неподалеку.

- Вот так мы и живем, - весело сказал Дроздов. - Ну, ступай. Извини, что я с тобой на "ты" перешел, у нас в школе так принято. Прими душ с дороги, хочешь - в бассейне окунись. И обедать. Для тебя уже все готово. Сегодня ты свободен. Осмотрись, познакомься с ребятами. Ну, а завтра с утра приступим к занятиям. Программа ясна?

- Ясна.

- Ну, пока.

И Дроздов скрылся за толстым столбом лифтовой шахты. Мимо пальм, увешанных кокосами (я впервые в жизни увидел, как растут настоящие кокосы), мимо сине-зеленого бассейна с вышкой я прошел к двухэтажному корпусу общежития. Никого по дороге не встретил. Вестибюль был просторный и светлый. По широкой гулкой лестнице я поднялся на второй этаж. Коридор был пуст. Все двенадцать дверей - закрыты, за дверьми тишина.

Моя комната оказалась в дальнем конце коридора. Я подошел к гладкой лакированной двери и остановился. Стало страшновато. А назад-то как? Ну, поднимешься на лифте, выйдешь на верхнюю площадку - и что? Вниз по куполу на карачках? Чудеса, как сказала бы мама.

 

 

6

 

Комната моя была большая, светлая, с окном во всю переднюю стенку. Журнальный столик, кресла, у окна письменный стол, у стены два шкафа, платяной и книжный. Книги все новехонькие: Конан-Дойль, Дюма, Беляев, полные собрания сочинений. Читай - не хочу. Телевизор в углу. Включил - обычная московская сетка. Почему-то меня это успокоило. Подошел к окну, отодвинул штору. Внизу бассейн, пальмы, за ними косая мутноватая поверхность купола, а дальше, как в тумане, - тайга и озера.

Вдруг по дорожке, усыпанной гравием, к бассейну пробежала девчонка в ярко-голубом купальнике. Судя по виду, класс седьмой-восьмой. Впрочем, кто его знает. Лихо нырнула, поплыла брассом. Так. Значит, здесь и девчонки есть. Жаль. Однако же - все живая душа, а то и поговорить не с кем. Я поспешно разделся, побросал свои одежки на кровать (она стояла в нише за занавеской), уверенно подошел к деревянной стене, отодвинул скользящую, как в вагоне, дверь. За дверью была ванная, свет в ней включался автоматически. Впрочем, меня это уже не удивило. Я быстренько ополоснулся, обмотался махровым полотенцем, висевшим здесь же, на крючке, осторожно подошел к окну, выглянул. Девчонка все еще плавала. Я разлетелся было бежать - ба, а плавок-то у меня и нету!

Огорчился. Подошел к платяному шкафу. Думал, пустой, распахнул дверцы - а он битком набит. Красивые синие униформы, одна шерстяная, другая вроде бы джинсовая, с нашивками. Рубашки, майки, все, что нужно. И плавки, разумеется, тоже. Синтетические, красно-зеленые, точь-в-точь по мне. Правильно Дроздов говорил, все будет на месте.

Натянул я плавки и вприпрыжку помчался на улицу. Вниз по лестнице, через вестибюль - и к бассейну. С ходу нырнул - вода теплая, солоноватая.

Вынырнул - рядом девчачья голова в желтой резиновой шапочке. Черноглазая девчонка, лицо хулиганистое.

- Во псих, напугал! - сказала она. - Головой небось ударился? С этого края мелко.

- Ничего! - бодро ответил я, хотя теменем приложился действительно.

Лег на спину.

- Здорово, а?

Девчонка уже отплыла, обернулась:

- Что ты сказал?

- Я говорю, здорово!

Ничего она не ответила, подплыла к лесенке, начала подниматься.

- Э, постой, ты куда? - крикнул я.

Быстренько, саженками помахал за ней. Схватился за поручни.

- Тебя как зовут?

Думал, что ответит: "А тебе какое дело?" С девчонками это случается, находит на них иногда. Будто имя - это государственная тайна либо что-нибудь неприличное.

Нет, ничего.

- Соня, - ответила она, снимая шапочку.

- Слушай, Соня, меня Андрей зовут. А остальные где?

- Кто? - спросила она недовольно.

- Ну, ребята!

- Да спят, наверно, либо лопают.

Она повернулась, явно собираясь уйти. Я подтянулся и схватил ее за руку.

- Оп-ля!

Соня быстро взглянула на меня, нахмурилась, и вдруг черные глаза ее вспыхнули, и в плечо меня больно толкнуло. Я чуть не опрокинулся навзничь.

Взглянул на руку - два круглых волдыря быстро вспухали, белели на предплечье, а вокруг краснота.

- Ни фига себе! - пробормотал я.

А Соня молча повернулась и пошла к корпусу, не оглядываясь.

Я вылез из воды, сел на край бассейна и, ошалелый, принялся дуть на волдыри. Жгло ужасно.

И ведь это она сделала, негодяйка, я понял!

Тут мне стало жутко. Если это обычный одаренный переросток, то что ж за дарования сидят сейчас молчком в остальных комнатах!

Купаться мне сразу расхотелось, обедать - тоже. Я посмотрел на купол, на столб лифта, уходящий кверху, к низким облакам, поднялся и побрел в свою комнату.

В комнате мне стало совсем нехорошо. Не то чтобы рука болела, хотя и это было тоже, но просто тяжело на душе.

Я лег на кровать, не переодеваясь, прямо в мокрых плавках (благо постель была застелена покрывалом), и стал думать. Руку жгло огнем, я даже всплакнул от боли. Но думать продолжал и в слезах.

Да тут и думать было нечего, все и так ясно: я ПО ОШИБКЕ попал в школу для совершенно необыкновенно одаренных детей. Именно по ошибке, по недоразумению. Дроздов настойчиво допытывался в Москве, нет ли у меня какого-либо особого дарования. И, видимо, я "ввел его в заблуждение" (как любит говорить Ольга Максимовна): он решил, что во мне что-то есть. А во мне ничего нет, ну ничегошеньки, и рано или поздно это обнаружится, мне на позор, а другим дарованиям на потеху.

Может быть, Дроздов решил, что я прирожденный гипнотизер? Я перебрал в уме все мыслимые ситуации, когда эта способность у меня могла проявиться. Ну, положим, когда я долго глядел на маму исподтишка, она переставала вздыхать, поднимала голову и печально мне улыбалась. Но это не доказательство. Еще, допустим, на уроках, когда я зажимал ладонями уши и смотрел на Ольгу Максимовну в упор, она меня к доске не вызывала. Но, с другой стороны, не помешало же это мне вчера получить двойку. Подумать только, это было еще вчера!

Нет, не стоит себя утешать: ничего ТАКОГО за мной не водится. И выставят меня отсюда после первой же проверки. И я вернусь домой несолоно хлебавши. То-то радости будет!

Тут в дверь постучали. Меня бросило в жар. Дроздов говорил, что до завтра меня беспокоить не станут. Значит, это не учителя. Может быть, из столовой? Но что-то говорило мне, что это не так. Я и боялся своих товарищей, и в то же время хотел их увидеть.

Стук повторился, не сильный.

Я быстро вскочил, натянул вельветовые брюки, сел в кресло.

- Войдите!

Вошла Соня. Она была в пестром коротком платье с открытыми плечами, босиком. В первый момент я ее не узнал, она мне показалась взрослее.

- Можно? - Пряча руки за спиной, Соня виновато остановилась у двери. - Прости, пожалуйста, я нечаянно.

- Ничего, - беспечно ответил я, покосившись на руку. - Пустяковый волдырь. Хуже бывало.

Соня подошла, с любопытством взглянула.

- Ого! - сказала она. Дотронулась пальцем до ожога. - Сейчас смажем.

В руках у нее оказалась баночка с мазью.

- У тебя тоже аптечка есть, но я решила, что ты еще не освоился, потому и пришла.

- А ты давно здесь? - спросил я, подставляя ей руку.

Соня посмотрела на меня и ничего не ответила. Я предпочел замять этот вопрос.

- В каком ты классе? - спросил я.

- В шестом.

Переросток, обрадовался я. Значит, все правильно.

- И этому здесь тоже учат? - я кивнул на ожог.

- Зачем? - Она пожала плечами. - Это я сама. У меня другая специализация.

"Вот черт, - подумал я, - у нее две специализации, а у меня ни одной. Выставят!" А вслух спросил:

- Какая?

Быстро и осторожно смазывая мне ожог. Соня усмехнулась.

- "Вот черт, - передразнила она, - у нее две, а у меня ни одной. Выставят!"

Я покраснел.

- Ну и что? Выставят так выставят, плакать не буду. Поеду в Сургут, это недалеко, и на работу устроюсь.

- Да не бойся, - снисходительно сказала Соня, - не выставят. Найдут и у тебя что-нибудь. Раз сюда привезли - значит, найдут.

- А что, у тебя здесь нашли?

- Ну как тебе сказать... - Соня кончила обрабатывать мой ожог, села на соседнее кресло. - Прослушивать немножко я и раньше умела. Мачехе своей желтую жизнь устроила. Она меня колдуньей считала, в церковь даже ходить начала. Чуть задумается - а я вслух. Она отцу и говорит: или я, или эта ведьма. Так я сюда и попала. Правда, дело не сразу пошло. Целый месяц на автогенке сидела...

- На автогенке?

- Ну да. На аутогенной тренировке, так это здесь называется. Сейчас я на эту автогенку и не хожу: Дроздов освободил. Дома сама занимаюсь.

В жизни я не слыхал ничего об этой самой автогенке.

Поэтому я посмотрел на Соню с уважением:

- Чего тебе заниматься, когда ты уже научилась?

- Какое научилась! - Соня засмеялась. - Тебя прослушивать - все равно что букварь читать по складам. А вот ты попробуй прослушай Дроздова.

- Не можешь?

- Глухая стена. Махонин Борька уверяет, что может, но, по-моему, врет.

- Погоди, а разве ты не можешь прослушать этого Махонина и доказать, что он врет?

Соня посмотрела на меня удивленно:

- Так он же блокируется.

- Как это - блокируется?

- Да очень просто. И ты научишься. Запускаешь шумы: "У попа была собака, он ее любил", а сам про другое думаешь.

- Ну хорошо, - расстроенно сказал я. - Ты, Борька, я - вот уже трое. А всего сколько?

- Не спеши. Всех увидишь.

- Да двенадцать - по комнатам.

- Может, и двенадцать.

Я задумался.

- А что, у вас здесь строго?

Соня нахмурилась:

- В каком смысле строго?

Я не упустил случая:

- Ты же мысли читать умеешь.

- Много чести, - насмешливо проговорила Соня. - Очень надо мне тебя все время прослушивать. Да ты и сам не понимаешь, о чем спрашиваешь.

Я обиделся:

- Понимаю, почему же? Я хочу спросить, какие тут порядки. На каникулы отпускают?

- Только приехал - и уже о каникулах думаешь.

- Ну, а письма можно?

- Конечно, можно.

Соня поднялась:

- Ну ладно, заболталась я с тобой. Ритка, пошли.

Я испуганно оглянулся - за спиной у меня никого не было.

- Пошли, я же тебя слышу, - сказала Соня, глядя в угол. Молчание.

- Ну, смотри, - сказала Соня и, быстро сняв со стены отрывной календарь, кинула его в угол. - Вот тебе, бессовестная!

- Сама бессовестная! - пискнули в углу, и дверь в коридор, приоткрывшись, с силой захлопнулась.

Я смутился:

- И давно она здесь сидит?

- Да со мной вместе пришла. Любопытная очень.

- А ты что, ее слышишь?

- Так она ж блокироваться не умеет. Кстати, ты ей понравился.

Я смутился еще больше.

- Ну, а вообще-то как?.. Хорошие ребята?

- Одареныши, - ответила Соня. - Ну ладно, я пошла. Перестало болеть?

- Перестало. Тебе бы медсестрой работать.

- Врешь, не перестало. Ну, пока.

- Подожди! - крикнул я ей вдогонку. - А зачем вообще все это нужно?

- Ну и каша у тебя в голове! Совершенно не умеешь думать, - сказала Соня, стоя уже в дверях. - Что нужно? Кому нужно?

- Дроздову.

- Так и говори. Не знаю я, зачем это ему нужно. Школа-то экспериментальная, единственная в Союзе.

- А может, и в мире, - сказал я.

- А может, и в мире, - согласилась Соня.

 

 

7

 

Оставшись один, я первым делом обошел все углы комнаты, шаря руками вслепую: мало ли чего можно здесь ожидать. Вроде бы никого не осталось.

Потом я подошел к письменному столу. На столе лежало расписание. Пятидневка. Суббота и воскресенье - свободные. Зато в остальные дни занятия утром и вечером. Утром пять уроков, вечером три. Половина предметов - по программе восьмого класса, но каждый день по два раза АТ. Я сообразил, что это аутогенная тренировка. Два раза в неделю спецкурс и три раза тесты. А когда же делать домашние задания? Или на дом здесь ничего не задают?

Я посмотрел в окно и ахнул. Высоко под куполом летали две маленькие фигурки: белобрысый мальчишка и рыжая девчонка с развевающимися волосами. Оба в темных тренировочных костюмах. Плавая в воздухе, они выделывали хитрые штуки: вертелись в сальто, ловили друг друга за руки, как в цирке. Но никаких тросов и перекладин не было видно. Просто они летали.

Я вздохнул, отошел от окна и лег на сырую постель.

Тут над ухом у меня раздался леденящий вой, и скрипучий голос произнес:

- Вы-ы-пустите!..

Я вскочил, волосы у меня встали дыбом. Но, подумав, успокоился.

- Кончайте баловаться! - сказал я сердито. - Дайте с дороги отдохнуть.

Взял с полки Конан-Дойля, попытался читать. Что-то мешало. Видимо, голод. И, переодевшись в сухое, я отправился в столовую.

Мне хотелось увидеть хоть одного нормального человека - официантку, повариху, подавальщицу. Просто перекинуться словом, расспросить кое о чем. Но в маленьком светлом зале столовой был один лишь никелированный прилавок с подогревом. На прилавке ничего не стояло.

Я оглянулся. В углу за столиком, искоса на меня поглядывая, сидели двое - тот самый белобрысый и рыженькая, которые минут десять назад резвились над пальмами. Они спокойно ели что-то вкусное - как я понимаю, это был обед.

- Привет! - сказал я им как можно более спокойно. - Я на предмет покушать.

- Что, что? - Белобрысый приложил согнутую ладонь к уху и встал. - Простите, не расслышал.

Я сразу понял, что с белобрысым мы не поладим.

- Да вот пообедать пришел, - пробормотал я.

- Ах, пообедать, - улыбаясь, сказал белобрысый. - Ну что ж, приятного аппетита.

Он протянул обе руки вперед - на них оказался поднос с тремя тарелками и стаканом. В тарелках что-то аппетитно дымилось, высокий стакан, запотевший от холода, был полон чем-то зеленым - наверное, фруктовый сок.

- Спасибо, - сказал я неуверенно и, тоже протянув руки, сделал шаг вперед.

Но тут поднос взвился под потолок и, описав круг над моей головой (я присел от неожиданности), на бреющем понесся над столами. Чиркнул по поверхности крайнего столика, завертелся, остановился.

Белобрысый поклонился и сел. Рыженькая засмеялась.

Решив пока ни на что не обижаться, я подошел к столику. В одной тарелке был огненно-красный борщ, в другой - румяная куриная ножка с гарниром. Я протянул руку к стакану - стакан не улетел, не исчез, он был совсем настоящий и очень холодный. Но пахло от него странно - нашатырным спиртом.

Я поднес стакан к губам.

- Ты что? - закричала вдруг рыженькая. - Шуток не понимаешь?

Она нахмурилась, поднос пропал, стакан тоже. Только пальцы мои, державшие его, оставались влажными и холодными.

- А что? - недовольно проговорил белобрысый. - Отличная работа. Сплошные углеводы.

- Знаю я твои углеводы!

Рыженькая встала, подошла к прилавку, отодвинула крышку, оттуда повалил пар.

- Вот твой обед, - сказала она мне. - Бери и не бойся.

У нее были ярко-зеленые глаза, казавшиеся очень светлыми из-за множества веснушек вокруг - на щеках, на носу и даже на лбу.

"Ну ладно, ехидина, - подумал я о белобрысом, - я тебе отплачу!"

Он покосился на меня и сделал вид, что ничего не расслышал.

Обед на сей раз был настоящий, без подвоха, и я наелся досыта. Потом поднялся к себе и до полуночи читал Конан-Дойля. Никто меня больше не беспокоил.

 

 

8

 

На другое утро в семь тридцать стенные часы коротко динькнули раз пять, потом оглушительно зазвонили. Я вскочил, быстро умылся, подошел к шкафу и стал размышлять, что надеть. Мне хотелось обновить синюю форменную куртку с нашивкой на рукаве. На нашивке был изображен купол школы с пальмой под ним и вышиты буквы "ЭШОП": "Экспериментальная Школа Одаренных Переростков". Поколебавшись, я все-таки оделся в свое - в парусиновую куртку и вельветовые брюки: возможно, эта шикарная форма использовалась только в торжественные дни.

Волнуясь ужасно, я спустился в вестибюль.

Я ожидал там встретить таких же, как я, новичков, но увидел только Дроздова. Директор школы явился в парадной форме: синей куртке с нашивкой и белых брюках. Вид у него был какой-то усталый, движения замедленные.

- Ну, как спалось на новом месте? - спросил он меня приветливо. - Ребятки не докучали?

Я покачал головой.

- Добро, добро. Пойдем, я познакомлю тебя с учителями.

Мы вышли на улицу - если можно так сказать о пространстве под куполом. За стеклом, в тайге, было пасмурное и, видимо, холодное утро. Леса колыхались от ветра, по ближнему озеру ходили свинцовые волны, от одного вида которых бросало в озноб. А здесь было тепло и безветренно. Вода в бассейне ярко зеленела, с одной из пальм сорвался и, камнем упав, глухо стукнулся о землю кокос. Мне стало грустно, я вспомнил о маме.

Учебный корпус был маленький, одноэтажный, без окон. Внутри - зеленые пластиковые стены, раздвижные двери, оклеенные коричневой фанерой. На первой двери было написано: " Учительская". Это слово меня успокоило: может быть, ничего необычного, все обойдется.

В учительской сидели два человека, оба в синей униформе. Я понял, что совершил ошибку, выйдя в своем: ведь, если разобраться, для меня это и был самый торжественный день: начало учебы в спецшколе. Один учитель был лысоватый, чернявый, худой, с пронзительным взглядом, другой - добродушный толстяк с седой челкой. Оба бледные и тоже как будто заспанные.

- Познакомься, Андрей, - сказал Дроздов. - Твои наставники. Игорь Степанович Скворцов, общеобразовательные предметы, - он показал на чернявого, к моему удивлению (я почему-то вообразил, что чернявый будет вести автогенку), - и Виктор Васильевич Воробьев, спецпрограмма. Меня можешь звать Аркадием Сергеевичем, фамилия моя тебе известна. Садись.

Я сел на стул около двери. Все трое долго молча меня разглядывали. "Интересно, - подумал я, - блокируются они сейчас или нет? Меня-то им нечего стесняться, друг друга - тем более. Наверно, сейчас они молча меня обсуждают. Очень удобно!"

- Видишь ли, Андрюша, - начал Дроздов, - в нашей школе всего только шесть учеников, ты - седьмой. Из этого можно сделать вывод, что школа наша не совсем обычная. Здесь ты увидишь много любопытного, на первый взгляд необъяснимого.

- Уже увидел, - тонким голоском сказал чернявый (Игорь Степанович). - Вчера наши летуны полчаса перед новеньким форсили. А сегодня лежат в своих комнатах как выжатые.

- Значит, с двоими ты уже познакомился, - продолжал Дроздов. - Это Слава Дмитриенко и Лена Кныш, очень способные ребята. Ну, а в бассейне ты плавал с Соней Москвиной. Москвина - серьезная, добрая девочка.

"Это уж точно", - подумал я. Рука еще побаливала.

- А что с плечом? - тут же спросил Дроздов. - Ай-яй-яй, какая неосмотрительность! Вы имейте в виду, Виктор Васильевич, - он обратился к толстяку, - это ваше упущение. Что за самодеятельность! Ей забава, а у мальчика всю ночь болело плечо. Придется Москвину наказать.

"Надо срочно научиться блокировке", - подумал я, и все учителя засмеялись.

- С блокировкой не спеши, дружок, - сказал Виктор Васильевич. - Научись сначала думать грамотно. Нет, неграмотно ты думаешь, не спорь. Бессвязно. Часто бессмысленно повторяешь в уме одно и то же слово.

- Виктор Васильевич, - заметил Дроздов, - вы, кажется, уже начали свои занятия?

- Прошу прощения, - сказал толстяк.

Что-то в их разговоре было не то. Они разговаривали между собой бодрыми театральными голосами, усиленно изображая, какие они дружелюбные и в то же время деловитые люди.

Когда я подумал об этом, все трое переглянулись.

- Действительно, - сделав вид, что ничего не заметил, продолжал Дроздов, - в нашей школе ты прежде всего научишься правильно работать головой, грамотно ею пользоваться. Пока что она у тебя работает процента на полтора. Да не стесняйся, это обычное дело... за пределами нашей школы. Мы научим тебя использовать твой разум процентов на семьдесят пять - восемьдесят. Затем ты научишься у нас контролировать свою психику. Знаешь, что такое психика? Знаешь. Ну, а чудеса там всякие - это не самоцель, это придет само собой. Здесь твои возможности в тебе уже заложены. Лучше было бы, конечно, обходиться без чудес, без полетов, без внушения и силы взгляда, на эту ерунду уходит слишком много душевной энергии. Ну, да, естественно, ты так не думаешь, тебе своей энергии не жаль. А вот твои вчерашние знакомцы. Слава и Лена, резвились полчаса, а сегодня весь день будут отлеживаться. Беречь надо силенки, не расходовать их на пустяки. Но отказать вам в этих радостях мы не вправе. Что же касается прослушивания мыслей, то не бойся ты этого, ради бога: мы учителя, педагоги, воспитатели и никогда не используем свои знания тебе во вред, потому что это безнравственно. А на пользу - отчего же? Вот Игорь Степанович будет вести с тобой и математику, и физику, и химию, вообще все, что в обычной школе преподают больше десяти учителей. Почему? А потому, что Игорь Степанович всегда будет точно знать, понял ты его или нет, а если не понял, - что именно. Поэтому школьные предметы занимают в нашей программе лишь половину времени: учение твое пойдет поначалу в два раза быстрее, чем раньше, а затем, когда Виктор Васильевич научит тебя правильно думать, - и во много-много раз. Я слышу, у тебя есть два вопроса, вполне резонные, их на твоем месте задал бы каждый. Первый вопрос: какова цель твоей учебы в нашей школе. На этот вопрос я отчасти уже ответил вначале: мы хотим научить тебя мыслить, а дальнейшее зависит уже исключительно от тебя. Умение мыслить пригодится тебе независимо от того, куда ты попадешь. Второй вопрос: почему мы выбрали именно тебя. Тут сложнее ответить, сложнее объяснить тебе так, чтобы ты понял, но я попытаюсь.

Долгое время он молчал, и чернявый с толстяком молчали, а я сидел и ждал.

- Да, конечно, - сказал вдруг Дроздов, - твое объяснение ближе всего к истине. Ты не смог учиться, как все. Мы решили дать тебе возможность попробовать иначе. Ты хороший, добрый парень, это нам нравится. Ну и, наконец, тебе чуть-чуть повезло. Помни: чудеса, которые выделывают твои товарищи, - это всего лишь забава, побочный продукт. Став постарше, помудрее, ты перестанешь играть в эти игрушки. Заметь: мы все трое ходим по земле, а не летаем под потолком и не испепеляем друг друга взорами. Нам этого не нужно. И тебе не будет нужно тоже. Я вижу, ты меня понимаешь.

Я кивнул.

- Ну что ж, в таком случае, приступим к занятиям. Андрюша, выйди, пожалуйста, в коридор и подожди там немного: нам нужно кое о чем посовещаться.

Собственно, совещаться они могли бы и в моем присутствии, но я этого, естественно, не сказал. Только подумал... впрочем, здесь это было одно и то же. Я встал и вышел.

В коридоре, около двери учительской, стояла Соня. Она была тоже в синей форме и показалась мне очень красивой. Скорее всего. Соня услышала мои мысли, потому что она посмотрела на меня не очень-то дружелюбно.

- Слушай-ка, - шепотом сказал я, - тебе сейчас влетит из-за меня, но я ни слова, сама понимаешь...

- Ай, ерунда! - Соня досадливо поморщилась и тут же, быстро взглянув на меня, усмехнулась: - Погромче шепчи, не расслышат!

Я смутился: действительно, глупо.

Мы постояли, помолчали.

- Ну, и как они тебе? - неожиданно спросила Соня. Я не понял.

- Ну, они, - сердито повторила Соня. - Дроздов, Воробьев, Скворцов... Как они тебе показались?

Странно, подумал я, все три фамилии - птичьи. Но додумать эту мысль до конца не сумел, потому что Соня ждала ответа.

- А что, вы их не любите? - осторожно спросил я. Соня удивилась:

- С чего ты взял? Мы как раз к ним очень привязаны. И работать с ними интересно. Я просто хотела спросить... Ну что ты заладил "птичьи фамилии, птичьи фамилии"! Подумаешь, открытие.

- Странно показалось, - пробормотал я.

- Ничего странного, простое совпадение. Между собой мы зовем их "птичий базар". Я просто хотела узнать твое мнение, а у тебя его, оказывается, и нет.

- Как это нет? - возмутился я. - Нормальные люди. Вялые только какие-то. Вроде не выспались.

- Еще бы! - проговорила Соня и вдруг, покраснев, закусила губу.

- А что такое? - спросил я.

- Ничего, - резко ответила Соня и отвернулась. - Отстань!

- Ты что? - удивился я.

Соня молчала.

- Во психопатка!

- С тобой опасно разговаривать, - сказала она.

Я обиделся:

- Да говорят тебе, я не докладывал. Они сами...

- В том-то и дело.

Я задумался. Действительно, я не могу скрывать свои мысли. Для "птичьего базара" я прозрачный насквозь. Значит, мне нельзя доверять секреты. Да, но какие секреты могут быть у этой девчонки?

- Послушай! - Соня схватила меня за рукав и подтянула к себе поближе. - Сейчас выйдет Скворцов. Быстро повторяй в уме какие-нибудь два слова и ни о чем больше не думай...

- А о чем я должен не думать?

- О господи! - Соня оглянулась на дверь. - Ну я же сказала тебе, как мы их дразним. Нехорошо. Повторяй что угодно, только быстренько, слышишь? И не думай о "птичьем базаре".

- Ладно уж... - согласился я.

Тут дверь отодвинулась, и вышел Игорь Степанович.

- А, черная молния! - весело сказал он Соне. - За взбучкой пришла? Ступай, тебя ждут.

Соня тревожно взглянула на меня и вошла в учительскую.

- Пойдем, Гольцов, - позвал меня Игорь Степанович.

Мы двинулись по коридору.

Вдруг он остановился так резко, что я чуть не налетел на него, и строго сказал:

- Не делай больше этого, слышишь? Это опасно. Это может плохо кончиться.

Я растерялся:

- А что я такого делаю?

- Ты повторяешь про себя ерунду: "Птичье задание, домашний базар..." Без Виктора Васильевича не смей учиться блокировке, иначе сломаешь себе голову.

Я, собственно, хотел забыть о "птичьем базаре" и думать только о домашних заданиях: задают их здесь или нет. Но, видимо, одного хотения было мало.

Игорь Степанович посмотрел на меня и вдруг улыбнулся:

- Дурачок, да мы давно уже знаем, что ребята нас дразнят "птичий базар". Случайное совпадение фамилий. А что касается домашних заданий, то все твои тревоги напрасны. Заданий на дом у нас не задают. Нельзя учиться думать по заданию.

 

 

9

 

Я ожидал увидеть в классе телевизоры, счетные машины, на худой конец, магнитофоны, но ничего этого не было. Более того, в маленькой комнате с глухими светло-зелеными стеками не было даже доски. В центре комнаты стояли две парты, покрытые черным пластиком, а возле передней стены - учительская кафедра ярко-оранжевого цвета.

Дверь задвинулась, мы сели. На своей парте я увидел плотный лист глянцевитой белой бумаги и стеклянный карандаш без стержня. Я попытался передвинуть лист - он лежал как приклеенный. Взял карандаш и провел им по листу - на нем появилась и замерцала голубая светящаяся линия. Я испугался: а вдруг я что-нибудь испортил? Но догадался сразу: надо провести по линии тупым концом карандаша. Линия погасла.

- Молодец, быстро освоил, - похвалил меня Игорь Степанович. - А ты рожицу нарисуй. Все так делают.

Вместо рожицы я нарисовал самолет. Он вышел кривоватый, но довольно красивый.

- Птеродактиль, не иначе, - сказал Скворцов. - Только беззубый.

Я приподнялся и увидел, что у него на кафедре лежит точно такой же лист бумаги и на нем светится контур моего самолета.

- Подожди, не стирай, - проговорил Скворцов. - Крылья самолета плохо отцентрованы. Они отвалятся в воздухе. Надо так...

Поверх моих дрожащих голубых линий загорелись пряменькие, розовые - настоящий чертеж.

- А стабилизатор, прости меня, просто нелеп. Он совсем от другой машины. Понял?

Мое голубое страшилище погасло, остался лишь изящный самолетик, нарисованный розовым.

- Запомни линии, - сказал Игорь Степанович, и рисунок исчез. - А теперь сделай то же самое.

Я старательно принялся рисовать. Всякий раз, когда мой карандаш отклонялся, на этом месте повторялась розовая линия.

- Видишь? - сказал Скворцов. - Я задал программу, а ты ей не следуешь.

С третьего раза у меня получилось.

- Ну хорошо, - сказал Игорь Степанович, и самолетик погас. - Побаловались, и хватит. Ты ошибаешься: у нас не урок рисования. Просто мы осваиваем учебную технику. Начнем с математики.

И Скворцов начал быстро и толково объяснять мне самые азы - то, что известно каждому третьекласснику. Я немного расстроился, но решил потерпеть.

Объясняя, Игорь Степанович не задавал вопросов, он только негромко приговаривал:

- Это понятно. Это тоже понятно... - На моем листе вспыхивали и исчезали ряды красных цифр. - Нет, нет, тут ты путаешь. Смотри сюда... Ясно, да не совсем. Еще раз смотри... Э, голубчик, да ты и в таблице умножения не силен. Знал, да забыл... Ага, вот теперь зацепилось. Ну, тяни, тяни ниточку.

Написанное им исчезло, и в верхней части листа вспыхнул пример. Я принялся пыхтеть над ним, попутно размышляя, что при такой-то технике можно вовсе обойтись без учителя.

- Отвлекаешься, - недовольно сказал Игорь Степанович. - И вот пожалуйста...

Написанная мною семерка начала пугающе расти, толстеть, наливаться ярким красным светом. Я поспешно написал на ее месте девятку. Все стало нормально.

- Ты, Андрей, напрасно меня увольняешь, - сказал Скворцов. - Ни одна машина не может заранее знать, что у тебя семью семь - сорок семь. А вот теперь посиди, порешай примеры, а я пойду погуляю. Что-то мне нездоровится.

 

 

10

 

Скворцова сменил Виктор Васильевич. Он благодушно уселся за кафедрой, устроился поудобнее (ему там было тесновато), зевнул и вдруг, взглянув на меня свиными глазками, произнес:

- Удивительное дело, я совершенно не чувствую себя уставшим!

Голова моя еще гудела от непривычной нагрузки, в глазах мелькали огненные цифры.

"Ну прямо! - не удержавшись, подумал я. - Чего же тогда зеваешь?"

Виктор Васильевич игнорировал мою реплику.

- Ну-ка, Андрейчик, - совсем по-домашнему предложил он, - повтори эту фразу три раза, только молча.

Я добросовестно повторил.

- Для начала не так уж и плохо, - похвалил меня Виктор Васильевич и снова зевнул. Я подумал, что он делает это нарочно, чтобы я не особенно напрягался. А я и действительно сидел как на иголках: ведь именно сейчас начиналось то самое, необыкновенное, по сравнению с чем понятные уроки Скворцова казались мне детской забавой. - Но смотри, что у тебя получается: "Удивительное... м-э... дело... чего тут удивляться, нашел чему удивляться... м-э... как там дальше-то?.. удивительное дело... забыл... чепуха какая-то... удивительное дело, что такой серый валенок..." Это ты меня имеешь в виду?

Воробьев настолько точно воспроизвел все, о чем я успел за минуту подумать, что я покраснел до слез.

- Ну, а о том, как ты второй раз повторил, и говорить не стоит, - безжалостно и в то же время добродушно продолжал Виктор Васильевич. - Там пошли чьи-то удивительные глаза и вообще личные дела, которые меня не касаются...

Я готов был провалиться под парту.

- Это, Андрейчик, помехи. Если ты не в состоянии удержать такую пустяковую фразу, что же говорить о серьезном? Ну-ка, постарайся еще три разика, только, пожалуйста, без помех. Я понимаю, слово "удивительно" тебя волнует, но ты не волнуйся, а удивись. Удивись! Я удивился.

- Нет, ты не удивился: ты вытаращил глаза, глупо скривил рот, как двухлетний младенец на горшочке, да еще пожал при этом плечами. Не гримасничай, дорогой, я в кино тебе сниматься не предлагаю. Ведь это действительно достойно удивления: человек занимался математикой два часа - и какие два часа! - и при этом совершенно не устал. Странно и удивительно: совершенно не устал.

Я как раз устал, и даже очень, и фраза не лезла мне в голову.

- Ну да, ну да, - закивал толстяк, - математика утомляет, потому и удивительно. Ну-ка, три раза.

"Удивительное дело, - подумал я небрежно. - Я совершенно не чувствую себя усталым. Странно, я совсем не устал. А ведь действительно..."

И тут произошло первое чудо: звон в моих ушах затих, цифры перестали прыгать перед глазами. Я сидел спокойный, легкий, довольный и удивлялся самому себе. Только рука затекла: я держал карандашик без нужды слишком крепко.

- Да, рука, ручоночка, - озабоченно проговорил Воробьев. - Мы писали, мы писали, наши пальчики устали... Которая? Ну, разумеется, правая. Положи ее на стол и подумай: "Моя рука лежит на столе".

Я подумал.

- Превосходно! - возликовал Виктор Васильевич. - Стол жесткий, холодный и гладкий, а рука теплая и мягкая. Ей нравится отдыхать на столе. Она намного мягче пластмассы, не правда ли?

Я кивнул.

- "Моя рука намного мягче самой мягкой пластмассы". Подумай так. Хорошо. "Она теплая и мягкая".

Наверно, я заулыбался от уха до уха: рука отошла, пальцы благодарно зашевелились.

- Вот видишь, - с удовлетворением сказал Воробьев. - И это сделал ты сам. Одной своей мыслью и ничем больше.

"Ну прямо сам! - подумал я. - Обыкновенный гипноз".

- Ах, Андрюша, Андрюша... - укоризненно произнес Виктор Васильевич. - Ну разве я похож на гипнотизера? Это очень простое упражнение. Надо только подумать. Но подумать без помех. Настойчиво подумать, сосредоточенно. Нет, нет, не так, зачем ты бычишься и пыжишься? Сосредоточенно - вовсе не значит упрямо. Вот учитель тебе говорит: сосредоточься. Ты сделал озабоченное лицо, глаза твои опустели. В голове - салат из картинок, слов и даже отдельных звуков. А почему? Да потому, что нельзя сосредоточиться вообще. Можно сосредоточиться на чем-то, заставить себя думать в данный момент об одном, запретить себе думать о постороннем. А как?

Действительно, как?

- Дело вот в чем, Андрей. У каждого человека есть свое... назовем его так: "запретительное слово". С помощью этого слова, мысленно его произнося, человек гонит от себя ненужные мысли. У тебя тоже есть такое слово. Я его знаю, но необходимо, чтобы ты осознал его сам. Вот ты уже десять раз мысленно произнес одну неприятную для тебя фразу и всякий раз выключал ее одним и тем же словом.

"Какую еще фразу? - подумал я. - Что он мелет? Господи, какой же я тупица! Ай, ладно..."

Воробьев быстро поднял указательный палец.

- Вот, вот.

Я понял.

- Ну-ка, проверь себя, всегда ли ты пользуешься этим словом. Подумай о чем-нибудь неприятном.

"Не так он со мной занимается, - подумал я. - Как с дурачком, по облегченной программе. Ай, ладно..."

- Теперь так, - продолжал Воробьев. - Этим ключом ты можешь пользоваться для самоконтроля. Допустим, тебе надо ответить на вопрос...

Довольно быстро я понял, как надо обращаться с "ключом", как прерывать себя в уме, как возвращаться к тому, что подумал раньше. Мы поиграли в забавную игру "А собственно с чего это пришло мне в голову?". Все это было легко, я бы сказал - слишком легко для начала.

- Именно для начала, - успокоил меня Виктор Васильевич. - Потом я научу тебя, как избавиться от этого слова. А не то в голове будут сплошные ладушки: "ладно" да "ладно". Ну, утомился? А теперь повтори: "Удивительное дело, я совершенно не устал".

"Удивительное дело... ай, ладно!.. я совершенно не устал!" - подумал я.

Это было несложно, но до полетов под куполом еще ой как далеко!

 

 

11

 

В столовой после уроков я наконец увидел всех ребят вместе. Славка и Лена сидели за одним столом с круглой толстенькой девчонкой, которую я раньше не видел. Как я понял, это и была та самая невидимая Рита Нечаева. Ее внешность меня разочаровала: было бы намного лучше, если бы она была похожа на Соню или хотя бы на Лену. Я сразу прозвал про себя Риту "Черепашкой". А она, увидев меня, порозовела и низко наклонилась над тарелкой. Славка с Леной переглянулись и стали смеяться. Бедная Черепашка, она не умела блокироваться! Ей не помогло бы, даже если бы в эту минуту она стала невидимой.

Соня Москвина сидела с двумя переростками, которых я тоже видел впервые. Один из них, широкоплечий, со светлыми глазами и наголо остриженной головой, усердно кушал. Другой, кудрявый, с русыми волосами до плеч ("сердцеед", сказала бы моя мама), разглядывал меня с любопытством.

Я подошел к столу, назвался:

- Андрей Гольцов, - и протянул руку сперва стриженому (он мне показался заводилой), потом кудрявому.

- Олег Рыжов, - сказал стриженый.

А кудрявый манерно привстал и произнес:

- Боря.

- Ну что, Софья, попало? - спросил я.

Соня пожала плечами.

Мой вопрос ей, как видно, не понравился. Но не обязан же я подлаживаться под любое настроение.

Сесть рядом с ними мне никто не предложил, поэтому я устроился за отдельным столиком. Это было, разумеется, неприятно, но я не люблю напрашиваться.

В столовой было тихо, все ели молча, время от времени вопросительно поглядывая друг на друга. Потом вдруг Славка сказал что-то вслух Черепашке. Лена фыркнула, а Черепашка расстроилась.

- Вредина ты! - сказала она Славке, взяла свою тарелку и встала.

Я решил вмешаться, и у меня были на то причины.

Я поднялся, подошел к Черепашке и сказал:

- Садись ко мне.

Она колебалась.

- Садись, чего там, - повторил я и помог ей перенести вилки-ложки и стакан с компотом на свой стол.

- Меня зовут Андрей, - сказал я, когда мы сели. - А тебя?

Она недоверчиво посмотрела на меня, но, в конце концов, я не так уж и фальшивил: я же не видел ее в лицо, всё были только догадки.

- Рита, - ответила она. - Рита Нечаева.

- Давно ты здесь?

- С мая.

- Нравится?

- Ничего.

- Что-то у вас здесь ребята недружные, - заметил я.

- Почему? - тихо отозвалась Рита. - Мы дружим.

- На каникулы домой ездила?

- А у меня нет никого.

Мы помолчали. Рита, потупясь, ковыряла вилкой в тарелке. Я испугался, как бы она не заплакала.

- Послушай, а что они все как в рот воды набрали?

- Это они так разговаривают.

- А ты?

- Я не умею, - призналась Рита.

- Ну и что? Зато ты другое умеешь, - утешил я ее.

И дернуло же меня за язык! Я ей напомнил, сам того не желая, как в нее кидали численником.

- В смысле - у каждого свои способности, - поторопился я объяснить. - Я тоже не умею... пока. Вот мы и будем с тобой как люди. А они пускай хоть на пальцах разговаривают. Ты в какой комнате?

- В пятой.

- А я в седьмой. Заходи ко мне после обеда, поговорим. Кстати, здесь это можно?

- Что "можно"?

- Ну, вместе собираться.

- Конечно, можно.

- Тогда приходи. А то скучно.

- Лучше ты ко мне, - сказала Рита.

- Ладно.

В это время Соня встала и быстро пошла к выходу. Борис и Олег переглянулись и продолжали есть.

Славка и Лена тоже поднялись.

- Совет да любовь, - сказал нам Славка.

- Послушай, ты, мотылек... - Я приподнялся.

- Андрей, не надо. - Рита положила руку мне на локоть. - Не обращай внимания. - И тоже встала.

- А ты куда?

- Домой.

- Так я приду.

- Приходи.

 

 

12

 

После обеда, повалявшись немного в постели, я сбегал в бассейн, искупался и пошел в пятую комнату к Рите. Она, наверно, меня ждала: сидела в кресле и читала книжку. Комната у нее была такая же, как и у меня, только девчачья. На стенах развешаны были цветные открытки, в книжном шкафу, за стеклом, лежали вышитые салфеточки.

- Ну и скукота здесь, однако! - сказал я, садясь рядом с ней. - Все по комнатам попрятались и сидят, как тараканы, поодиночке. Хоть бы стенгазету какую выпускали!

- Почему поодиночке? - Рита захлопнула книгу и потянулась. У себя в комнате она держалась свободнее. - Все сейчас у Сони, там у них дискуссионный клуб.

- Ну, и что они обсуждают?

- Не знаю. Соберутся все и молчат. Я сначала ходила, а потом перестала. Они от меня скрывают.

- Что скрывают?

- Откуда я знаю? Соня говорит, что со мной опасно разговаривать. А я не болтливая. Я просто мыслей прятать не умею. Воробьев со мной бился-бился и перестал.

- Зато ты исчезать умеешь.

Рита промолчала.

- Послушай, - спросил я, - а это трудно - исчезать?

- Легче легкого.

- Исчезни, пожалуйста, - попросил я.

Она взглянула на меня - и исчезла. То есть совершенно пропала, ни облачка. Потом появилась снова.

- Здорово! - сказал я. - А как ты это делаешь?

- Очень просто. От меня свет перестает отражаться.

Проходит насквозь.

Я подумал.

- Ну ладно, это свет. А ты? Ты-то что чувствуешь?

Она засмеялась:

- Это не объяснишь. Сначала по мне мурашки бегут, потом в голове светло становится, и все перед глазами бледнеет. Смотрю на свои руки - а их нет.

- Ну, а часы твои?

- Об этом обязательно надо думать. Ничего нельзя позабыть. А то останется. - Она опять засмеялась. - Сперва я все про босоножки забывала. Смотрю на них - и сама удивляюсь: как же это здесь мои пустые босоножки стоят. Хочу нагнуться, взять их и переставить, а они на ногах.

- М-да...

Я помолчал. Все-таки хорошая она девчонка. Жаль, что на черепашку похожа.

Тут я спохватился, взглянул на Риту - нет, прослушивать она не умела. Лицо у нее было совершенно спокойное.

- Так, значит, с мая ты здесь все время живешь... И писем не получаешь...

Рита кивнула.

- Ну, а другие?

- Славка получает, это точно. Он тоже из Москвы, как и ты. А другие - не говорят.

Что-то все это меня беспокоило.

- А учителей здесь сколько?

- Трое.

- Как трое? И больше никого нет?

- Никого.

- Как же они справляются?

- Подумаешь, - беззаботно сказала Рита. - Нас ведь тоже немного.

- Это, конечно, так... А кто в столовой работает?

- Никто.

Я совершенно растерялся.

- Так что же, значит, здесь, - я показал рукой на купол, - всего-навсего десять человек?

- Наверно, - подумав, ответила Рита. - А что тут такого?

- Да ничего... А где учителя обедают? Что-то я их в столовой не вижу.

- Я тоже. Наверно, у них своя, отдельная.

- А где они живут?

- Вон там, в голубом домике. Мы туда не ходим.

- Почему?

- Вот принялся! - Рита засмеялась. - Прямо как Олег Рыжов. Он тоже, как приехал, всех вопросами изводил.

Нет, не успокоил меня разговор с Черепашкой. Наоборот, совсем стало смутно. Я встал и, промямлив что-то неважное, пошел к себе в комнату. Мне непременно нужно было еще с кем-нибудь поговорить. Скорее всего, с Олегом.