Триста миллионов лет спустя

Голосов пока нет

    Горы. На одной из вершин над облаками сверкают ажурные фермы гигантских антенн. Здесь раздается торжественный голос профессора Бахарева:
    — Москва?!
    На экране возникает звенигородский пейзаж с березовым леском, речушкой и радиостанцией на ее берегу. Звучит ответ:
    — Готовы!
    — Владивосток?! — слышен опять голос Бахарева.
    Теперь мы видим сопку над Великим океаном. Радиостанция на ее вершине:
    — Готовы!
    — Планетная обсерватория?!
    Выжженная солнцем бескрайная степь. Городок обсерватории. Стройная башня. Паутина антенн радиотелескопа.
    — Готовы!
    И всюду слышен вой сирены и биение метронома.


    — Ну что ж, друзья... Может быть, мы сделали не все, что надо. Однако все, что было в наших силах, сделано, — так говорит очень старый и очень взволнованный человек — профессор Бахарев. Он встает из-за своего рабочего столика и, переглянувшись с академиком Забродиным, продолжает: — Сейчас ровно двенадцать часов тридцать семь минут. По поручению объединенного института астрофизических проблем я приказываю ВКЛЮЧИТЬ АВТОМАТЫ ВЗЛЕТА!
    — Есть включить автоматы взлета! — отвечает инженер Градов.
    Пульт управления. На щите трепещут стрелки сотен контрольных приборов и россыпи бессчетных сигнальных глазков.
    Руки Градова берутся за штурвал с табличкой «АВТОМАТИЧЕСКИЙ СТАРТ» и, помедлив, резко поворачивают его.
    Только теперь обрывается назойливый вой сирены.
    Застывает в суровом напряжении лицо старого Бахарева.
    Замер в неудобной позе академик Забродин.
    Повис над чистой страницей блокнота карандаш журналиста Алимкулова.
    Каменеет над приборами Градов.
    Ползут стрелки бесчисленных приборов к предельным красным полоскам высших напряжений…
    Мощный свист возникает мгновенно и вспышкой разрастается до сотрясающего землю грохота. Многократное эхо мечется по горной долине между скалами.
    Сначала является сомнение: неужели эта монолитная сверкающая башня, которая соперничает высотой даже с окружающими скалами, и есть виновница грохота?! Но, заметив крошечный стреловидный снаряд, венчающий башню, и стабилизаторы-гиганты, на которых она стоит посреди долины, мы понимаем: да ведь это не башня, а РАКЕТА! КОСМИЧЕСКИЙ КОРАБЛЬ, ГОТОВЫЙ К ПРЫЖКУ В КОСМОС!
    Ракета содрогается от вулканов, бушующих в ее недрах. Прозрачные серые струи десятком сокрушающих потоков ударяют в бетонный выступ под дюзами и, разбившись о него, растекаются по лучам-траншеям, изрезавшим стартовое поле.
    Серые смерчи перехлестнулись через края траншей и завихрились раскаленной поземкой по серому бетонированному полю.
    Стабилизаторы ракеты уже висят в воздухе. Медленно, содрогаясь от напряжения, она ползет вверх... все выше... выше!
    Монолитная громада ракеты всплывает над горами... какое-то время висит недвижимо и вдруг начинает неудержимо падать — вопреки законам тяготения — вверх, в небо!
    Где-то в горах начался обвал...
    И тотчас на экран хлынул поток газет и журналов. Броские шапки. Кричащие заголовки. Сенсация!
    — Полет на Венеру!
    — Дан старт космической ракете русских!
    — Активный участок траектории преодолен благополучно. Двигатели выключены. Корабль лег на курс!
    На всех языках мира в эти дни дикторы и комментаторы твердили одно:
    — Впереди сто сорок шесть суток полета в пустоте!
    — Впереди загадочная Венера!
    — Самая дальняя, самая трудная и самая безопасная экспедиция в истории человечества!

    Прошло десять дней...
    Бездна. Она казалась бы черной-черной, не будь в ней такого количества звезд, звезд разноцветных и немигающих. В пустоте висит чудесный шар. Освещена только одна половина его. Голубоватая, тающая по краям дымка окутывает освещенное полушарие и двумя узкими лентами заходит на теневую половину. Наша Земля! Такой выглядит она «со стороны», из космического пространства. Сверкают ее полярные снежные шапки. Белые облака тонкой пленкой задергивают отдельные детали невиданного «глобуса». Моря и океаны кажутся не голубыми, а черными...
    Это видит профессор Бахарев на огромном экране, когда идет вправо, вдоль щита управления ракетой, мимо бесчисленных шкал.
    Мерно бьется электронный пульс пульта управления. Монотонно звучат шаги Бахарева. Вот он поворачивается и идет назад. Теперь в поле его зрения попадает левая стена центрального поста. Она кажется стеклянной, ибо представляет собой огромное световое табло. На табло прочерчена линия заранее рассчитанной трассы полета. Цели путешествия еще не видно, как не видно уже и его начала. Красный огонек ракеты медленно ползет по этой линии, словно нанизанный на нее.
Бахарев поворачивается и идет назад. Должно быть, это безостановочное хождение Бахарева вошло в быт участников экспедиции, стало привычным.
    Академик Забродин, отложив ленты с результатами записи приборов-самописцев, провожает Бахарева глазами и замечает:
    — Со временем космические полеты будут считаться самыми скучными из всех видов путешествий.
    — Да, да, Федор! — остановившись, откликается Бахарев. — Иногда мне начинает казаться, что ракета... остановилась. Как тянется, тянется время! Как далеко еще до Венеры!
    — Ракета летит со скоростью ОДИННАДЦАТЬ КИЛОМЕТРОВ В СЕКУНДУ, — замечает Градов, — пройдено ДЕСЯТЬ МИЛЛИОНОВ КИЛОМЕТРОВ!
    В это время на столике Бахарева мигает синяя лампа и жужжит зуммер радиотелефона.
    Мерным шагом Бахарев подходит к столику и снимает трубку. С этого момента начинается переполох на ЦСУ.
    — Направление? Скорость? Границы? Густота? — задает Бахарев сразу четыре тревожных вопроса.
    Угрожающе дребезжит звонок. Из репродукторов доносится голос Бахарева:
    — Тревога! Метеоры на трассе корабля!..
    Распахиваются двери, и вдоль тесного коридора бегут люди.
    — Тревога! Метеоры на трассе корабля!..
    Алимкулов первым подбегает к двери с табличкой «ЦЕНТРАЛЬНЫЙ ПОСТ» и распахивает ее.
    Первый взгляд Алимкулов бросает на экран. В серебристо-черной бездне сияют два серпа — Земли и ее верного спутника Луны.
    Второй взгляд Алимкулов бросает на световое табло.
    Огонек ракеты по-прежнему медленно ползет среди звезд, словно нанизанный на линию трассы. Кажется, ничто не предвещает опасности. Но люди уже знают о ее приближении!
    — Убрать ракету с пути метеорного роя! Убрать с трассы! — командует Бахарев, замерший посреди отсека главного пульта. — Федор Платоныч, приготовьте программу для работы двигателей!
    — Слушаюсь, Алексей Павлович! — отзывается академик Забродин, и его пальцы мелькают над клавишами счетной машины.
    Первый отзвук космической грозы появляется в виде сухого треска. Это первое столкновение с крупинкой космического вещества весом в тысячную долю грамма. Потом колючий звук повторяется... Еще удар.
    — Ускорьте, голубчики, операцию! — тихо просит Бахарев.
    Забродин видит, как заложенные за спину руки Бахарева нервно сжимаются.
    Звук трех ударов подряд!
    — Насколько реальна опасность? — подступает к Градову Алимкулов.
    — Если ракету догонит всего один метеорит весом в несколько граммов, она будет уничтожена! — отвечает Градов.
    — Такой крупный метеорит может встретиться ракете не чаще одного раза в сто лет! — замечает Забродин.
    — Но не обязательно в последний день столетия, — включается в разговор Бахарев. — Столкновение может произойти и в двадцатый и в любой другой день полета.
    — К тому же мы врезались в самую гущу метеорного роя! — отзывается Градов. — Глядите!
    На большом экране зароились крошечные, разнокалиберные звездочки. Ну, точно пылинки в солнечном луче! Только эти пылинки пролетают мимо ракеты со скоростью ВОСЕМЬДЕСЯТ КИЛОМЕТРОВ В СЕКУНДУ! Грохот становится частым и беспорядочным.
    — Иван Митрофаныч, что же двигатели?! — тревожно спрашивает Бахарев.
    Резко и сразу к звуку ударов метеоритов присоединяется грохочущий гул.
    На экране видна кормовая часть ракеты. Из нее вырывается ослепительный сноп пламени. Он бьет не прямо назад, а немного вверх.
    Все поворачивают головы в сторону табло.
    Огонек ракеты начинает сползать с линии трассы. Он отдаляется от нее все скорее... скорее...
    И в тот самый момент, когда улыбка облегчения готова затеплиться в уголках бахаревских губ, раздается самый сильный удар. Удар скрежещущий, гулкий! Гаснет экран.
    Гаснут контрольные глазки пульта. Зловещая тишина. В полутьме не слышно дыхания людей.
    Старый Бахарев шатается... хватается руками за грудь и, опускаясь прямо на пол, хрипло просит:
    — Федор... там, в аптечке... на нижней полке...
    К профессору кидаются три фигуры: Забродин, Градов и Алимкулов.
    Они несут старого профессора по тесному коридору мимо двойного ряда дверей... Тупик. Здесь Градов нажимает в серой стене рычаг. Участок стены начинает опускаться вниз... Открывается ниша и дверь в ее глубине.
    Под синим небом сверкают над облаками гигантские рефлекторы ЦСУ — Центральной станции управления. Гудят под ветром массивные фермы, вросшие в приземистое железобетонное основание... Вдруг участок стены начинает опускаться вниз... Открывается ниша... дверь! Из двери Забродин, Градов и Алимкулов выносят Бахарева.
    От приземлившегося невдалеке вертолета бегут Мажид Сармулатов и Дарья Матвеевна в белом халате.
    Бахарев открывает глаза.
    — Почему несете? — спрашивает он. — Не надо нести! Я сам…
    Он опускает ноги на землю и действительно идет, поддерживаемый Градовым и Забродиным.
    Когда старик видит бегущих навстречу Мажида и врача, он останавливается и, сжав лицо ладонями, задумывается...
    — Что случилось?.. Куда вы меня?
    — Немедленно вниз, в долину! — кричит Дарья Матвеевна. — Ему нельзя оставаться в горах! Я предупреждала!..
    Оказывается, — об этом можно было догадаться и раньше — Центральная станция управления ракетой находится не в самой ракете, а на Земле.
    Над облачным полем, кренясь прозрачной кабиной книзу, летит вертолет.
    За рулями — Мажид Сармулатов.
    Сзади над лежащим Бахаревым склоняется Дарья Матвеевна.
    — Не очень резко, но вниз, вниз! — просит она пилота.
    Мажид молча кивает, и вертолет погружается в туманное месиво облаков...
    — Как вы смели?!. Назад! В ЦСУ! — протестует Бахарев. — Мажид, вы слышите, что я приказал?!
    — Среди больных приказываю я! — отвечает Дарья Матвеевна. — Вам нельзя оставаться в горах.
    — Мне надо! Надо! Вы понимаете, что там происходит?! — разгневанно кричит старик.
    — С вашим сердцем? С вашим давлением? Нельзя! Нельзя! Это очень трудно понять?!
    — Мне надоело слушать одно и то же! — морщится Бахарев. — «Сердце — давление», «сердце — давление».
    — Разве не все равно, как называется болезнь, из-за которой вы можете не узнать об итоге экспедиции на Венеру? — с расстановкой спрашивает старая женщина, и Бахарев сразу никнет.
    — Ну-ну, — бурчит он, — нечего пугать старика. Стариков утешать надо. Мне вредно волноваться...
    Дарья Матвеевна кладет руку на лоб профессора.
    — Алексей Павлович, — печально говорит она, — мы друг о друге знаем все. Я знаю, как ждешь ты посадки на Венеру...
    — Мне надо знать, на что я истратил последние двадцать лет жизни... может быть, всю жизнь, — тихо признается Бахарев.
    — Так слушай меня, старый товарищ, — грустно и очень искренно говорит Дарья Матвеевна, — еще одно... только одно путешествие в горы... и ты больше ничего и никогда не узнаешь о своей ракете.
    Оба задумываются о серьезном и грустном... Вертолет над степью. Внизу — городок планетной обсерватории.
    — Связь с ракетой восстановлена? — спрашивает Бахарев.
    — Да, восстановлена. Она летит там! — раздраженно и с непонятной обидой машет рукой старая женщина. — Летит твоя ракета.
    Помещение центрального поста. Огонек ракеты снова ползет по линии трассы. На большом экране по-прежнему сияет «двойная звезда»: Земля и ее верный спутник. Словно ничего не случилось.
—     Что же было?! — спрашивает Забродин Градова, когда он, тщательно просмотрев показания всех приборов пульта, возвращается на свое место.
    — Разбита солнечная электростанция ракеты, — мрачно отвечает Градов.
    — У нас осталась атомная электростанция, — облегченно вздохнув, успокаивается Забродин.
    — Кроме того, разбит запасной бак рабочей жидкости.
    — Что это значит?
    — Если мы начнем тратить запасы жидкости на работу электростанции, у нас не останется ее для посадки на Венеру!
    — Это катастрофа?.. — слышится голос журналиста Алимкулова.
    — Это убьет Бахарева, — поворачивается к нему Градов, — он не должен узнать об этом.
    — Что делать?.. Иван Митрофаныч, вы командир корабля! — говорит Забродин.
    — Давайте думать вместе, — отвечает Градов. — Вы теперь начальник экспедиции...


    На двери, там, где обычно вывешивают «Без доклада не входить» и прочие негостеприимные надписи, висит табличка:

«Я ВСЕГДА И ДЛЯ ВСЕХ ДОМА»
    Дарья Матвеевна снимает ее.
    Это производит большое впечатление на Мажида. Низенький медлительный казах с горящими черными глазами порывисто шагает к старой женщине:
    — Надо перелить кровь? Возьмите мою. У меня хорошая кровь. Я родился и вырос в степи!
    Из глаз Дарьи Матвеевны выкатываются две скупые слезинки. Она привлекает к себе Мажида.
    — Вы любите его, юноша... помогите мне оградить этого неугомонного старика от волнений. Спокойствие сейчас единственное лекарство, которое ему поможет.
    — Никого не пущу! — клятвенно обещает Мажид. — Спать буду на этом пороге!
    Обложенный подушками, Бахарев лежит на диване в своем рабочем кабинете при Планетной обсерватории. Сейчас особенно заметно, что старому ученому далеко за семьдесят лет, что он нездоров. Может быть, болезнь зажгла глаза старого ученого таким лихорадочным огнем? О чем думает он? Что его тревожит? Отсвет каких волнений делает старческие глаза такими выразительными?
    «Можно обмануть старую женщину, можно обмануть всех, но... нельзя обмануть самого себя, — думает ученый. — Я уже стар и... «это» может прийти и завтра и через час... Значит, я обязан рассказать миру о своей догадке, убедить людей. Но как это сделать?.. Мне никто не поверит. Даже посмеются. И все же я обязан это сделать! Может быть, этой догадкой измерится впоследствии вся ценность моей жизни...»
    О чем тревожится ученый? Он беспокойно ворочается в постели, протягивает руку к тумбочке и берет толстую тетрадь и авторучку.
    — Если я подробно... последовательно расскажу, как я пришел к своей догадке, мне поверят, должны поверить! — бормочет ученый.
    Он пытается что-то написать в тетради, но ослабевшие руки не слушаются. То тетрадь, то ручка выпадают из них. И Бахарев даже стонет от обиды, от отчаяния, от бессилия.
    Скрипит дверь, на пороге — Мажид. Он подходит к постели, берет тетрадь и ручку и уносит на стол.
    — Нельзя, Алексей Павлович, — строго говорит Мажид, — работать нельзя. Волноваться нельзя!
    — Нельзя волноваться, — соглашается Бахарев, — и вот, чтобы я не волновался... придвинь диктофон.
    — Дарья Матвеевна... — опять было начинает Мажид, но Бахарев улыбается и перебивает его:
    — А мы, голубчик, ничего не скажем Дарье Матвеевне. Ей тоже вредно волноваться...
    Мажид еще некоторое время крепится, стараясь сохранить на лице строгое выражение, но потом не выдерживает и улыбается...
    Диктофон у постели ученого. Близко придвинув микрофон к губам, Бахарев протягивает руну и щелкает выключателем.
Вертятся бобины, протягивая ленту.
    Бахарев сосредоточивается...
    — Все началось с того, что мне никто не поверил. Отвергли результаты моего двадцатилетнего труда...
 

    Глаза ученого, взгляд которых обращен в прошлое...
    Через газетно-журнальное мелькание просвечиваются антенны, устремленные в безоблачное небо.
    Все, что мы видим, — это воспоминания Бахарева. Вот он стоит, склонившись над лентой, и лихорадочно перебирает ее руками. Лента, испещренная загадочными значками, — во весь экран. Снимки этой ленты — на страницах газет и журналов. И дикторы всех частей света волнуют своих слушателей сенсацией:
    — Новый радиотелескоп Планетной обсерватории принял загадочные сигналы с Венеры!
    — Сигналы с загадочной планеты!
    — Самая близкая и самая загадочная планета!
    — Кто расшифрует загадочные сигналы?
    — Растения-радиостанции!
    — На Венере есть жизнь! Так утверждает знаменитый Бахарев!
    — На Венере нет и не может быть жизни. Даже сам профессор Бахарев не обнаружил там воды и кислорода, — слышен властный голос академика Забродина.
    Длинной указкой он постукивает по схеме, висящей перед ним. На схеме изображены Земля и Венера, соединенные двойной пунктирной линией. Забродин продолжает:
    Я предлагаю не совершать посадки на Венеру. Пусть ракета приблизится к планете, несколько раз облетит ее, произведет соответствующие наблюдения и вернется назад, на Землю... В заключение могу добавить: гипотезу профессора Бахарева о природе Венеры отвергаю не только я. Гипотеза профессора Бахарева не отражает мнения большинства астрономов-планетчиков!
    — В подобных вопросах большинство не всегда оказывается правым! — с живостью, свойственной темпераментным людям, отзывается Бахарев. Он стоит у своей схемы экспедиции на Венеру. Здесь планеты соединены не двойной, а одинарной линией. — И докажет это экспедиция не ВОКРУГ Венеры, а НА Венеру, уважаемый Федор Платоныч!
    Мы переносимся в квартиру Бахарева. Профессор лежит в кровати, в его руках микрофон. Усталые, больные глаза. Крутятся бобины, протягивая ленту. Бахарев думает мгновение и, напрягаясь, говорит в микрофон:
    — Это была кульминация, высшая точка спора, который начался пятнадцать лет назад. Это было... мое поражение.
    Мы снова там, где обсуждаются проекты экспедиции на Венеру. Движение в группе конструкторов. Поднимается молодой инженер Градов.
    — Алексей Павлович, — говорит он, обращаясь непосредственно к Бахареву, — мне лично... интереснее верить, что жизнь на Венере есть. Мне интереснее проектировать ракету для полета не ВОКРУГ Венеры, а НА Венеру, как предлагаете вы. Но... дайте нам не гипотезу, а точные, хорошо проверенные данные для конструирования такой ракеты. Что ждет ракету на Венере? К чему мы должны подготовить ракету заранее? Напоминают ли условия Венеры хотя бы приблизительно что-нибудь земное? Ну... нашу сибирскую тайгу, пустыню Сахару, долину реки Миссисипи...
    — Мы не имеем права думать, что условия Венеры похожи на земные, — «директивным» голосом отвечает Забродин. — Венера — это не Земля, не Марс, а Венера. Свои условия. Свой путь развития. Свой мир, который нам не известен и ни на что нам известное не похож.
    Градов поворачивается к Бахареву, и тот говорит:
    — На Венере сейчас приблизительно такие же условия, какие были на Земле триста миллионов лет назад!
    — Мы точно знаем, что было на Земле триста миллионов лет назад? — терпеливо спрашивает Градов.
    — На этот счет имеются только предположение, гипотезы! — улыбается академик Забродин.
    — Простите, Алексей Павлович, но... вслепую проектировать ракету для посадки на Венеру невозможно! — заключает Градов дискуссию.
    Слышен тихий голос Бахарева, говорящего в микрофон:
    — И Градов был прав. Доказать мою правоту мог только полет на Венеру. А на Венеру нельзя было лететь потому, что ракету невозможно проектировать вслепую. Я понимал, что гипотезы одного, хоть и важного, старика не могут соперничать с убеждением большинства и отсутствием точных данных о Венере. Разумеется, мы не могли и подозревать, что в это самое время под землей происходит такое, что спутало наши споры, выводы, гипотезы!
 

    Киноаппарат переносит нас в шахту. Молодежная бригада во главе с Мажидом Сармулатовым в хорошем темпе ведет смену.
    ...Бывают удачные дни: машина ровно и мощно рокочет мотором. Глыбы жирного угля согласно и охотно рушатся на ленту транспортера. И хочется, чтобы эта слаженность и деловитая легкость продолжалась бесконечно... Глаза недавних ремесленников — русских и казахских пареньков — полны азарта и ликования.
    Неожиданно в угольной толще скрежещут зубья и лопается цепь режущего механизма. От звука, резанувшего по сердцу, у Мажида чуть слезы не полились из глаз. Он выключает мотор и кричит:
    — Лешка, подрывника!
    — Зачем? Давай сращивай цепь и еще попробуем! — советует долговязый белобровый Лешка.
    — Подрывника! — блестят черные глаза Мажида.
    Гремит взрыв.
    Бригада во главе с Мажидом пробирается в забой. Мажид первым наводит свою лампу на развороченный взрывом угольный пласт. Он светит в его недра и видит то, из-за чего запоминает этот день на всю жизнь.
    Из неровной черной стены торчит... металлическое полушарие. Мажид пробует ковырнуть ломиком около этого полушария, и вдруг из толщи «угольного пакета» выпадает черная глыба. Полушарие словно впаяно в эту глыбу.
    — Каких только штучек в угле не находишь?! — бормочет над Мажидовым ухом Лешка. — То целые бревна окаменелые, то листики...
    — Листики! — сиплым от изумления голосом шепчет Мажид. — Листики вырастают, а эту штуку... сделали!
    Мажид светит вокруг и находит еще одну глыбу с «гнездом» в середине. Он соединяет их, и полушарие оказывается в недрах одной большой угольной глыбы.
    — Давай кончай работу! — вдруг приказывает Мажид и, кивнув Лешке, выбегает из забоя. Он прижимает находку к груди.
Клеть подъемника с рабочими взлетает на-гора.
    — Бомба, Мажид? — спрашивает Лешка, опасливо поглядывая на полушарие.
    — Откуда может оказаться в угле бомба?! — отвечает Мажид.
    Перемазанные угольной пылью Мажид и Лешка катят железную тачку по двору шахтоуправления.
    В тачке громыхают рва угольных куска и... цельный металлический шар величиною с арбуз.
    Они прямо с тачкой въезжают в здание шахтоуправления. Вокруг них толпа. Все кричат, размахивают руками, хватают рабочих за плечи. Лешка суетливо отмахивается свободной рукой. И только Мажид невозмутим. Он упорно пробивается вперед, к двери с табличкой «Главный инженер».
    — Они с ума сошли! Прямо с тачкой въехали! — сообщает всем вновь подбегающим секретарша «главного».
    По коридору бежит дежурный врач в белом накрахмаленном халате.
    На шум открывается обитая коричневой кожей дверь и выходит «главный». Он машет рукой и грозно глядит на тачку. Взглянув, говорит последние разумные слова, которые слышали oт него в этот день. Он говорит:
    — Откуда это у вас, Сармулатов?!
    — В угле нашли. В пласту, — отвечает Мажид, — давай организуй комиссию, Иван Иваныч.
    «Главный» берет шар, прижимает к белой шелковой груди и идет в кабинет. Мажид с Лешкой беспрепятственно катят за ним тачку по красной плюшевой дорожке.
    Дверь, обитая коричневой кожей, захлопывается перед носом секретарши.
    Тишина и недоумение в приемной. Когда через минуту секретарша заглядывает в кабинет, мы видим: Иван Иваныч — черный, потный и сопящий над угольной глыбой — машет досадливо рукой:
    — Нету, нету меня! Дома... или там... в тресте!
    Секретарша понимающе кивает головой и осторожно прикрывает дверь.
    — Совещается с бригадиром молодежной бригады, товарищем Сармулатовым, — поясняет она собравшимся...
 

    Вечером того же памятного дня... Планетная обсерватория.
    Градов почти бегом проходит мимо грандиозной антенны радиотелескопа и стройной башни главного инструмента обсерватории... В саду, где причудливо смешались представители скудной растительности Крайнего Севера, высокогорных областей Памира и безводных пустынь Средней Азии, Градов встречается с врачом профессора Бахарева. Старая женщина воинственно настроена.
    — Предупреждаю вас, молодой человек! — еще издали начинает она. — Я запретила профессору Бахареву волноваться. Я запретила ему заниматься даже его депутатскими делами!
    Она решительно загораживает инженеру путь к профессорскому особняку.
    И очень может быть, что женщина так и не пустила бы Градова к профессору, но... у особняка слышится грохот и старческий голос...
    Взъерошенный профессор Бахарев в полосатой пижаме, размахивая большим молотком, приколачивает что-то к двери и кричит между ударами:
    — Уговаривать меня приехали?.. Ну идите! Идите сюда!.. Да не слушайте вы эскулапа! Эта старая женщина понимает в сердцах, но ничего не смыслит в людях!
    Дарья Матвеевна обиженно поджимает тонкие губы и, ни слова больше не говоря, идет вон из сада... Дорога к профессорскому дому открыта.
    Бахарев уже приколотил к двери табличку, на которой написано:

«Я ВСЕГДА И ДЛЯ ВСЕХ ДОМА!»

    В кабинете он влезает на стул и вешает над своим рабочим столом другую табличку, на которой значится:

«ПРОШУ САДИТЬСЯ БЕЗ ПРИГЛАШЕНИЯ!»

    — Мои избиратели еще не отзывали меня! — говорит старик и, спрыгнув со стула, усаживается на диван.
    — Ну-с, голубчик Иван Митрофаныч, вы приехали уговаривать меня? Начинайте, — Бахарев складывает руки на груди и приготавливается слушать терпеливо и долго. Но... не успел Градов и рта раскрыть, старик, встрепенувшись, добавляет; — Только предупреждаю: никакие уговоры не заставят меня отказаться от результатов пятнадцатилетних трудов. Я никогда не соглашусь с проектом Забродина. Никогда! Не для того народ избрал меня своим депутатом, чтобы я помогал без всякого смысла выбрасывать миллиарды народных рублей на ветер... на небо!
    — Алексей Павлович, ради бога, разрешите и мне высказаться?
    — Ну-ну, чего вы там кипятитесь? — ворчит Бахарев, в гневе которого много усмешки и озорства.
    — Разговор не о проектах! Случилось невероятное, и если можете, вам надо немедленно поехать в Академию наук, — говорит, наконец, Градов, полный радостного нетерпения.
    — Зачем?
    — Не могу... пока не имею права объяснить, но поехать надо. Алексей Павлович, вы потом поймете, поверьте мне!..
Крутятся бобины. Тянется лента. Мы вновь слышим голос Бахарева:
    — Невероятное уже случилось. А люди еще не знали, и все на Земле шло своим чередом...

 

    К зданию президиума Академии наук мчатся автомашины.
    Летят вертолеты.
    Солидные люди медленно поднимаются по парадной лестнице. Всех встречает секретарь президиума — представительная, сдержанная молодая женщина.
    — Почему меня оторвали от дела? Что случилось? — спрашивает у нее академик Забродин.
    Она только загадочно улыбается:
    — Чрезвычайное происшествие, Федор Платоныч.
    Из очередной машины выскакивает расторопный Алимкулов.
    — Рада видеть вас, — идет ему навстречу женщина, — но журналисты не приглашены на совещание...
    — Настоящие журналисты не ждут приглашения, — восклицает Алимкулов, целуя руку женщины, — настоящие журналисты угадывают сами, где им надо быть!
    И, прицеливаясь на ходу объективом фотоаппарата, он устремляется навстречу Градову и Бахареву, которые выходят из машины.
    — О-о, вас подняли с постели, Алексей Павлович! Что за чрезвычайное происшествие?
    — Если даже вы не знаете, голубчик, откуда знать мне? — хмуро отзывается старик.
    По лестнице спускается академик Забродин.
    — Очень рад видеть вас, уважаемый Алексей Павлович, — говорит он, протягивая руку Бахареву. — Как ваше здоровье?
    — Прихварываю помаленьку, но в мои годы это неизбежно, — отвечает профессор.
    Они жмут друг другу руки, потом отступают на один шаг и церемонно раскланиваются — корректность противников.
    — Вы не могли бы уделить мне двух минут? — спрашивает Забродин, поддерживая Бахарева за локоть.
    — С удовольствием, уважаемый Федор Платоныч! — расшаркивается Бахарев.
    Они сходят по лестнице вниз и направляются в одну из пустынных аллей парка. В тени акаций останавливаются, и Забродин сразу, без обиняков, начинает:
    — Время идет, а дело ни с места. Мы упустим выгодное взаимное расположение Земли и Венеры. И тогда экспедицию снова придется отложить...
    — Экспедиция имеет смысл только в одном случае: если она посвящена ИЗУЧЕНИЮ ЖИЗНИ НА ВЕНЕРЕ! — отчеканивает Бахарев. — А изучать жизнь планеты, не опускаясь на нее, как предлагаете вы, изучать жизнь сквозь НЕПРОНИЦАЕМЫЙ ОБЛАЧНЫЙ СЛОЙ — НЕВОЗМОЖНО!
    — И все же нам с вами необходимо прийти к единому мнению. Договориться, наконец! — терпеливо настаивает Забродин.
    — Нам? Договориться?! — изумляется Бахарев. — О чем? О том, что на Венере нет жизни? И вы думаете, она исчезнет, жизнь на Венере, если мы с вами договоримся?.. Да если все человечество «договорится» до такой нелепости, на Венере ничто не переменится.
    — Нелепая, трагикомическая ситуация, — с удивлением качает головой Забродин. — Вы всю жизнь отдали подготовке межпланетных перелетов. И теперь, когда время первого вылета в космос пришло, вы, именно вы, Алексей Павлович, оказались главной преградой в этом деле.
    — Почему я? Я в меньшинстве. Голосуйте, и ваш проект будет принят.
    — Пока мы с вами не придем к единому мнению и не подпишем заключения комиссии... правительство не утвердит никакого проекта! — в сердцах кричит Забродин, потеряв всякую выдержку.
    И, может быть, только для того, чтобы досадить ему, Бахарев спокойно, тихо и внятно заключает разговор:
    — Ракета должна лететь не ВОКРУГ Венеры, а НА Венеру! Старый профессор поворачивается и быстро уходит.
 

    Большой металлический ящик. Он стоит на красном бархате стола президиума. За столом, кроме президента, только двое — Мажид и Лешка.
    Когда последние из прибывших на совещание — Забродин и Бахарев — усаживаются в противоположных концах зала, президент поднимается. Он явно взволнован и даже смущен. Он хочет что-то сказать, но раздумывает или не находит нужных слов. Потом молча открывает ящик и вынимает из него сначала... пук грязной ваты... потом глыбу каменного угля.
    Участники совещания недоуменно переглядываются.
    Президент разъединяет куски угля, из которых сложена глыба, и вынимает... шар — загадочную находку шахтеров. Нервно посмеиваясь, говорит:
    — Прошу... поглядеть на этот шарик и... пощупать его руками.
    Покрытый черными крапинками шар тускло поблескивает при свете люминесцентных ламп.
    Шар передают из рук в руки.
    Те, к кому он попадает, выражают на лицах вежливую заинтересованность. С подчеркнутой добросовестностью осматривают шар, гладят его, царапают ногтем, стучат костяшками пальцев и передают дальше. И снова все начинается сначала. Лишь иногда слышится бормотание:
    — Шар как шар... Тяжелый... Цельнолитой, вроде ядра...
    Когда шар попадает в руки Бахарева, старик «взвешивает» его и недовольно спрашивает:
    — Для того нас и вызвали сюда, чтобы шариком играть? Во всяком случае, зачем здесь понадобились астрономы?
    Градов переглядывается с президентом, предвкушая эффект, который вызовет разъяснение. Однако президент не спешит удивить аудиторию. Он только говорит:
    — Я затрудняюсь сказать заранее, кто окажется здесь нужнее — астрономы, палеонтологи, геологи или представители любой другой науки. Я не знаю, кого больше всех заденет это событие.
    — Какое событие? К чему игра в таинственность? — нетерпеливо спрашивает Забродин.
    — Товарищ Градов, доложите нам о результатах предварительного исследования шара, — просит президент и садится на свое место.
    — Академик Ефремов утверждает, что металл, из которого выплавлен шар, является для него... загадкой. Технология получения такого сплава не известна нашей науке, — так начинает Градов.

    Бахарев, который хотел уже было передать шар дальше, вырывает его из очередных рук и прижимает к груди.
    — Во всяком случае... металл шара обладает целым рядом свойств невероятных. Например, он абсолютно непроницаем для жестких рентгеновских лучей, непроницаем для ультразвука, не плавится при пяти тысячах градусов... — продолжает Градов.
    — Позвольте, позвольте! — перебивает Бахарев. — Не торопитесь и начните сначала. Прежде всего: что ЭТО и откуда ОНО взялось?
    — Для того мы все здесь и собрались, чтобы СООБЩА ответить на эти вопросы, — смеется президент и обращается к шахтерам: — Кто из вас расскажет, товарищи?
    — Могу я, — с готовностью дергается Леша. Но Мажид «осаживает» приятеля.
    — Я расскажу, — неторопливо поднимается он.
 

    В просторном помещении секретариата толпятся многочисленные газетчики.
    Распахивается дверь, за которой происходило совещание. Выходит президент.
    — Магнитофон, кинооператора! Немедленно! — приказывает он и обращается к газетчикам: — Товарищи, нужен только один из вас.
    — Значит, я! — тотчас выходит вперед Алимкулов.
    Все засмеялись, но возражать не стали.
    Вспыхивает «мигалка». Объекты фотоаппаратов направлены в сторону двери, из которой выходят Бахарев с Мажидом. В руках старика шар, который он теперь не хочет отдавать никому. Старый профессор выглядит ошеломленным, помолодевшим и счастливым.
    Президент берет под руки Бахарева и Забродина и направляется к выходу.
    По улицам города мчится вереница легковых автомашин. И мы слышим голос Бахарева:
    — Кажется, что удивительного может произойти в век атомной энергии и счетных машин, в век строительства искусственных спутников Земли и подготовки межпланетных экспедиций? Оказывается, удивительное может случиться и в такой век. Может! Случилось!
    Машина президента. На переднем сиденье — президент и Забродин.
 

    На заднем — Бахарев и Алимкулов. Старый профессор вкладывает в руки журналиста шар:
    — Шар как шар, что же тут необыкновенного, не так ли, голубчик? — спрашивает он. — Но есть основания думать, что он попал в угольный пласт во времена образования угля на Земле.
    — Триста миллионов лет назад?! — изумляется Алимкулов и невольно отдергивает руки.
    — А могли на земном шаре триста миллионов лет назад быть люди? — спрашивает Бахарев.
    — В каменноугольный  период? Нет. Обезьян даже не было, — неуверенно отзывается журналист, привыкший задавать вопросы, но уж никак не отвечать на них. — Хвощи были. Папоротники древовидные были... Стегоцефалы были... А шар сделали люди?
    — Не могли же стегоцефалы отлить шар! — кричит старик. — Откуда он взялся, голубчик? Откуда?
    — И вы не знаете? Кто знает? Он знает? — журналист указывает на Забродина.
    — И я не знаю, — оборачивается к ним Забродин. — Я знаю только одно: шар не мог пролежать в земле триста миллионов лет. По одной простой причине: триста миллионов лет назад его никто не мог сделать. Слишком неправдоподобно!
 

    — Для вас! — азартно говорит Бахарев.
    — Почему только для меня?
    Бахарев вместо ответа вкладывает загадочный шар ему в руки.
    — Шара не может быть, а он есть. Вот он. Чувствуете, какой тяжелый? Смотрите на него!
    — Предпочитаю не верить своим глазам и рукам, чтобы не поверить в чудеса, бога и чорта! — говорит Забродин, возвращая шар Бахареву.
    — Вот-вот! — смеется в ответ Бахарев. — Чувствуете, как шар требует себе места в наших теориях? В какой из них ему найдется местечко, а, Федор Платоныч?
    — Вы догадываетесь, откуда шар взялся? — поворачивается к Бахареву президент.
    — Каждый из нас догадывается... и каждый по-своему! — уклончиво отвечает Бахарев. — О своем предположении я... не решаюсь сейчас сказать, оно слишком... невероятно. Кстати, мы приехали.
    Машина останавливается.
 

    Эти бурные сутки исследователи загадочного шара воспринимали как нечто нереальное. Каждый из них в отдельности и все вместе то впадали в задумчивость, строя всевозможные предположения, то начинали бурно спорить.
    Так было и сейчас.
    Загадочный шар в руках молодцеватого и по-военному подтянутого профессора. Он осторожно кладет шар под жерло мощной «кобальтовой пушки».
    Остальные участники «чрезвычайного совещания» наблюдают за ним через большое смотровое окно из другого помещения. У всех возбужденное состояние. Все настороженно ждут чего-то неожиданного, невероятного.
    — Попробуем гамма-лучами! — говорит молодцеватый профессор, выходя к остальным. Он садился за небольшой пульт перед смотровым окном. — Для «кобальтовой пушки» шар окажется прозрачным, как хрусталь, и мы увидим, что в нем есть. Полторы тысячи грамм-эквивалентов радия! Сейчас эти «полторы тысячи грамм-эквивалентов радия» что-то приоткроют в загадке шара...
    Профессор переводит пластмассовый рычажок, и тотчас на его пульте вспыхивает маленький красный глазок. Слышится легкое гудение.
    — Радиоактивный кобальт из бункера транспортируется в пушку! — говорит профессор.
    Зеленая лампа над пушкой в этот момент мигает и гаснет. Вместо нее вспыхивает красная лампа.
    Нервное напряжение туманит лица ученых.
    — Просвечивание началось! — объявляет профессор. Кинооператор снимает пульт, пушку, шар под ее жерлом... Крутятся катушки магнитофона. Звукооператор записывает малейший шорох, который сопровождает это необыкновенное «совещание».
    Карандаш Алимкулова лихорадочно скользит по листкам блокнота.
    Мажид и Лешка, захваченные всем происходящим, скромно притулились на одном стуле.
    Профессор берется за рычаг, собираясь прекратить облучение. Стрелка хронометра на пульте завершает минутный круг.
    — Удвойте экспозицию, профессор! — тихо просит его президент.
    — Помилуйте! — обижается профессор. — В природе нет вещества, которое оказалось бы непрозрачным для гамма-пучка такой мощности!
    Однако он ждет, пока стрелка хронометра сделает еще один минутный пробег.
    Вместо красной лампы над пушкой опять вспыхивает зеленая.
    — Проявите пленку, — распоряжается профессор.
    Лаборант в селом халате несет кассету с пленкой в проявочную.
    — Если в шаре что-то есть, мы сейчас увидим! — уверенно обещает профессор.
    Открывается дверь лаборатории. С мокрой пленкой в руках входит лаборант.
    Профессор — руководитель института — первым глядит пленку на просвет.
    — Пожалуйста, — не совсем уверенно говорит он, протягивая пленку Бахареву.
    Пленка. На засвеченном непроницаемо-черном фоне фотопленки — четкая белая «тень». Так что же это: шар или ядро? Есть что-нибудь внутри?
    — Нашлось в природе вещество, непроницаемое и для гамма-лучей, — улыбается президент руководителю Института радиоактивных веществ.
    — Фантастика! — соглашается тот.
    Пленка идет по рукам. Слышатся разочарованные возгласы.
    — А не пора ли, товарищи... вспомнить о моем институте? — спрашивает в это время молодой ученый, который из скромности не сказал до сих пор ни слова.
    — Ускоритель на сто миллиардов электрон-вольт? — говорит президент, глядя на Забродина, Бахарева и Градова.
    — Поехали! — машет рукой Градов.

    Машины длинной вереницей мчатся по ночным улицам города. В небе сияет Луна. Летят поперек извечного движения звездной сферы «фонарики» искусственных спутников. Их теперь много — новых планет, изготовленных на заводах.
    Спор не прекращается и в машинах.
    — Определенно в шаре что-то есть! — кричат из одной.
    — Устали глаза — вот мы и начинаем видеть, что нам хочется! — возражают из другой.
    — А что нам хочется видеть? Вы знаете?
    Темнеет силуэт большого здания, в котором разместился «ускоритель». Вереница машин останавливается у его подъезда.
    Нетерпеливой студенческой толпой ученые проходят через двери с тамбуром, идут по глухому длинному коридору. Все одеты в белые халаты и прозрачные пластикатовые полукомбинезоны...
    Двойные двери. Видно, как толсты стены помещения.
    Молодой и застенчивый руководитель института сидит перед небольшим смотровым окном с очень толстыми свинцовыми стеклами. Он подает сигнал на пульт управления «ускорителем». В ответ согласно мигают многоцветные огоньки.
    Мажид разгоревшимися глазами заглядывает в смотровое окно. Через толстые стекла видны горячая камера и металлические «лапы» манипулятора, которые свешиваются в камеру откуда-то сверху.
    Нажимается кнопка.
    Под «лапами» в камере появляется наш загадочный шар.
    Руководитель установки продевает пальцы в кольца рычагов манипулятора.
    — Разрешите начинать? — обращается он к президенту. — Я готов.
    — Да, да, Владимир Николаевич! — кивает ему президент. — Вы здесь хозяин, мы гости.
    Руководитель установки производит руками движения, которые со стороны кажутся странными, даже магическими.
    Через смотровое окно видно, как оживают «лапы» горячей камеры. Одна из них хватает рычаг, торчащий из стены, и двигает его в сторону. Открывается круглое отверстие. Тотчас же на противоположной стене камеры засветилось голубое яркое пятно. «Лапы» берут шар и устанавливают его в голубом луче. В середине голубого пятна на стене появляется прозрачная тень шара. И на ней отчетливо видно...
    Шар полый! И в нем что-то есть! Ученые еще плотнее сбиваются у смотрового окна. По краю тени шара светится более прозрачный ободок, а в середине темнеет четкий силуэт какого-то продолговатого предмета.
    — Внутри шара еще один шар, — бормочет Градов, — а в том шаре что-то лежит.
    Работают руки ученого. Движутся рычаги манипулятора.
    Движутся металлические «лапы» в камере, поворачивая шар в мощном голубом луче.
    Вдруг из недр камеры слышится щелчок, и возникает легкое шипение.
    Владимир Николаевич окидывает тревожным взглядом приборы... Нажимает рычаг...
    В камере пропадает голубой луч но шипение не прекращается. Оно даже усиливается.
    — Что случилось? — спрашивает президент.
    — Не знаю. Я уже остановил «ускоритель»...
    — Это он шипит! Шар шипит! Он дрожит! — восклицает Мажид.
    — А вдруг это бомба! — шепчет Лешка, оттаскивая товарища от смотрового окна.
    Мажид вырывает руку. Однако на некоторых участников «совещания» замечание Лешки производит впечатление. Они начинают отходить от смотрового окна.
    «Лапы» манипулятора расходятся в стороны и выпускают шар. Он действительно дрожит... потом начинает дымиться.
    — Горячая камера находится под землей, в бетонированном колодце, — поясняет Владимир Николаевич малодушным, — мы заглядываем туда через перископ.
    Но... теперь только он сам, президент, Бахарев, Забродин, Градов и Мажид остались у смотрового окна.
    Тесно сдвинув головы и прижавшись носами к стеклу, они жадно глядят и ждут... ждут того, что называется чудом.
    С резким шипением шар вдруг выбрасывает из себя струю голубых мелких искр.
    Люди невольно закрывают глаза, отшатнувшись. А когда открывают их...
    В камере лежат две половинки шара. Вернее, на две половинки распалась толстая металлическая «скорлупа» шара. А из ее недр выкатился... новый шар. Он пестро и очень ярко раскрашен.
    — Оператор! Кинооператор, снимайте! — кричит президент.
    — Да, да, я сейчас... заело! — бормочет оператор, вытягивая руки с камерой.
    Все уже устыдились минутной слабости и кидаются к смотровому окну.
    — Газ, который был в шаре, не улетучился? — тревожно спрашивает Бахарев. — Для науки сейчас дорого все! Вплоть до погасших искр!
    — Нет, нет, состав газа и его количество мы узнаем! — заверяет его Владимир Николаевич, который поглядывает кругом, не скрывая торжества и гордости за свою мощную технику.
    — Смотрите! Смотрите! — кричит Забродин. — Ведь это изображение какой-то планеты!
    Раскрашенный шар во весь экран. Должно быть, его краски светятся — так они выразительны и ярки.
    — Уберите свет! — просит президент.
    Свет гаснет. В темноте шар сияет маленькой самосветящейся и прекрасной планеткой. Океаны, моря и синие реки, материки, покрытые долинами и горами, — все это непривычных очертаний. Поражает отсутствие густой зелени на этой планете. Бледная желтозеленая краска, однако, разлилась по южному и северному полушарию и господствует на планете. Она захлестнула даже полюса! Планетка охвачена координатной сеткой. Но... то, что должно быть цифрами и надписями, не имеет привычного вида арабских или римских цифр и начертаний букв известных на Земле алфавитов!
    — Это Марс? — слышен голос потрясенного Градова.
    — Нет, голубчик, — отвечает голос Бахарева.
    — Венера?
    — О нет! — уверенно отвечает Бахарев.
    — Вы можете назвать эту планету? — слышен саркастический голос Забродина.
    — Да, — отвечает Бахарев. — Такой была наша Земля триста миллионов лет назад. Это Земля!
    Кто-то щелкает выключателем, и вспыхивает свет.
    — Земля?! — ошеломленно переспрашивает Градов.
    — Откуда она взялась? Не стегоцефалы же сделали шар!..
 

    — Алексей Павлович — неисправимый геоцентрист, — смеется Забродин. — Ему всюду мерещится Земля. На Марсе он обнаружил голубую тянь-шаньскую ель, на Венере — каменноугольный период...
   — Нет, вы уж позвольте, Федор Платоныч! — вдруг выступает вперед сухонький старичок. — Я как тектонист, заявляю: Алексей Павлович прав. Именно таким было расположение материков на Земле в каменноугольном периоде, в Карбоне!
    Поддержка оказывает на Бахарева неожиданное действие. Он вдруг затрясся от гнева и, покраснев, кричит на Забродина:
    — А вы, милостивый государь, идеалист! Идеалист все последние пятнадцать лет жизни! Разучившийся мечтать, собиратель мертвых фактов!
    — Что здесь происходит?! — слышится возмущенный женский голос.
    Все оборачиваются. В дверях стоит Дарья Матвеевна.
    — Шесть часов утра, — говорит она, — поглядите друг на друга. Вы больные люди. Все, все больные люди.
    Ученые переглянулись. После пережитых волнений и бессонной ночи они выглядели неважно Лица у всех, и особенно у Бахарева, были землистыми, под глазами зияли темные круги. А Дарья Матвеевна обратилась к президенту:
    — Товарищ президент, позвольте вам заявить, что вы растранжириваете здоровье наших ученых!
    — Дарья Матвеевна, бывают случаи... — миролюбиво начинает президент, однако старого врача не так-то легко остановить.
    — Да, да, товарищ президент, растранжириваете. А профессора Бахарева вы хладнокровно убиваете! У профессора Бахарева постельный режим. Но профессор Бахарев тоже здесь и продолжает изнурительную войну с академиком Забродиным. Почему вы до сих пор не можете примирить их?! — И Дарья Матвеевна своей мужской походкой, развернув по-солдатски плечи и высоко неся голову, выходит из зала и идет по длинному коридору.
    Из подъезда вслед за ней выходят наши ученые. Они щурятся под лучами солнца и в молчании расходятся по своим машинам. Все устали, очень устали, и это особенно заметно при бодрящем свете утреннего солнца.
    Один только сухонький старичок, назвавший себя тектонистом, выглядит именинником. Он хватает всех за руки и приговаривает:
    — Бесценные, бесценные факты! Бесценные для палеоклиматологов! Бесценные для палеогеографов, для всех исследователей далекого прошлого Земли!
    Алимкулов намеревается опять сесть в машину президента следом за Бахаревым. Но президент довольно недвусмысленно загораживает ему дорогу:
    — Итак, до вечера. Спать и ни о чем не думать. Вечером все должны приехать со свежей головой. Вечером мы поглядим, что находится внутри шара. Мы еще не знаем главного. Мы не знаем, откуда шар взялся и что это такое!
    И машина трогается с места.
    Солнце поднялось над горами. Лучшие часы в жизни любого города, а тем более южного.
    Журчат арыки, в цветниках, окаймляющих тротуары, плещутся фонтаны. Под ветерком, прилетевшим с гор, шелестят акации, березы, тополя, карагачи, ветви которых переплелись над улицами сплошным зеленым шатром.
    — Я думал, откроется шар, из него... джин вылетит, как в сказке. Начнет летать по комнате, чудеса делать. А там... глобус оказался. Обидно очень... Совсем ничего не понимаю... А ты понимаешь? — раздумчиво спрашивает Мажид. Они с Лешкой медленно идут по улице.
    — Да! — счастливо подхватывает Лешка. — Нас с тобой для кино в Академии наук снимали, потом — когда я в машину залезал, потом — когда мы с ящиком из машины вылезали, потом — когда его пушкой просвечивали, потом — когда он раскрылся! Пять раз для кино снимали!
    Лешка возбужден. Он влюбленно сверху вниз заглядывает в Мажидовы глаза, хватает его за локоть забегает то с одной, то с другой стороны.
    — Мажид, в парк пойдем? Подкрепимся шашлычком, а потом в пруд, а? Поныряем и в кустики завалимся спать, а, Мажид?
    — Чего в «кустики»? Какие «кустики»? — удивляется Мажид. — Работать за нас кто будет? Иван Иванович? Нам в утреннюю смену, ты забыл?
    — Чего?!. — по-настоящему опешил Лешка. — Шарик-то еще не до конца открыли!
    — Без нас откроют, Лешка! — объясняет Мажид. — У них своя работа: шарики открывать. У нас своя: уголек рубать!
    — Мажид... Ты погоди, Мажид. — Лешка даже растерялся. — Да ты не понимаешь, что ли? Мы ж теперь... фигуры! Нам академики ручку жали! Мы ведь шарик-то нашли! Мы!..
    — А какая наша заслуга, что нашли? — рассудительно замечает Мажид. — Нашли мы — могли другие найти.
    — Могли другие, да не нашли. А мы нашли. Значит, наше счастье. И пользуйся, раз привалило! — горячится Лешка, возмущенный непонятливостью друга чуть ли не до слез. — Нам повезло!
    Лешка дрожит, как в лихорадке. Когда Мажид, наконец, понимает Лешкины планы, ему делается противно.
    — Ну, справку тебе здесь дадут. Начальство прогула не запишет, — неприязненно говорит он, — а я не начальство, учти! Из нашей бригады уйдешь!
    И маленький Мажид широко зашагал на своих коротких ногах прочь от Лешки.
    — Да ты же чудной, Мажид! — кричит ему вдогонку Лешка. — Ты ничего не понимаешь в жизни! Ты дурень несусветный!
 

    ...Сад на даче президента. В гамаке под старым кленом — профессор Бахарев. Прищурившись, он смотрит в зеленую чащобу, опрокинувшуюся над ним, и... мечтает вслух.
    — Кто сказал, что мы не знаем, откуда взялся шар? Знаем!
    — Откуда? — слышен голос президента.
    — Шар оставлен теми, кто смотрел на нашу Землю со стороны, из другого мира. Земной шар казался им прекрасной голубой звездой... точно такой, как Венера! Они видели мощную голубую атмосферу. «Что закрывает атмосфера голубой звезды от метеоритов, космических лучей и губительных излучений Солнца?» — думали они. И поняли: жизнь! Жизнь! И они решили нанести визит жителям голубой звезды!
    — Кто «они», Алексей Павлович? — спрашивает президент, который лежит в соседнем гамаке.
    — Разумные существа другой планеты. Гости из другого мира.
    И Бахарев, все более и более воодушевляясь, начинает создавать легенду.
    — Их космический корабль проник под облачное покрывало нашей Земли и опустился на ее поверхность. И гости увидели болото. Болото на все четыре стороны. Туманное болото без конца и края. И небо, в котором почти не бывало Солнца. И самое начало жизни. Только начало... Лес папоротников и хвощей... гигантские насекомые... первые земноводные...
    Под гамаками стоит раскладной топчан. Здесь лежит Забродин, Он слушает Бахарева. Он слушает, и его строгое, дисциплинированное воображение начинает работать. Перед ним мелькают схемы, чертежи, страницы книг… Бахарев говорит об эпохе папоротниковых лесов, а перед внутренним взором Забродина проплывает обрывок таблицы, изображающей чередование эпох в развитии Земли: «КАРБОН — 300 МИЛЛИОНОВ ЛЕТ НАЗАД...» Бахарев говорит о первых растениях и животных Земли, а Забродин видит стенды палеонтологического музея, стволы окаменевшиx деревьев, отпечатки листьев, скелеты ископаемых животных, схематические рисунки пейзажей каменноугольного периода Земли.
    А голос Бахарева продолжает:
    — Буйная и разнообразная жизнь встретила гостей Земли. Но человека — ЧЕЛОВЕКА! — ЕЩЕ НЕ БЫЛО! Гости застали утро жизни, ее начало. И гостям стало немножко грустно; прилетели, а хозяев нет. И некому принять гостей...
    Опять перед нами глаза Забродина. Опять мы проникаем в мир его воображения. Титульный лист книжки «Война миров» Уэллса... Клочья дыма... Большой цилиндр, наполовину зарывшейся в землю. Крышка цилиндра отвинчивается и спадает. Через край цилиндра свешиваются безобразные щупальца... голова омерзительного чудовища с клювом...
    — Однако жизнь на планете началась. Значит, появится со временем и человек! Непременно появится человек! — слышен голос Бахарева.
    Забродин встряхивает головой.
    — Почему именно человек? — спрашивает он. — Могли же на Земле какие-нибудь пингвины или бобры стать разумными существами и завладеть планетой?!
    — Потому, что гости сами были человекоподобны! — отвечает вдохновенно старый профессор. — Они знали законы развития жизни, знали историю своей планеты. И они поняли: на голубой планете человек появится через сотни миллионов лет.
    — Вот где корень всех его ошибок! — говорит Забродин президенту. — Он все меряет нашими, земными мерками. А на других планетах — свои мерки!
    Президент жестом просит его не прерывать Бахарева. Да Бахарев и не слышал ничего.
    — И у гостей родилось дерзкое намерение: послать людям, которые еще не появились, посылку. Оставить будущим людям память о своем посещении Земли... Получите наш привет, будущие люди. Вы не одиноки во вселенной. На других планетах тоже есть ваши братья. Мы были у вас, но — простите великодушно — слишком рано. Вы еще не существовали...
    Бахарев прижимает руку к сердцу. Он сидит в гамаке и раскланивается церемонно и торжественно, в манере старомодных и учтивых российских интеллигентов.
    Забродин и президент смотрят на него. Жест Бахарева кажется им немножко смешным, но они не смеются.
    — Только куда положить почту, чтобы она дошла до вас будущие люди? Планета огромная, а посылка — крошечная. Идти ей до вас — сотни миллионов лет. Куда положить ее, чтобы она не затерялась на дороге времени?
    — Куда? — повторяет Забродин.
    — Куда? — лукаво смеется сам Бахарев.
    — Действительно, куда? — повторяет президент.
    — В болото надо положить, голубчики! В болото надо положить шар! Бросить в болото! — смеется радостно Бахарев.
    — Почему именно в болото? — запальчиво спрашивает Забродин.
    — Очень просто! — отвечает Бахарев, увлеченный ходом своей мысли. — Пока произойдут люди, на месте болота будет каменный уголь. А может цивилизация развиваться без каменного угля?
    — Нет, не может! — подхватывает президент. — Техника, производство на определенном этапе не могут развиваться без каменного угля!
    — Гости знали это на примере своей цивилизации! — продолжает Бахарев. — И они рассчитали просто: люди будут искать уголь и найдут в угле нашу почту, наш привет! И мы нашли...
    — Убедительно? — спрашивает президент Забродина.
    — У профессора Бахарева всегда была великолепная фантазия, — отвечает Забродин.
    — Но шар найден именно в каменном угле! — напоминает президент.
    — Даже школьники умеют подогнать задачку под ответ, — раздраженно отвечает Забродин. — А впрочем, все это слова, разговоры, а важны только факты. Посмотрим, что окажется в шаре...
 

    Мы вновь переносимся в комнату Бахарева, где профессор вспоминает события прошлого. Он в полосатой пижаме, заложив руки за спину, вышагивает по своему кабинету.
     Кто-то стучит в дверь, но старый профессор, погруженный в свои мысли, не слышит. Он подходит к диктофону, включает его и говорит:
    — В тот же вечер мы собрались, чтобы исследовать загадочный шар дальше, чтобы открыть вторую оболочку шара и поглядеть, что же нам прислали гости Земли...
    Дверь кабинета открывается, и на пороге — Мажид с кожаной папкой в руках.
    Бахарев выключает диктофон и устремляется навстречу Мажиду:
    — Ну, что там? Как там? Где ракета?
    — Не подходите ко мне, я холодный! — смеется Мажид, протягивая папку профессору.
    — Там холодно, у них наверху?
    — Везде холодно, Алексей Павлович. Первый снег выпал.
    Бахарев подходит к окну. За окном весело пляшут пушистые белые мухи и, касаясь черной земли, исчезают.
    — Уже зима! — изумляется Бахарев. — Зима... а она летит там. Все дальше и дальше... И только ниточка радиоволн связывает ее с Землей, с нами... И эта ниточка все тоньше, тоньше... Она скоро начнет рваться.
    Бахарев раскрывает папку и выкладывает на стол груду записок и фотографий, привезенных Мажидом.
    Большой снимок огромного серпа Венеры. Бахарев склоняется над ним.
    — И загадочная стыдливая красавица все ближе, ближе! — бормочет он. — Скоро мы узнаем, что скрываешь ты под своим облачным покрывалом. Скоро станет ясно, применимой ли на практике окажется моя догадка...
    Мажид тихонько выходит, осторожно прикрыв за собою дверь.
    А Бахарев опять погружается в воспоминанья... Он подходит к диктофону, включает его.
    Вертятся бобины, протягивая ленту. Слышен голос Бахарева:
    — Итак, в тот вечер мы собрались, чтобы исследовать загадочный шар дальше...


    «Глобус» в руках старичка «тектониста». Он прижимает его к себе и через две пары очков рассматривает материки, моря, реки и плоскогорья.
    — В музей! — восклицает ученый. — В музей, на самое почетное место!
    — Надо сначала раскрыть «глобус», — замечает Забродин.
    — Я могу немедленно разрезать шар на две половинки! — выходит вперед Графов. — Хотите — электроискровым способом, хотите — ультразвуковой пилой.
    — Можно попробовать мощное нейтронное поле в урановом реакторе. Можно попробовать синхрофазотрон на сто миллиардов электрон-вольт... — начинает обстоятельно перечислять молодой ученый.
    — Как, товарищи?— спрашивает президент.
    — Нет, его нельзя резать, — говорит Бахарев и забирает шар в свои руки. — Мы обязаны ПОНЯТЬ его. НАШЕМУ поколению адресовано это послание. НАМ оказано доверие...
    — Почему именно нам адресовано? — улыбается Забродин.
    — Чтобы открыть внешнюю оболочку шара, был нужен вот этот ключик, — отвечает Бахарев, указывая на громаду ускорителя. — Даже пятьдесят лет назад люди не имели такой вещи. А мы имеем. Значит, адресовано нам. Мы получили послание. Мы открыли его и теперь обязаны исследовать и ПОНЯТЬ!
    Проговорив это, Бахарев отходит в сторонку, садится на диван и думает, ревниво прижимая шар к груди. К нему подходит Забродин и шепчет:
    — Мы идем ВСЛЕПУЮ, и неизвестно, когда мы натолкнемся на способ открыть вторую оболочку. Ведь мы НЕ МОЖЕМ УГАДАТЬ! ХОДА МЫСЛИ РАЗУМНЫХ СУЩЕСТВ ДРУГОЙ ПЛАНЕТЫ!..
    — Вторая оболочка должна открываться просто, очень просто! — говорит Бахарев громко, заставив всех повернуться к себе. — Может быть, даже руками! Какой смысл — подумайте сами! — какой смысл делать две одинаковые оболочки? Если первую мы открыли с таким трудом, вторая не нуждается в ускорителях. Может быть, руками... простыми человеческими руками... но человеческими!..
    Бахарев трет ладонью экваториальную часть «глобуса». И, словно в доказательство его слов, на блестящем металле обнажается чуть приметная полоска, опоясывающая весь шар. В ту же секунду из северного полюса шара выскакивает чуть заметный стерженек, Бахарев, оглядев присутствующих восторженным взглядом, надавливает его. Стерженек проваливается, но на южном полюса выскакивает второй.
    Президент кивает оператору, и тот начинает снимать Бахарева. Теперь все, затаив дыхание, наблюдают за стариком. Бахарев надавливает второй стерженек, торчащий из южного полюса. Раздался звук, какой бывает, когда захлопывают холодильник, и «ГЛОБУС» вдруг РАСПАДАЕТСЯ НА ДВЕ ПОЛОВИНКИ!
    — Пожалуйста! — в сердцах восклицает Бахарев.
    У него в руках предмет, выпавший из недр «глобуса».
    — А шарик просто открывался! — смеется «тектонист».
    Вокруг Бахарева сгрудились все.
    Профессор показывает присутствующим черный блестящий предмет. Он похож на короткоствольный пистолет, фотоаппарат или миниатюрную кинокамеру.
    — Что это, Алексей Павлович? — спрашивает Градов, не спуская завороженного взгляда с загадочного предмета.
    Забродин стоит словно в столбняке, ошеломленный происшедшим. Сквозь толпу проталкивается Лешка.
    — Пустите... пустите поглядеть! Это я шарик нашел, я! — приговаривает он.
    Бахарев между тем протягивает загадочный предмет Градову:
    — По вашей части, Иван Митрофаныч: электроника, автоматика, телемеханика.
    Градов трепетными руками тянется к загадочному предмету. ...И вновь вереница машин мчится по вечерним улицам города.
    Градов не выпускает из рук вещи, извлеченной из шара.
    — Вы оставьте меня на часик одного. Я не могу работать, когда стоят у меня над головой, когда заглядывают мне через плечо. Я пойму, что это такое. Обязательно пойму! Как профессор Бахарев, — просит Градов.
    — Непременно поймете, Иван Митрофаныч, — ободряет президент.
    — Гости не собирались удивлять нас чудесами и фокусами, — говорит Бахарев. — Они отправили нам серьезное и дружественное послание. И мы должны понять его, должны!
    — Вам кажется, что вы поняли ход мысли существ другого мира? — спрашивает Забродин.
    — Мысль везде развивается по одним законам, — отвечает Бахарев.
    — Чистая случайность, Алексей Павлович, — уговаривает скорее себя, чем Бахарева, Забродин. — Вы угадали, но не поняли. Не поняли!
 

    ...Холл одного из институтов. Мягкие кресла и диваны. Журналы и газеты на столах. На стендах — снимки и макеты «спутников» и высотных ракет.
    Разбившись на отдельные группы, ученые ждут, поглядывая время от времени на дверь, за которой работает Градов.
    То и дело пробегают сутулые, очкастые и застенчивые помощники Градова, Они пробегают с какими-то приборами, электроннолучевыми трубками, блоками высокочастотных устройств...
    Алимкулов подсаживается к Лешке.
    — Почему не видно товарища Сармулатова?
    — Спит, наверно.
    — Спит?!.
    — Он работал сегодня в утреннюю смену, — пожимает плечами Лешка.
    Забродин не может усидеть на месте. Он нетерпеливо шагает из угла в угол.
    Бахарев, президент и «тектонист» склоняются над снимками «глобуса».
    — Шар, который мы нашли, не единственный, — говорит «тектонист». — Посмотрите, на «глобусе» светятся звездочки. Очевидно, это места, куда положены остальные шары.
    — Их клали в болото, — добавляет Бахарев. — Теперь там каменный уголь. А мы, возможно, даже не знаем об этих залежах...
    Подходит Забродин.
    — Алексей Павлович, — говорит он, — я ведь никогда не отрицал существования жизни на других планетах.
    — Разве? — беззлобно улыбается Бахарев.
    — Я возражал против вашей методики. Я возражал против сравнения жизни Марса и Венеры с жизнью Земли. Я считаю, что на других планетах формы жизни могут быть совершенно невероятными с нашей земной точки зрения. Природа неисчерпаема!
    — Природа творит не «шаляй-валяй», а по законам, общим для всех небесных тел. Вот эти общие законы вы и не хотите понять! — отвечает Бахарев.
    — Но по-вашему получается, что где-нибудь на Марсе сейчас точно такой же Забродин разговаривает о жизни на других планетах с точно таким же профессором Бахаревым. Тоска смертная — везде одно и то же!
    — Никогда и ничего подобного я не говорил! — вспылил Бахарев. — Я всегда утверждал, что даже по цвету растения Венеры и Марса отличаются от земных. На Марсе они голубые и синие, а на Венере красные и оранжевые. Жизнь творит вполне определенные формы при определенных условиях. И вот законы, по которым она это делает, мы можем изучать, не сходя с земного шара. Впрочем, это уже из области биологии, которой вы не знаете, хотя пятнадцать лет спорите со мной о жизни на других планетах!
    — Я астроном, а не биолог... И все же я утверждаю: нам не понять устройства и назначения вещицы, над которой бьется сейчас Градов, — без всякой видимой логики азартно говорит Забродин.
    Мажид, серый от усталости, входит неслышно и незаметно. Он тихонько подсаживается к Лешке, и тот радостно хлопает его по спине:
    — Одумался, чудак человек?
    — Интересно, понимаешь... Не мог дома сидеть. Спать не мог, — признается Мажид, смущенно улыбнувшись.
    В эту минуту вдруг входит, почти врывается сияющий Градов.
    — Прошу ко мне, товарищи! — кричит он, распахивая дверь. — Ко мне! Товарищи, ко мне!..
    Просторный стол, накрытый стеклом. В стекле отражаются детали загадочной вещи, которая теперь разобрана. Настоящие радиолюбители поняли бы при взгляде на эти детали, сколько радости доставило Градову разгадывание схемы приборчика.
    — В принципе никаких неожиданностей: нечто вроде печатной схемы, полупроводниковые диоды и триоды... — начинает Градов.
    — И вы поняли назначение и устройство прибора?! — недоверчиво спрашивает Забродин, избегая лукавых взглядов Бахарева.
    — Что-то вроде киносъемочного аппарата, — объясняет Градов, — изображение и звук записаны магнитным способом — на проволоку.
    — Все детали сохранились? — удивляется президент.
    — Нет, к сожалению, не все. Началось разрушение. Но проволока к счастью, сохранилась. Тонкость, точность, культура производства каковы?! — восхищается Градов. — Как делали!.. Мы переписали все на свою магнитную ленту. Поглядите: то, что у них помещалось в катушечке, у нас еле-еле уместилось в этом колесе!
    Градов протягивает президенту крошечную катушечку и плоскую бобину полуметрового диаметра.
    — Дьявольски любопытно, что они прислали нам! — потирая руки, смеется Бахарев. — Вы еще не просматривали запись?
    — Просмотровый аппарат еще не собран, но... что они могли нам оставить? Не пустяк какой-нибудь триста миллионов лет пролежал в Земле! — восклицает Градов.
    Комната слишком тесна. Многие оказываются за дверью. Многим приходится подниматься на носки, вытягивать шею, подпрыгивать, чтобы через головы других заглянуть внутрь комнаты.
    Между окнами, зашторенными светонепроницаемой материей, стоит телевизионная установка с экраном средних размеров.
    Градов кладет свои цепкие пальцы на многочисленные ручки под экраном и говорит:
    — Погасите свет. Начинаю...
    Свет гаснет. В темноте светится экран.
    — Включаю запись, — слышен голос Градова.
    Все дальнейшее происходит в полном молчании.
    Сначала экран светится множеством синевато-белых строк... потом они разбегаются... собираются в редкие четкие полосы... трепещут и мечутся в стороны.
    Пальцы Градова — цепкие и энергичные — перебегают с одной ручки настройки на другую. Теперь они замирают на двух ручках, осторожно поворачивая их.
    Экран больше не мигает. Он очистился, и на нем проступили смутные силуэты туманного расплывчатого изображения. Кадры бегают сверху вниз часто-часто.
    Осторожно поворачиваются ручки настройки...
    Кадры плывут все медленнее... туманное изображение прочно утверждается на экране. В комнате возникает еле приметный шум... Шум ветра в просторном мире! Кажется, необъятно раздвинулись стены тесной и темной комнаты. А изображение вдруг обретает четкость и выпуклость.
    Вспышки, чернота, мельканье — и вдруг все пропадает! Опять сдвигаются стены тесной комнаты.
    — Что там?! — нетерпеливо кричит Градов помощнику.
    — Проволока во многих местах повреждена, — отвечает помощник.
    Затем раздается треск. Экран вспыхивает несколько раз ослепительно и вновь светится ровно. Туманно возникает движущийся силуэт...
    Градов приникает к ручкам настройки.
    Изображение то становится на мгновение ярким и четким, то вновь туманным и темным. Жадные глаза людей успевают «по кусочкам» составить смутное представление о... чьих-то глазах! Два выразительных умных глаза глядят с экрана!
    — Человек! — невольно вырывается у президента.
    — Разумное существо, но не обязательно человек! — кричит Забродин.
    Рябь и туман все время задергивают изображение.
    — Иван Митрофаныч, голубчик! — взмолился Бахарев.
    — Запись пролежала в земле триста миллионов лет! — напоминает Градов, замерший у ручек настройки.
    Вновь на экране немного развиднелось. Глаза жителя неведомой планеты глядят с экрана прямо в комнату. «Он» был уверен, что ему удастся заглянуть в глаза тех, кто начнет преобразовывать Землю через сотни миллионов лет. И он глядит, как более мудрый старший брат на юного — младшего брата... Улыбнувшись доброй, ободряющей улыбкой, приветливо и сдержанно склонив голову, «он» прикрывает прекрасные глаза... И опять что-то вспыхивает на экране, раздается треск... Тишина...

    То, что открывается на экране после очередной заминки, потрясает всех контрастом. Открывается... прошлое Земли! Облака, за которыми еле проглядывает солнце. Серое низкое небо. Лес... лес с высоты птичьего полета. Туман. Может быть, именно туман делает этот мир таким необычным и чужим? Лес почти бурый, а местами желтый. Лишь слегка он тронут робкой прозеленью. Жесткие верхушки пружинисто колышутся под ветром и колюче шелестят. Ветер посвистывает меж жестких листьев и ветвей. Скрежеща прозрачными крыльями, промчались две гигантские стрекозы. Вслед за ними мы начинаем опускаться в сумрачные недра желто-бурого леса.
    — Земля! Наша Земля! Карбон! — произносит экспансивно «тектонист». — Какое сокровище мы получили! Какое бесценное сокровище!..
    Деревья растут часто, мощно, буйно. Непролазные дебри ветвей. Гигантские саблевидные листья.  Гирлянды мелких жестких листочков. Коричневые семенные метелки...
    Ниже становится просторнее. Пошли голые стволы, плотные и прозрачные, бурые и желто-зеленые, тонкие и двухметрового обхвата... В очертании некоторых примитивных форм странно угадываются наши плавуны и хвощи, наши папоротники. Но здесь они царствуют, здесь они — могучие деревья деревья-великаны.
    — Начало... начало жизни! — слышен голос Бахарева. — Teпepь мы будем знать, какой была Земля триста миллионов лет назад!
    Все ниже и ниже опускаемся мы в сумрачные, влажные и жаркие недра первобытного леса... Обильная капель. Ее нежная музыка прерывается грохотом и тяжким всплеском. Рушится сгнившее на корню старое дерево-гигант.
    Нагромождение гниющих чешуйчатых и полупрозрачных стволов. Сквозь них пробиваются молодые желто-зеленые и нежно-бурые верхушки. Разгул растительного мира и его царство! Буйство жизни, которая захлестывала земные просторы, утверждая свое молодое могущество!
    По одному из повалившихся стволов пробирается омерзительная метроворостая тысяченожка. Неискусна жизнь в первобытных своих формах, которые еще примитивны и, порою, безобразны! Но в этом мире «закручивается пружина жизни». Здесь начало ее миллионновекового пути. Формы неопределенны, однако в них бушует энергия жизни, и за ними угадывается будущее разнообразие и совершенство.
    Плещется вода. Доисторический лес — это лес, в котором нет даже звериных троп! Он по щиколотку в воде. Жизнь вышла из воды, но совершен только первый шаг на сушу.
    Поверхность воды неспокойна. В воде какое-то движение, в ней копошится живое... Медленно переступая голыми пятипалыми лапами, выползает из зеленой воды на каменный островок гигантская ящерица, за ней вторая...
    — Стегоцефал! Это же стегоцефал! Вот как они выглядели! — опять кричит «тектонист».
    Голые широкомордые тела тускло блестят. Широченные лягушечьи пасти зевают, издавая скрипучие, монотонные звуки.
    Мы начинаем быстро приближаться к одному из стегоцефалов. Он смотрит большими глазами прямо на нас. В этих глазах ни тени любопытства, ни проблеска самосознания, ни крупицы страха. Эти глаза еще не знают, что надо бояться человека, уступать ему дорогу или нападать на него. У них еще все впереди, а пока в них отражается небо, лес и вода...

    — Да, так начинались мы! — слышен голос Бахарева. Опять глаза во весь экран! И. заглянув в самую темную их глубину, можно понять, как далеко ушли мы от своего прошлого... На этом сохранившаяся часть записи оборвалась. Темнота и тишина. Долго никто не мог произнести ни слова...

    …Наконец кто-то медленно подходит к окну и отдергивает штору. На улице шелестят листвою в первых лучах солнца деревья нашего мира, мира «триста миллионов лет спустя». Градов распахивает окно. Внизу, посреди цветочной клумбы, плещет фонтан.
    И вдруг все, кто присутствовал на этом необыкновенном просмотре «документального фильма», потянулись к окну. Они подходят к нему и молча дышат свежим ароматным воздухом, и смотрят, смотрят в чистое небо, на чистую, живую зелень, на цветы, друг на друга, и думают, думают...
    Первым приходит в себя Алимкулов. Он вскакивает и, потрясая грудой исчерканных в темноте листков, говорит президенту:
    — Один вопрос!
    — Может быть... потом вопросы? — морщится президент.
    — Только один: откуда они к нам прилетали? С какой планеты?
    Это выводит всех из оцепенения. Общее движение. Взгляды всех обращаются к Бахареву и Забродину.
    — Они прилетали с Марса? — спрашивает у них президент.
    Забродин выглядит потрясенным. Он переводит взгляд на Бахарева. И старый ученый после молчания отвечает так:
    — С Марса?.. Обратный адрес гостей затерялся на дороге времени. Я не знаю, откуда они прилетали.
    Ответ Бахарева вызывает всеобщее удивление. Но еще большее удивление вызывают слова Забродина.
    — Может быть, они прилетали... с Венеры? — говорит он, обращаясь к старому профессору.
    — С Венеры? — удивляется Бахарев. — Почему с Венеры? Здесь нет никакой логики, Федор.
    — А есть логика в том, что произошло? Разве можно было находку шара предвидеть? — задумчиво улыбается Забродин.  — Вот и я спрашиваю: может быть, они прилетали с Венеры?
 

    На экране мелькают газеты... «Находка шахтеров!»
    «Два шахтера потрясли все человечество!» «Кто посетил Землю, когда людей еще не было на Земле?!» «Остаток культуры мифической Атлантиды!»
    Сначала в газетах мелькают снимки Мажида и Лешки. Потом Лешка «вытесняет» Мажида. Лешка на трибуне. Лешка в кругу газетчиков. Лешка выступает по телевидению...
    Снимки перемежаются с кадрами из фильма: межпланетный корабль гостей... глаза жителя неведомой планеты... стегоцефал... Неистовствуют дикторы и комментаторы:
    «Может быть, они прилетали с Марса?»
    «А может быть, с Венеры?» — спрашивает академик Забродин». «— Я не знаю, откуда они прилетали», — заявляет знаменитый исследователь жизни на других планетах профессор Бахарев».
    «— Никто не посещал Землю триста миллионов лет назад, — говорит ученый-консультант господин Альфиери. — Никто не мог к нам прилететь потому, что межпланетные полеты невозможны. Вселенная — чрево природы! Там рождаются и гибнут миры! Вселенная никого не пустит в свое «тайное тайных»!
 

    Мы там, где происходит совещание об организации экспедиции на Венеру. Президент объявляет:
— Слово для внеочередного заявления имеет академик Забродин.
    Забродин медленно проходит к своей схеме полета на Венеру. Несколько картинным жестом он снимает схему со стены, складывает ее и... разрывает.
    — К этому могу добавить... — поворачивается он к аудитории, — что я согласен с профессором Бахаревым. Ракета должна лететь не ВОКРУГ Венеры, а НА Венеру. Все!
    И все же реакция Бахарева оказывается еще более неожиданной, чем «заявление» Забродина.
    — Зачем была нужна пятнадцатилетняя война, — кричит Бахарев, — если теперь вы так легко отказываетесь от своих идей!
    — Почему вы думаете, что легко? — устало улыбается Забродин. — И почему вы думаете, что я отказываюсь от своих идей?
    — Тогда извольте объясниться!
    — Я по-прежнему не принимаю вашей концепции жизни на планетах, — сдержанно отвечает Забродин, — однако по многим причинам считаю, что надо принять ваш проект.
    Тишина. Ее нарушает президент.
    — Алексей Павлович, — обращается он к Бахареву, — в экспедиции примут участие несколько государств. Академии этих государств, наше правительство и дирекция объединенного Института астрофизических проблем... уполномочили меня просить вас возглавить это дело, возглавить первую космическую экспедицию!
    Бахарев быстро встает... и ничего не отвечает.
    — Это не только ваше право, Алексей Павлович — с места говорит Градов, — это ваша обязанность перед наукой!
    И опять Бахарев удивляет всех. Он говорит:
    — Я согласен возглавить экспедицию, но с одним условием.
    — С каким условием?
    — Обязанности по экспедиции и ответственность со мной должен разделить академик Забродин!

    Планетная обсерватория. Невыносимо палит солнце. У двери Бахаревского дома в ожидании хозяина сидит Мажид.
    По тропинке к дому шагает долговязый человек в модном черном костюме и фетровой шляпе, поля которой лежат на растопыренных ушах ее обладателя. Он подходит к Мажиду и Лешкиным голосом сообщает:
    — Опять принесли целый пуд писем от добровольцев. Все хотят лететь на Венеру.
    — Что я говорил?! — вскакивает, словно ужаленный Мажид. — Болтали, гадали! Первые узнали — последние пришли!
    Лешку невозможно еще узнать и потому, что он загородил свои невыразительные глаза темными противосолнечными очками. И говорит теперь солидным баском, без прежней суматошности.
    — Они мечтают и пишут, а мы шарик нашли, — снисходительно улыбается он. — В общем... старик скоро приедет. Совещание кончилось... За меня похлопочи: мол, шарик вместе искали...
    Лешка вздергивает рукав и, поглядев на большие новые часы, озабоченно крутит головой:
    — Опаздываю. Это точно, опаздываю!
    — Ты постой, ты куда Лешка? — удивляется Мажид.
    — Понимаешь, какое дело... Мне еще надо две беседы о жизни на других планетах провести да статейку для одной газеты написать. А тут машина попутная подвернулась. Ну... адью, старик, адью! — И он шагает по тропинке от дома.
    — Зачем уходишь, Лешка? — догнав его и схватив за плечо, сердито спрашивает Мажид.
    — Опаздываю, понимаешь? — опять высоко вздернув рукав и показывая новые часы, отвечает Лешка. — «Пионерская правда» требует. Я им говорю: «Мы вдвоем шарик нашли», — а они ко мне пристают. Мне раже обидно за тебя. Я даже удивляюсь.
    — Лететь раздумал?
    — Думаешь, я болтовни всяких паникеров испугался? — обижается Лешка.
    — Какой болтовни?
    — Ну, слух пускают, что ракета с Венеры не вернется: горючего, мол, не хватит на обратную дорогу...
    Может быть, для того Лешка и стал носить темные очки, чтобы не видно было, как порой жалки бывают его глаза. Но Мажид все понял.
    — А! Иди! — толкает он Лешку. — Лекцию читать иди. В газету писать иди! Бегать иди!.. Хвастун!
И Лешка идет...
    А Мажид возвращается к дому Бахарева и садится на ступеньку.
    Он дождался старого профессора, и между ними произошел разговор, который перевернул дальнейшую жизнь Мажида.
    Кабинет профессора. Полный радостного оживления и энергии профессор говорит Мажиду:
    — Уверяю вас, голубчик! Высоко ценю вашу самоотверженную решимость, но... никто из людей не собирается лететь на Венеру!
    — Согласен остаться на Венере. Для науки согласен! — упрямо твердит Мажид.
    Бахарев порывисто обнимает его:
    — Мой дорогой, даю вам слово... слово очень старого человека, слово аксакала: никто из людей не собирается лететь на Венеру!
    Мажид потупился и идет к двери. Но прежде чем открыть ее, он делает последнюю попытку уговорить профессора.
    — Не всякий человек имеет право лететь. Кто больше всех думал, больше всех хотел, больше всех сделал — такой человек достоин. Но я не прошу — я просто говорю, что хочу лететь. Ведь если я сам не скажу, кто об этом догадается? Вот я и говорю, чтобы вы знали. Запишите там где-нибудь, что Мажид Сармулатов хочет лететь!
    И Бахарев возвращает Мажида, сажает его в кресло и сам садится напротив.
    — Шарик душу разбередил? За живое задел?
    — Спать не могу! Работать не могу! Жить не могу! — с глубоким волнением отвечает Мажид — Другой тропой идти надо!
    — Дорогой мой юноша, это прекрасно, когда рабочий человек решает идти в науку, но ведь придется все начинать сначала и учиться. В три смены учиться!
    — Никакой работы я не боюсь!
    — Хорошо! — встает Бахарев. — Я помогу вам.
    — Рахмет! — благодарно хватает Мажид руку Бахарева. — Кой рахмет! Большое спасибо!..
 

    Мы вновь в комнате Бахарева, где он вспоминает события минувших дней.
    Вращаются бобины диктофона, тянется лента... Сидит, облокотившись на стол, старый профессор.
    — И, конечно, это должен сделать Мажид! Только он... — бормочет Бахарев.
    Выключив диктофон, он подходит к двери и кричит:
    — Все, воспоминания окончены! Наступил сегодняшний день! Мажид!.. Позовите Мажида! Скорее!
    С особой подставки в углу кабинета Бахарев берет шар — находку шахтеров — и нетерпеливо оглядывается на дверь...   Входит Дарья Матвеевна.
    — Где Мажид? Позвать немедленно! — требует Бахарев.
    — Он улетел на ЦСУ за очередной партией материалов, — отвечает Дарья Матвеевна.
    — Ну да, ну да! — досадливо машет рукой Бахарев и смотрит на стену, где висит фотография Венеры.
    Фотография Венеры «оживает».
    Мажид, словно зачарованный, смотрит на большой экран ЦСУ. Помещение ЦСУ содрогается от шумов, тресков, то беспорядочных и обрывистых, то монотонных и гулких.
    Лицо Забродина — измученное и растерянное.
    — Только эти звуки? — мрачно спрашивает он.
    — Да, — отвечает Градов.
    — По всему диапазону?
    — По всему диапазону! — неприязненно отвечает Градов и, все больше и больше раздражаясь, продолжает: — Только отголоски магнитных бурь. Вот они!
    Поворачивается ручка настройки, и возникает мощное шипение, которое «волнами» то наполняет все ЦСУ, то отступает от него.
    — Только отголоски самых обыкновенных гроз. Гроз по всей Венере. Двести ударов в одну секунду! — продолжает Градов.
    Он еще поворачивает ручку настройки, и из репродуктора вырывается бесконечная и беспорядочная очередь коротких сухих тресков разной силы.
    Венера занимает весь экран. Она видна вся целиком. Ночная ее половина бледно светится пепельным светом, и над полюсами ее колышутся величественно «сполохи» — полярные сияния. На дневной половине плывут в мутном хаосе серебристо-желтые массивы. Ниже их в мутной глубине плывут другие желтые пыльные пятна. И где-то совсем на дне хаоса еще угадываются неподвижные темные и оранжевые образования — участки загадочной поверхности планеты. Слышен голос Градова:
    — А вот то, что Алексей Павлович Бахарев считает излучением растительности Венеры...
    Теперь ЦСУ во власти звуков совершенно нового тембра: растения Венеры «выбрасывают» в пространство избыток тепла, вредный для их жизни.
    — И ничего другого приемники ракеты не принимают, — заключает Градов, щелкая ручкой переключателя.
    — Иван Митрофаныч, дорогой, что же вы нервничаете? — примирительно спрашивает Забродин, поднимая на инженера усталые, измученные глаза.
    — Я не знаю, Федор Платоныч, каких радиопередач с Венеры вы ожидаете, — поворачивается к нему Градов. — Мы напрасно тратим остатки горючего на их поиски, в то время когда нам необходимо искать место для посадки ракеты. Осталось пять суток!
    — Вы можете в этом хаосе выбрать место для посадки? — досадливо морщится Забродин, указывая на экран.
    — Мы должны посадить ракету. За это отвечаю я. Отвечаю как командир корабля.
    — Прошу вас. Иван Митрофаныч, выполнять мои распоряжения, ибо я здесь выполняю обязанности начальника экспедиции, — холодно обрывает инженера Забродин. — Включите еще раз приемники. Послушаем Венеру в длинноволновом диапазоне.
    Этот разговор слышит Мажид. Разговор производит на него ошеломляющее впечатление. Забрав из рук Алимкулова папку с очередной партией материалов, Мажид бегом выскакивает из помещения Центрального поста.
    ...И вот он уже в кабинете Бахарева.
    — Какая безответственность! — яростно кричит старый профессор и со всего размаха ударяет кулаком по столу. Во все стороны летят карандаши, ручки, детали чернильного прибора.
    Бахарев пробегает по кабинету и, подскочив к радиотелефону, яростно нажимает кнопку вызова.
    Мигает огонек отзыва, слышится холодный голос Забродина:


    — Я вас слушаю, Алексей Павлович.
    — Вам, уважаемый Федор Платоныч, и командиру корабля Градову объявляю выговор! Строгий! Последний! С тремя предупреждениями, с занесением в личное дело, с опубликованием в приказе и прочая-прочая!..
    — Алексей Павлович...
    — Не пререкаться! Выговор за то, что утаили потерю электростанции и резервного бака с рабочей жидкостью! Далее...
    — Вы были тогда в таком состоянии... — начинает Забродин, однако Бахарев не желает слушать никаких оправданий.
    — Далее!.. Приказываю все мероприятия, связанные с затратой горючего, немедленно прекратить! Далее... разверните фотокарту Венеры.
    Бахарев кивает Мажиду, и тот раскладывает на столе большую карту Венеры.
    — Развернули там, на ЦСУ?
    — Да, Алексей Павлович, — отвечает репродуктор, но уже голосом Градова.
    — Найдите в северном полушарии океан Ломоносова — берег Красных Лесов...
    Мажид на карте Бахарева в хаосе расплывчатых разноцветных пятен выбирает то, что нужно: оранжевую каемку, обрамляющую огромное серо-желтое пятно.
    —  Найдите Большую реку, впадающую в океан Ломоносова!
    — Нашли, Алексей Павлович, — опять слышен голос Градова.
    — В оставшиеся пять суток уточняйте место посадки ракеты именно в этом районе! — приказывает Бахарев.
    — Разрешите только один вопрос, уважаемый Алексей Павлович? — раздается голос Забродина.
    — С удовольствием, уважаемый Федор Платоныч, — расшаркивается перед радиотелефоном Бахарев.
    — Почему вы предлагаете посадить ракету в арктической полосе Венеры, да еще в северном полушарии, где сейчас зима?
    — А потому, голубчик, что Венера находится слишком близко к Солнцу. Только на Марсе и Земле жизнь ищет тепла. На Венере жизнь ищет прохлады, жмется подальше от экватора к полюсам. И зима на Венере — это самое золотое время, расцвет жизни!
    — Вопросов больше не имею, — говорит Забродин.
    — Ваше приказание будет выполнено! — добавляет Градов.
    — Будьте здоровы! — кланяется Бахарев радиотелефону и выключает его.
    — А теперь, мой дорогой, у меня к вам будет... особый разговор, — обнимает Бахарев за плечи Мажида. — Сначала сядьте и успокойтесь...
    Старик усаживает Мажида на диван, проходит по кабинету, заложив руки за спину, ибо успокоиться-то нужно именно ему, а не Мажиду... Потом он подходит к диктофону и кладет руку на стопку плоских рулонов магнитной ленты.
    — Вот здесь, Мажид… запись моего рассказа о достижениях разных наук, о жизни на других мирах, о полетах в космос, о находке шара, о его разгадке... — Бахарев берет в руки модель шара, найденного когда-то Мажидом в забое. — Вы человек... верный своим мыслям, решениям, задуманному. Вы добьетесь своего, когда-нибудь станете настоящим ученым и полетите на Венеру... когда меня уже не будет в живых...
    — Алексей Павлович!.. — восклицает Мажид.
    — Дайте мне слово, — продолжает Бахарев, остановив жестом Мажида. — Дайте мне слово сделать одно... дело!
    — Все, что вы скажете! Любое дело! Вы для меня...
    — Погодите, голубчик! — досадливо перебивает его старик. — Дайте мне слово, что вы... заберете с собой на Венеру такой шар. Несколько таких шаров, чтобы бросить их там в болото! А если не вы полетите на Венеру, то сделайте все для того, чтобы другие захватили с собой такие же шары... Дайте мне слово, что вы добьетесь изготовления этих шаров, подготовите материалы, которыми их начините и... Вы будете большим ученым, Мажид! Вы должны это сделать ради науки!..
    Мажид сначала сидит недвижимо, удивленный странной просьбой старого профессора, стараясь понять ее смысл, потом вдруг вскакивает, берет из рук профессора шар.
    — Посылку будущим хозяевам Венеры, да? — жарко говорит он. — Мы — гости будущих жителей Венеры, да?.. Они через сотни миллионов лет найдут наш шар и все поймут, да?
    — Поняли, голубчик, милый вы мой... — Старик обнимает и трижды целует Мажида. — Может быть, такой шар нашим гостям тоже когда-то оставили жители еще одной, третьей планеты, а они передали его нам. Как эстафету! Эстафету разума, победившего смерть, время, пространство! С планеты на планету... А теперь нам пришел черед выполнить свой долг и передать эстафету дальше! В будущее, в бесконечное время!..
    И оба замолчали. Оба глядят на шар, братья которого, может быть, кочуют по вселенной уже миллиарды лет и еще не закончили своего пути, и когда-нибудь, еще через миллиарды лет, где-нибудь совсем на другом краю Галактики, разумные существа совсем другой планеты будут вот так же глядеть на шар, потрясенные той же догадкой, согретые приливом благодарной любви ко всем, кто пронес эстафету через время и пространство...
    — Алексей Павлович, только ведь через триста миллионов лет мы не погибнем, а наоборот! — говорит вдруг Мажид. — Мы к ним сами полетим на Венеру. У нас там целые города будут...
 

    «Облака непроницаемы! Красавица стыдлива!»
    Из множества репродукторов и с газетных страниц звучат эти слова. Внимание всего мира приковано в эти дни к ничтожной пылинке, заброшенной с Земли в космос, которая все приближается и приближается к Венере.
    — Красавица безобразна, — утверждает ученый-консультант господин Альфиери. — Облачным саваном она закрывает свое уродливое тело. Облака представляют собой ядовитый формальдегид. В пластмассовых берегах на Венере плещутся пластмассовые реки и моря. Венера покрыта мощным слоем пластмассы. Пластмассовая планета!
    — Венера покрыта сплошным океаном воды. Венера — это водяной шар!
    — Завтра ракета пойдет на посадку. Завтра ракета пробьет загадочную атмосферу Венеры!
    — Завтра мы увидим, что скрывает красавица под своим облачным покрывалом!
    — Завтра мы ничего не увидим.
    — Завтра мы узнаем все!
    — Завтра мы не узнаем ничего!
 

    Ослепительный зимний день. Снежная степь горит под солнцем. Паломничество и Планетной обсерватории начинается с утра. Битком набитые автобусы останавливаются у Планетной обсерватории. Подъезжают грузовики... Люди выходят из легковых машин... Целыми отрядами юноши и девушки проходят на лыжах...
    — Жди, пока в газетах напечатают, а тут сам Бахарев! Он с Венерой по радио связь держит.
    — Бахарев не принимает!
    — А мы его избиратели! Мы к нему, как к депутату!
    — Болен старик...
    Идут и едут люди не только из ближайшего города. Вот, например, шагает паренек с новым чемоданом. Он из тех, кто в войну удирает на фронт, кто в мирное время жаждет подвигов и путешествий в неведомые страны. Наверняка у паренька имеется собственный план экспедиции на другую планету... Да паренек не один!
    — Сашка! — кричит он. — Ну, где ты застрял, вон уж народу сколько собралось!
    Из толпы вынырнул Сашка с точно таким же чемоданом. Он хватает дружка за рукав и тащит за собой.
    — Гляди, Витька! Ты знаешь, кто это?.. Это сам Алексей Ракитин!
    На голос Сашки оборачивается долговязый человек в помятой шляпе и противосолнечных очках.
    — Точно, хлопцы, я Алексей Ракитин. Это я шарик нашел! — громко, с радостной, даже заискивающей готовностью представляется Лешка.
    — Как же вы его нашли? — сдавленным от почтения голосом спрашивает Витька.
    — Скептики часто спрашивают: если на других планетах есть жизнь и межпланетные сообщения возможны, то почему к нам никто не прилетал до сих пор?.. После моей находки мы можем ответить скептикам: «К нам прилетали!» — бойко как по-писаному, отвечает Лешка.
    — Видал?!. — многозначительно подталкивает друга Сашка. — Все знает!.. А как вы, товарищ Ракитин, предполагаете, откуда они к нам прилетали?
    — Может, с Марса? — добавляет почтительно Витька.
    — «Они прилетали с Марса?» — спросим мы «А может, они прилетали с Венеры?» — спрашивает академик Забродин. «Я не знаю, откуда они прилетали», — сказал знаменитый Бахарев! — с готовностью сыплет Лешка.
    Ребята переглядываются, сияют, поощренные такой словоохотливостью «самого» Ракитнна.
    — Вы человек знаменитый, от вас ничего не скрывают. Началось, правда? — доверительно спрашивает у него Витька.
    — Не робей, хлопцы! — подтверждает Ракитин, шмыгая красным носом. — У вас еще все впереди. Может, и вы какой-нибудь шарик найдете!
    Витька и Сашка понимающе перемигиваются. Конечно, Ракитин не хочет, да и не может разговаривать с ними о делах секретных. Однако...
    — На повестке дня теперь один лозунг: даешь космос! Верно? — подмигивает Сашка. — Одна ракета без людей скоро на Венеру приземлится, а десять других небось готовятся лететь?!
    Постепенно вокруг начинает образовываться толпа. И если сначала это радовало Лешку, то теперь, заметив в глазах обступающих молодых людей «практический» интерес к беседе, он уже подумывает, как бы улизнуть. А пареньки наседают.
    — Вы не думайте, хоть у нас десятилетка за плечами, мы люди не гордые! — заверяет Лешку Витька. — Мы на все согласны; таскать, что потяжелее, землю копать, гвоздики забивать — только бы для межпланетного полета!
    — Если нужно для опыта забросить кого-нибудь на Марс или другую планету, то пожалуйста! — выступает еще один паренек из толпы. — Всё лучше меня, чем кроликов...
    — Мы еще вернемся к этому разговору, а пока... Адью, старики, адью! — многозначительно говорит Ракитин и поспешно выбирается из толпы.
    Гигантские антенны ЦСУ, сверкающие над облачным полетом. К их подножию опускаются сразу два вертолета. На площадке уже стоят три вертолета.
    В нише у основания антенн стоят ученые. Многих из них мы уже видели при разгадке тайны шара. Здесь и «тектонист», и руководитель института радиоактивных веществ, и другие.
    Президент смотрит на часы и говорит:
    — Ну что ж, товарищи... до посадки ракеты осталось пятнадцать минут... Пойдемте потихонечку.
    И вся группа во главе с президентом входит в помещение ЦСУ.
    Большой экран ЦСУ. Венера уже не умещается на нем. Сплошной сверкающий желтый хаос! Мутные расплывчатые пятна бесконечным потоком ползут перед глазами...

    Сразу от экрана начинается амфитеатр столиков в три ряда. Здесь устанавливают свою аппаратуру звукооператор и кинооператор. Осторожно рассаживаются ученые.
    На табло виден кружок Венеры — конечный пункт полета. Огонек ракеты летит уже по круговой орбите вокруг Венеры.
    Завершает амфитеатр сплошная стеклянная стена, и за нею расположен главный пульт управления ракетой. Там видны лица Градова и Забродина.
    Градов с своего места говорит Забродину:
    — Разрешите связаться с профессором Бахаревым?
    — Не надо! — отвечает Забродин.
    — Я догадываюсь, что вы хотите сделать! — отвечает на это Градов.
    — Прошу вас... не надо угадывать, что я думаю и что хочу делать, не надо! — болезненно морщится Забродин. Он встает и зажигает свет во всем помещении ЦСУ.
    Ученые, заполнившие три ряда амфитеатра, выжидательно смотрят на академика Забродина, стоящего под экраном.
    — Товарищи... вы видите, что посадку на поверхность Венеры, в этот хаос и ад, надо было бы производить вслепую! — постукивая кончиком указки по изображению Венеры на экране, говорит он. — Но вам известно о катастрофе, постигшей корабль при встрече с метеорным роем. У нас... не осталось горючего для посадки вслепую!
    — Что?!. Позвольте, что же делать?
    — Возвращаться назад?
    — Лететь обратно на Землю? — шумит амфитеатр.
    — Корабль закончил свой путь! — слышится голос Градова из репродуктора. — На обратную дорогу горючего тоже не хватит!..
    — Да, товарищи, корабль не может вернуться на Землю, — все увереннее звучит голос Забродина. — И есть только одно решение: превратить ракету в вечного спутника Венеры. Оставить ракету на круговой орбите. Навсегда!
    — Сколько времени будет работать радиостанция ракеты? — спрашивает президент.
    — Два года! — отвечает Забродин. — Разве науке мало необыкновенной возможности ДВА ГОДА БЕСПРЕРЫВНО иметь автоматическую лабораторию на круговой орбите Венеры?!
    — Если на Венере имеется водоем площадью в сто квадратных километров и глубиной в один километр, я РУЧАЮСЬ за благополучную посадку ракеты! — опять слышится голос Градова. И опять в глазах Забродина появляется выражение усталости.
    — Если ракета... даже благополучно опустится на Венеру, она все равно будет потеряна для нас, — вяло говорит он.
    — Почему? — спрашивает президент.
    — Сильно ионизированная близким Солнцем атмосфера Венеры не пропускает радиоволн. Связь оборвется, и... конец всему!.. — отвечает Забродин.
    — Это неверно! — звучит из главного пульта голос Градова. — Радиоизлучение гроз и растений проходит через атмосферу Венеры! И все дело в том... что если бы здесь был профессор Бахарев...
    — Здесь нет профессора Бахарева! — обрывает Градова Забродин.
    И вдруг все слышат насмешливый старческий голос:
    — Здесь я, здесь, голубчик Федор Платоныч...
    Все головы, как по команде, поворачиваются к двери Центрального поста.
    Там стоит профессор Бахарев... Из-за его плеча поблескивают черные глаза Мажида Сармулатова.
    Бахарев обращается к Забродину:
    — Три минуты как ракета должна быть на Венере. В чем же дело, Федор?
    — Венера, вот она, под нами. До нее рукой подать, а мы не получили почти никаких новых данных о строении ее поверхности, — растерянно говорит Забродин. — Облака!  Непроницаемые, загадочные облака!
    — Но тем более надо заглянуть под облака, посадить ракету! Посадить в океан Ломоносова, в воду! — говорит Бахарев.
    Штурвал. Над ним табличка: «АВТОМАТИЧЕСКАЯ ПОСАДКА».
    Руки Градова резко поворачивают штурвал.
    Пульт. Гаснут почти все сигнальные глазки, кроме тех, что загорелись под штурвалом. Тревожно жужжит зуммер.
    Гаснет центральный экран.
    Головы всех поворачиваются к световому табло.
    Огонек ракеты все еще ползет вокруг Венеры.
    Гудит от напряжения мощная аппаратура ЦСУ.
    И, словно ощущая это напряжение, гудят могучие фермы антенн. Сверкая над облаками, они обратили свои решетчатые рефлекторы в чистое синее небо Земли. И радиокоманда, сорвавшаяся с рефлекторов, устремляется вверх, в синий омут неба, в космос.
    Огонек ракеты на табло замедляет движение и устремляется к голубому кружку Венеры.
    — Началось падение! — докладывает Градов.
    Вычерчивая спиральную линию вокруг Венеры, ракета падает на ее поверхность. Вот она скрывается в облачном слое.
Ученые, сидящие в амфитеатре, все, как один, встают.
    Кружок Венеры и вся линия трассы вдруг вспыхивают зловещим красным огнем, и... табло гаснет! В нем больше нет нужды!
    Умолк зуммер. Тишина.
    — Докладывайте! — нервно кричит Забродин.
    — Посадка на Венеру... произведена, — говорит Градов. Он встает, вытирает со лба пот и неуверенно шутит: — Приехали...
    — Дальше? Что дальше?! — спрашивает Забродин. Бахарев кладет руку ему на плечо, успокаивая, и просит Градова:
    — Включите приемники пульта.
    Градов поворачивает штурвал. Вспыхивает и мигает одна большая красная лампа. Дребезжит резкий звонок.
    — Связи нет! — кричит Забродин.
    — Спокойно, Федор, — треплет его по плечу Бахарев, — нашему сигналу лететь две с половиной минуты и столько же назад!
    Мажид подносит часы к глазам. Забродин смотрит на часы. Ученые, занявшие места амфитеатра, смотрят на часы. Бегут секундные стрелки.
    — Время!
    Одновременно все поднимают головы и смотрят на экран. Он по-прежнему темен.
    По-прежнему на пульте тревожно мигает лампа и дребезжит неприятно-резкий звонок.
    — Вот теперь мы... действительно приехали! — заключает с холодным бешенством Забродин. Стряхнув руку Бахарева, он встает и начинает вымеривать шагами помещение пульта.
    — Ракета могла утонуть в океане? — спрашивает президент.
    — Нет, — отвечает Градов.
    — А если корабль упал на сушу?
    — Он взорвался! — отвечает Градов.
    — Утонул! Разбился! Взорвался! Или радиоволны не пробивают атмосферы! Какая разница? — говорит Забродин. — Экспедиция закончена! Бесславно закончена!
    — Федор Платоныч, — тихо, но властно приказывает Бахарев, — свяжитесь с дублерами и станцией обслуживания.
    Забродин бежит к телефону и трясущимися руками берет трубку.
    — Москва! — просит он. — Ваши приемники регистрируют какие-нибудь сигналы из космоса? Дайте Владивосток! — требует он через мгновение. — Сигналов из космоса нет? Ваша аппаратура исправна? Так...
    Старый профессор стоит посреди группы ученых — прямой, бледный и величественный в своем волнении.
    — Планетная обсерватория, у вас связь со спутниками есть? — продолжает Забродин. — Сигналов ракеты они не принимают? Все спокойно?!.
    Забродин кладет трубку и кричит в лицо Бахареву:
    — Я же предлагал! Я предлагал не сходить с круговой орбиты! Нет сигналов! Нет!..
    — И не должно быть, — вдруг говорит Бахарев.
    — Что?! — кричит Градов.
    — Приказываю: всем, невзирая на ранги, заслуги, возраст и характеры, спать! Спать до шести часов утра.
    И, посмеиваясь, Бахарев бодро направляется к выходу.
    Даже в глазах президента появляется недоброе выражение. Если Бахарев шутит, то время для этого выбрано явно неудачно...
    — Разбился корабль или нет? — раздается в тишине голос Алимкулова.
    Бахарев оглядывается.
    — Не   знаю,   голубчик. Знаю только одно: она вертится, Венера-то. Вертится вокруг своей оси!
    Старик крутит пальцем в воздухе, показывая, как Венера вертится. И выходит.
    В отсеке воцаряется тишина. Ее вдруг нарушает хохот Градова.
    — Идиот! Идиот! — он бьет себя кулаком по лбу. — Она вертится! Вертится! А ракета опустилась на той стороне! На той стороне, которая сейчас отвернулась от Земли! И надо ждать до тех пор, пока Венера сама не повернет к нам передатчики ракеты!
    Когда эта мысль доходит до всех, в амфитеатре и во всем остальном помещении ЦСУ поднимается всеобщий разряжающий обстановку хохот. Люди бьют друг друга в грудь, по спине, толкают в плечо, смотрят друг другу в глаза и хохочут.
    Один Забродин, стиснув челюсти, молчит...
 

    Четкие силуэты вершин на светлеющем небе. Меркнут звезды. Решетчатые чаши гигантских антенн готовы подхватить первый луч Венеры, лишь только планета покажется над горами.
    Величественная тишина гор.
    — Утренняя красавица — так, кажется, называли Венеру астрономы Востока? — тихо спрашивает президент Забродина.
    Молчаливая группа ученых стоит у входа в ЦСУ, ожидая появления Венеры.
    — На Востоке у Венеры было и второе название — Вечерняя красавица, — отвечает Забродин. — Вот она! — указывает он вдруг на одну из соседних горных вершин.
    Над нею всплывает голубой фонарик Венеры. Ее первый луч колет глаза людей. Его подхватывают решетчатые сети антенн...

    Обвалом в тишину Центрального поста врывается плеск воды, вой ветра и раскаты грома. Рев невидимого урагана «раздувает» трепетные сигнальные огоньки приемников ЦСУ. Они весело вспыхивают сразу всем созвездием. Это Венера! Это звуки с Венеры!
    Мажид вскакивает, словно собираясь загородить своим телом старого Бахарева от неведомой опасности. Бахарев лежит в отсеке пульта на диване.
    Экран ЦСУ светится вспышками четырех молний подряд. Они перекрещивают его голубыми змеями. И тотчас раздаются четыре крепких, с надломом и молодым задором, громовых удара!
    Порывами, надвигаясь и отступая, бушует неземной ураган. На экране засветилось грязно-желтое небо. С невероятной, по земным понятиям, быстротой летят по небу длинные космы облаков... Временами кажется, все помещение ЦСУ, с антеннами и горами, вздымается к небу, и тогда взору открывается необозримый океан желтой воды. Он кипит гигантскими волнами с гривами пенистых вершин. В такие моменты стены ЦСУ раздвигаются необъятно, словно стремятся вместить в себя весь этот просторный мир другой планеты!
    — Цела ракета! Цела! Цела! — пляшет вокруг Бахарева Мажид.
    А Бахарев старается перекричать грохот урагана:
    — Берег, берег ищите, Иван Митрофаныч!
    — Ветер-то какой! Волны-то какие! — кричит в ответ Градов.
    — Сделайте потише! — просит Забродин.
    — Не надо! Не надо потише! — озорно кричит Бахарев. — Пусть грохочет! Не слышал в своей жизни музыки слаще!
    Их взгляды встречаются...
    Должно быть, главной особенностью погоды на Венере была ее способность меняться неожиданно, почти мгновенно.
    Вдруг очистилось небо. Неземное, мутное, желто-оранжевое небо. Время на Венере раннее. Большое, размытых очертаний, огненное пятно Солнца висит низко над горизонтом.
    Прекратился шторм, и утих грохот. Посвистывает ветерок, и шумят набегающие волны. Они накатываются на серебристый нос ракеты. И тогда кажется, что в ЦСУ брызгают целые пригоршни теплой влаги с Венеры. Видно было, что ракету постепенно поворачивает волнами. Слышится скрежет металлических боков, трущихся о что-то твердое.
    — Мы на мели! Слышите? — говорит Градов.
    — Что это? — вскрикивает Мажид.
    В кадр входит берег океана, убегающий в желтую туманную даль, и что-то красное, сплошной стеной тянущееся вдоль берега.
    — Иван Митрофаныч, выпускайте вездеход! — командует Бахарев. — Пока ракету не унесло обратно в море!
    Градов пересаживается в отсек пульта. Ставит ноги на педали, руки — на рычаги, которые выдвигаются из щита.
    На экране нос ракеты откидывается вверх. Слышится урчание, и становится видно, как в воду бултыхается вездеход.
    Градов, напряженно всматриваясь в экран, осторожно двигает руками и ногами, а...
    ...вездеход на Венере, подчиняясь командам с Земли, медленно пробирается по отмели к красному берегу. Вот он выползает на прибрежный гравий, ускоряет ход и ползет к загадочной стене...
    — Включаю телевизоры вездехода! — предупреждает Градов. Экран на мгновение темнеет, а потом ЦСУ оказывается в самой чаще красных зарослей. Как в земном лесу восхищает разнообразие оттенков зеленого цвета, так и в этом фантастическом лесу удивляло разнообразие оттенков красного! Красные и оранжевые кусты, травы и деревья двигаются прямо на экран, «обтекают» его с мягким шелестом... Буйные и мощные заросли сочных красных ветвей, стволов и листьев чем-то напоминают первобытный лес Земли. Не формой листьев, кустов и деревьев, не цветом, а некоей примитивной мощью, неистовым первобытным буйством!
    — Глядите! — кричит Мажид.
    Среди оранжевого «подлеска» открывается поляна. Вдали, над красным лесом, на фоне желтого неба виднеются сразу четыре огнедышащие горы. Далекий грохот вулканов, выбрасывающих тучи пепла к самому солнцу, сотрясает почву Венеры.
    А посреди полянки возвышается небольшой каменный островок, и по его красной траве ползет живое существо.
    Градов резко «берет на себя» педали и рычаги.
    — Будет кому передать эстафету, Алексей Павлович! — говорит Бахареву Мажид. — Я передам! Передам!
    Островок все ближе и ближе. Команда об остановке вездехода еще летит где-то в безвоздушном пространстве. Только через две с половиной минуты она достигнет Венеры и вездеход остановится!
    — Только бы не вспугнуть... — тревожно бормочет Бахарев.
    Теперь можно разглядеть, что белое существо отдаленно напоминает огромную ящерицу... Вдруг она перестала ползать, повернула голову, да так и замерла в неудобном положении. Она все ближе... ближе... Вот она уже не вмещается целиком в кадр. Остановился, наконец, вездеход!
    Люди переводят дыхание.

    У ящерицы часто-часто бьется жилка на белой мокрой шее. Она открывает красную пасть и монотонно скрипит. Голос из глубин веков! Ее большие красные глаза бессмысленны. В них отражается знойный мир юной жизни Венеры.
    Бахарев подходит к Градову и сжимает его плечо:
    — Включите микрофон! — просит он.
    Щелкает одна из ручек пульта.
    — Прошу всех... встаньте! — торжественно говорит Бахарев, и когда все встали, он подходит к микрофону.

    — ЗДРАВСТВУЙ, ВЕНЕРА... ПЛАНЕТА ЗЕМЛЯ ПРИВЕТСТВУЕТ ТЕБЯ! — отчетливо, громко и раздельно говорит старый ученый.
    Мощный гул четырех вулканов раздается в ответ!
    Бахарев медленно выходит из отсека пульта, направляется в помещение амфитеатра.
     Там, остановившись под экраном, он обращается ко всем ученым:
    — Ну что ж, товарищи биологи, геологи, климатологи и другие представители земных наук... Астрономы передают в ваше распоряжение планету Венеру — Утреннюю звезду, как называли ее на Востоке. Засучивайте рукава — и за работу! За работу!
     Вдруг к содроганию почвы и грозному гулу вулканов присоединилось удивительное. Слышится... голос!
    — ...А-а... Твуй... А-а-а-а...
    — Слушайте! — пронзительно кричит академик Забродин.
    А с Венеры летит раскатистое, неразборчивое и далекое:
    — ...Анета... А-а-а-а... Ветствует... Я-а-а-а-а...
    И звучат отдаленные громы четырех действующих вулканов. И посвистывает ветерок в красных ветвях. И глядят с экрана огромные глаза белой ящерицы!
    Только Бахарев не теряет самообладания.
    — Это эхо, голубчик Федор Платоныч, — говорит старый ученый, — ЭХО С ВЕНЕРЫ...

Конец

 

Юный техник, 1956, №3, С. 12 - 21,1956, №  4; С. 33 - 40,

1957, № 1, С. 34 - 43, 1957, № 2, С. 39 - 44, 1957, № 3, С. 37 -44.