Под одним солнцем. Часть 3

Голосов пока нет

 

9

Мы выбрались к Юрду под вечер. Было еще не очень поздно, но небо застилали облака, и в воздухе уже сгущался сумрак. С моря тянуло прохладой и сыростью. Выйдя из машины, мы двинулись по тропинке. Конд шел впереди, уверенно прокладывая дорогу среди пышно разросшегося кустарника. Я едва поспевал за ним и нес сверток с напитками и снедью, который мы предусмотрительно захватили с собой. Вскоре мы достигли здания "космического аттракциона" и принялись искать вход в служебное помещение.

– Кажется, здесь, – сказал Конд, останавливаясь перед узкой дверью, покрытой слоем растрескавшегося пластика. – Как ты думаешь?

Я привстал на носки и попытался в полутьме прочитать надпись над дверью.

– Похоже... сигналь, чтобы открыли.

Он пошарил у порога ногой, нащупывая педаль звонка и, не найдя ее сразу, сдержанно выругался. Наконец, в глубине здания возник и затих мелодичный звон. Мы постояли минуты две, затем позвонили снова. Никто не откликался.

– Может быть, он и не ждет нас, – сказал Конд.

– Должен ждать, я предупредил его, что мы сегодня придем. Звони сильнее.

Однако Конд поступил иначе: он просто толкнул дверь, и она отворилась. Мы проникли в тесный сырой коридорчик, который привел нас к небольшой комнате без единого окна с низко нависшим потолком. Вдоль карниза тянулись яркие трубки дешевых люминесцентных ламп, бросавших безжизненный свет на скудные предметы обстановки. Здесь царил идеальный порядок, какой нередко можно встретить в квартирах старых педантичных людей. Хозяина дома не было.

– Так я и думал, – сказал Конд оглядевшись, – напрасно мы потеряли время. Юрда нет, и неизвестно, когда он вернется. Пошли обратно?

– Подождем, – возразил я, – он где-нибудь тут, поблизости. Раз двери были не заперты – значит он ждал нас. Вот, кстати, и записка.

Юрд извещал нас, что отлучился ненадолго. Мы расположились как дома. Конд развернул наш сверток, побросав обертки на пол, а содержимое разложил на столе с лихостью уличного торговца ходовым товаром.

Юрд не заставил себя долго ждать. Он с порога окинул нас испытывающим взглядом, словно удивляясь приходу гостей.

– Не обманули, спасибо, – сказал он, усаживаясь напротив нас, – и даже понатащили всего. Тоже спасибо. Не скрою, мне редко теперь приходится пробовать что-нибудь изысканное, прошли те времена.

Движения Юрда были медлительные, вялые, но в них чувствовалась все же скрытая сила. Я подумал, что он, наверное, не так уж стар, как можно было представить по его выцветшим глазам и морщинистому лицу. Вялость и медлительность движений были скорее свойством характера, а не проявлением старческой немощи. Он нагнулся и подобрал с пола разбросанные Кондом обертки и навел некоторый порядок на столе.

– Ну рассказывайте, какие новости у нас? Когда вы летите?

– Еще не скоро, – ответил я, – через три дня только должны явиться в Харту, а там начнется подготовка.

– Конкурс был большой?

Конд усмехнулся в ответ:

– Большой, только на этот раз мы все решили сами.

– Сами? Каким же образом?

Конд с явным удовольствием рассказал о всех предшествующих событиях, не забыв упомянуть о Ромсе и его гибели. Юрд слушал не перебивая и лишь изредка вставлял короткие реплики. Мне показалось, что он уже знал об этой истории. Но откуда он мог знать? Или действительно только показалось?

– Итак, значит, – заключил Юрд, пододвигая к себе бокал, – пилотами экспедиции летите вы оба, а кого назначили начальником? Еще неизвестно?

– Известно.

– Кого?

– Кора, – сказал я. – Ты слышал о нем?

– Так начальником будет Кор, – в раздумье протянул Юрд, – слышал о нем кое-что.

– Хорошее или плохое?

– Всякое. Я даже сталкивался с ним и советую вам быть осторожнее. Это своеобразный человек. В космосе он почти не бывал, и наши традиции ему чужды. Ну, что же вы? Думаете, я один все это выпью и съем?

Мы наполнили бокалы. Юрд выпил и посмотрел на нас своими бесцветными глазами.

– Завидую я вам: Арбинада – удивительная планета! Ведь недаром вокруг нее идет столько споров. В первой экспедиции на нее должен был лететь пилотом я, но...

– Полетел Скар?

– Нет, не Скар. Скар полетел тогда, когда я уже больше не летал и, кроме того... ему трудно завидовать. Та экспедиция, о которой я сейчас говорю, вообще не состоялась. Ее отменили, и Скар полетел только через пять лет...

Юрд встал и взволнованно прошелся по комнате. Вялость и медлительность его исчезли, походка сделалась упругой.

– Сколько тебе было лет, когда ты перестал летать? – спросил Конд.

Юрд круто повернулся.

– Мало. Для такого летчика, каким был я, еще мало.

– Работал у Парона?

– Нет, у этого дельца не работал.

– Так что же тогда произошло?

Юрд пытливо взглянул сначала на Конда, словно соображая, можно ли довериться, потом на меня, но так и не решился.

– Были причины... – глухо произнес он. – Я и сейчас не сижу без дела.

Мы с Кондом переглянулись, и, сознаюсь, в тот момент я внутренне улыбнулся, вспомнив работу Юрда в "космическом балагане", где мы впервые его встретили с Юрингой. Не слишком стоящее дело для астролетчика такого класса! Конд вздохнул:

– Да-а, судьба наша неважная.

– Ничего, я не жалуюсь. Главное – найти себя.

Юрд говорил загадками, которые были мне тогда еще совсем не ясны, и мы понимали его слова в буквальном смысле. Я оглядел стены его комнаты, увешанные фотографиями ракетопланов разных классов, видами планет, как они смотрятся с расстояния нескольких десятков тысяч километров, портретами известных исследователей космоса, и мне стало грустно. "Неужели, – подумал я, – меня в дальнейшем ожидает такое же одинокое существование среди старых реликвий и воспоминаний? Неужели и мне придется довольствоваться жалким положением мелкого служащего? Только не это! Пусть лучше мой труп выбросят в пространство, чтобы он вечно кружил между планетами. Так летает много наших".

В то время я еще не догадывался, что Юрд продолжает жить полнокровной жизнью, став на путь более опасный, чем тот, по которому шли мы, и делая дело куда более важное. Обо всем этом я узнал только здесь, на Хрисе, да и то в известной мере случайно.

Мы с Кондом засиделись у Юрда допоздна. Не скрою, может быть, этому способствовало содержимое того пакета, который мы принесли с собой. Когда на столе остались только пустые бокалы, Юрд пустился в воспоминания, и от рассказов его повеяло таким ароматом прошлого, но вместе с тем близкого нам, что уходить не хотелось.

– Ну и как же ты перестал летать? – спросил под конец Конд.

– Как? – Юрд улыбнулся, и морщины его разгладились. – Очень просто: я побывал на Хрисе.

– Я тоже бывал на Хрисе, – недоуменно ответил Конд, – однако летаю до сих пор.

Юрд перестал улыбаться и отодвинулся от стола. Он обошел комнату своей вялой походкой и пригасил освещение. Заглянул зачем-то в коридор и сразу же вернулся. Подошел к нам и сел, подперев голову руками.

– Вот что, – сказал он, – каков план вашей экспедиции? Тот же, что и в прошлый раз?

– Да, примерно, – ответил я, – летим на орбитальном корабле, с него и намечается спуск на планету.

– Я так и думал, – сказал Юрд, – и все же у меня есть к вам просьба. Я знаю, что по плану спуск на Хрис не предусмотрен, но я сам достаточно летал в космосе, чтобы представлять себе, как иногда ломаются самые продуманные планы (увы, он оказался прав). Одним словом, не исключена возможность, что вам придется совершить посадку на Хрис. Если это произойдет и вы встретитесь с персоналом хрисской станции, то разыщите там инженера Мэрса и передайте ему вот это.

Юрд опустил руку в карман и извлек металлический цилиндр.

– Здесь письмо, – он положил цилиндрик на стол, – не пытайтесь его вскрыть, вам не удастся сделать это, не повредив футляр, а самое главное – вы все равно не сможете прочесть, оно зашифровано. Я вам верю, но в тех пределах, которые мне самому дозволены. Возьмите его. Бери ты, Антор, и храни, а ты, Конд, возьмешь, если с Антором что-нибудь случится.

Голос Юрда звучал твердо, и мы чувствовали, как он приобретает над нами какую-то необъяснимую власть.

– Никому о нем не говорите, ни единой душе, так будет безопаснее для вас самих. Ясно?

– Очень даже, – проговорил Конд. – Мы возьмем письмо, только это для тебя, Юрд, остальное нас не касается.

– Пусть остальное вас не касается. Если на Хрис садиться не будете, выбросьте его на обратном пути в космосе. Вот и все, а теперь идите, уже поздно.

Мы поднялись.

– Прощайте, желаю вам удачи. Арбинада трудная планета, хотел бы быть с вами.

Пока мы шли до двери, Юрд начал наводить в комнате прежний порядок; я заметил это, покидая его жилье. Когда мы выбрались из здания, он прокричал нам вслед старое пожелание астролетчиков:

– Счастливой посадки!

– Счастливой посадки! – ответил Конд и помахал рукой, обернувшись назад к слабо освещенному дверному проему, где неясной тенью виднелась фигура Юрда.

Мы зашагали к дороге между шумевшими на ветру кустами, чутьем угадывая в темноте свой путь. Оставленной машиной никто не успел воспользоваться – она стояла на месте. Конд, усевшись за руль, проговорил:

– И что за дела у Юрда, не понимаю! Если бы это был не он, а кто-нибудь другой, ни за что не стал бы ввязываться в темные махинации, терпеть их не могу Всегда они скверно кончаются. Ты что по этому поводу думаешь?

А я тогда ничего не думал. Я вспомнил о Юринге, которая ждала меня дома. Думать обо всем этом я начал только теперь.

10

Особенно мне запомнился последний день, проведенный в Хасада-пир оазисе. Я заметил между прочим, что дни, которые замыкали тот или иной отрезок моей жизни, почти всегда преподносили мне хорошее или плохое, но памятное событие. Так случилось и тот раз. На первый взгляд, все произошло довольно неожиданно для меня, хотя, оглядываясь теперь назад, я понимаю, что предшествующие дни, шаг за шагом приводили меня к принятому тогда решению. Радость, горе, отчаяние и счастье, которые пережила Юринга, настолько врезались мне в память, что я отчетливо вижу каждое сделанное ею в тот день движение, слышу каждое произнесенное слово.

Полуденное солнце то скрывалось в облаках, то вырываясь на волю, светило прямо в окно, против которого, забравшись с ногами в кресло и свернувшись в тесный комочек, сидела Юринга. Она была задумчива и печальна. Ее большие темные глаза с самого утра смотрели на меня с затаенной грустью. Я и сам чувствовал себя необычно, на душе было неспокойно и какая-то неясная тоска тяготила меня. В оставшиеся предотлетные часы от нечего делать я то прохаживался из комнаты в комнату, то подолгу смотрел в окно, мысленно прощаясь с красочными пейзажами этого уголка нашей планеты. Временами я подсаживался к Юринге, пробовал шутить, надеясь развеять ее грустно, не достигнув успеха, снова поднимался, ощущая какую-то странную раздвоенность и смутное беспокойство. В довершение всего во мне тлело предчувствия неотвратимой утраты, которое не оставляло меня ни на минуту, но и не проявлялось настолько сильно, чтобы с этим чувством можно было бороться. Постояв у окна, я снова подсел к Юринге и взял ее руку. Рука была холодна и безжизненна.

– Что с тобой, Ю, ты сегодня такая же мрачная и безвольная, как вот та тучка, которую несет ветер, и вы обе готовы пролиться дождем... Будь веселой, как эти дни.

Она слабо улыбнулась, но ничего не ответила, лишь пальцы шевельнулись в моей руке.

– Смотри, что я тебе купил... вот, ты же любила этот цвет, ты как-то говорила.

Я достал липруну и положил ей на колени.

– Нравится?

– Да, красивая... Спасибо, но мне бы хотелось совсем другое.

– Что же?

– Что-нибудь лично ваше, какую-нибудь пустяковую вещицу, но вашу, а не купленную на ваши деньги.

– Зачем тебе?

– Так. Я хочу! – В голосе ее послышалась настойчивость, но она тут же уступила место прежней грусти. – Вы уедете сегодня, и я вас больше никогда не увижу... Вам не было скучно со мной?

Я привлек ее к себе.

– Нет, только вот сегодня...

– Не шутите, Антор, – с расстановкой сказала она, – мне сегодня тяжело слушать шутки, побудьте тоже таким, как всегда.

Я осторожно провел ладонью по ее щеке и застыл, не отнимая руки от ее лица.

Бывают моменты в жизни, когда мы неожиданно начинаем понимать самих себя и вдруг убеждаемся, что жили, поступали и делали все не так. Тогда мы принимаем решения, которые резко изменяют нашу дальнейшую судьбу и о которых мы в дальнейшем не жалеем.

– Юринга!

Зрачки ее глаз расширились... Она вздрогнула, и на лице ее отразилось смятение, словно своим женским чутьем она угадала те мысли, которые вихрем пронеслись у меня в голове.

– Юринга... Ты согласилась бы стать моей женой?

Последовала самая неожиданная реакция. В глазах у нее вспыхнула радость, потом промелькнул испуг, и она разрыдалась... разрыдалась так, словно на нее свалилось тяжелое, непоправимое горе.

– Юринга! Что с тобой? – Я прижал ее к себе и гладил ее плечи, спину, руки. – Я обидел тебя? Подожди, не плачь, ответь хоть что-нибудь!

Лицо ее спряталось у меня на груди, а руки робко тянулись к плечам и, забравшись под воротник одежды, напряглись, притягивая мою голову к себе. Я взял ее за плечи и, оторвав на минуту от себя, заглянул в глаза.

– Юринга! Успокойся! Скажи, в чем дело?

– Я... я... – Рыдания мешали ей говорить. – Вы это серьезно, Антор?

– Конечно, серьезно, неужели ты думаешь, что я мог бы так пошутить?..

Голова ее снова ткнулась мне в грудь.

– Да, я... знаю... но мне хотелось услышать еще раз.

– Так ответь мне, ты согласна?

– Я... я не могу... вы сами... откажетесь... если узнаете... если узнаете всё...

– Что всё? Почему ты не можешь?

Она затрясла головой:

– Не могу... Вы богатый, Антор, а богатые... я знаю... богатые женятся ради детей... наследника, даже если любят, а я... я не могу быть матерью, я...

Она снова разрыдалась и сникла, обессиленная признанием. Я подхватил ее на руки и посадил к себе на колени.

– Что ты говоришь, Юринга! Откуда ты взяла, что я богат? Кто это тебе сказал? И почему ты не можешь?..

– Нет... не могу... здесь, в Хасада-пир... когда нас, девушек, берут сюда, нас... нам делают операцию, чтобы не возиться с... последствиями... это условия контракта, который подписывают родители...

Я замолчал, потрясенный ее несчастьем. От этого Юринга стала мне еще дороже и ближе. Она сидела, не двигаясь, и только вздрагивала от затихающих рыданий. Медленно текли минуты. Я смотрел на это беззащитное существо, лишенное всяких надежд на счастье, еще более одинокое и бездомное, чем я сам.

– Юринга, – мягко сказал я, – не будем думать о будущем в... этом смысле... Я не намерен...

Она подняла голову и с трепетом посмотрела мне в лицо.

– ...менять своего решения. Ты многое представляешь себе неправильно. Ты думаешь, я богат и счастлив, но у меня нет ни того, ни другого. Если я нужен тебе, если ты хочешь быть со мной, если ты будешь счастлива со мной, то... давай уедем отсюда вместе и будем вместе столько, сколько позволит наша судьба. Конечно, лучше бы потом иметь... и другие радости, но сейчас мне больше всего на свете нужна ты. Ты! Понимаешь, только ты. Не торопись, подумай, жизнь наша не будет легкой, денег у меня далеко не всегда столько, сколько я имел их здесь, зарабатывать на жизнь мне приходится тяжелым трудом, и я часто буду оторван от тебя на целые годы... Подумай, Юринга.

По мере того как я говорил, глаза ее светлели, наливались радостью, а когда кончил, она порывисто прижалась ко мне.

– Зачем вы мне это говорите, Антор? Неужели вы до сих пор не понимаете, что я... люблю вас? Мне безразлично, буду я с вами сыта или голодна, плохо или хорошо одета. Я буду знать, что вы со мной, даже если вы будете далеко... а это так много! Правда?

Я еще крепче прижал ее к себе.

– Вы не пожалеете, Антор. Я буду вам настоящей подругой. Вы не думайте, я веселая, это здесь я была грустной временами, потому что вспоминала о том, что вы уедете... А теперь вы будете со мной. Вам не будет скучно, я даже училась до того, как попасть сюда, и я красивая... Правда? Я вам нравлюсь?

– Очень, Юринга...

Мы долго молчали, глядя друг на друга и забыв обо всем окружающем. Я первым вернулся к действительности. Пора было что-то предпринимать, так как времени до отлета оставалось уже совсем мало. Скоро должен был прийти Конд, как мы договорились с ним утром, чтобы лететь вместе в Харту.

– Юринга, у нас мало времени. Скоро уходит конвертоплан, и ты должна еще освободиться от своей зависимости. Сколько придется платить неустойки?

– Много, очень много. Я точно не считала. Кажется, пятьсот ти. – Она тревожно посмотрела на меня. – У вас... у нас есть такие деньги? Я могу говорить "у нас"?

– Да, Юринга, да, и деньги есть... пока во всяком случае.

Я подошел к шкафчику, в котором хранились мои капиталы. Высыпав деньги на стол, я пересчитал их. Оставалось всего шестьсот ти. Пятьсот нужно было отдать Юринге, в тридцать обойдется перелет, остаются гроши – всего семьдесят ти на ближайший месяц и непредвиденные расходы. Это более чем скромно. Хорошо еще, что за все остальное было уже заплачено. Юринга смотрела на меня, и, казалось, читала каждую мысль.

– Вы не беспокойтесь, Антор, я как-нибудь доживу до вашего возвращения... мне приходилось и хуже. Только вы возвращайтесь ко мне. Я буду ждать вас всегда, всю жизнь!

Я ласково погладил ее по плечу.

– Ничего, устроимся, кое-что я еще оставил отцу... Ты торопись, скоро придет Конд, мы полетим вместе.

Она подошла ко мне и снова обняла.

– Антор, а кто этот... Конд?

– Мой товарищ, я лечу в экспедицию вместе с ним. Ты его знаешь. Помнишь, когда мы впервые встретились, он был вместе со мною?

Юринга отступила на шаг.

– Это такой высокий?

– Да.

– Антор, вы не обижайтесь... но я не хочу его видеть.

– Почему?

– Он нехороший.

– Почему ты так решила?

– Я знаю. Он так смотрел на наших девушек... Вы так не смотрели...

– Не будем спорить, Юринга, – остановил я ее, – у тебя еще будет время убедиться в том, что о мужчинах следует судить не по тому, как они смотрят на женщин... Вот деньги, иди и верни себе свободу...

Я проводил ее до дороги и, посадив в машину, вернулся, чтобы собрать вещи, которые накопились за время моего пребывания в "оазисе удовольствий". Конд появился раньше, чем я его ожидал. Ввалившись в дверь, он сразу наполнил помещение шумом и движением.

– А ты недурно устроился, – заметил он деловито, заглянув в каждый угол. – Собрался уже?

– Нет еще, собираюсь.

– Ну собирайся, а я пока отдохну. Где тут у тебя можно удобнее примоститься?

– Где хочешь, хотя бы здесь...

Я показал ему на кресло. Он пододвинул его поближе ко мне и сел, вытянув вперед свои длинные ноги.

– Я, понимаешь, сегодня забрел со своей Ласией в такое место на этом Хасада-пир, что тебе, наверное, и не снилось. До чего только люди не додумаются! Устал, правда, но впечатлений на всю жизнь... с избытком.

Блаженно разглагольствуя, он сквозь приспущенные веки наблюдал за моими сборами. Потом широко открыл глаза и неожиданно спросил:

– Слушай, Ан, я одного не понимаю, зачем ты женские тряпки укладываешь? Разве ты их не оставляешь здесь?..

Вопрос застал меня врасплох. Было ясно, что Конду все равно придется рассказать о моем решении, но на это как-то не хватало духу.

– Оставляю, – ответил я, продолжая бережно складывать накидку, подаренную мною Юринге в первый день нашего знакомства.

– Тогда чего же кладешь их вместе со своими вещами или ты их тоже оставляешь?

Я промолчал.

– Может быть, ты все же объяснишь? – Конд придвинул к себе графин с олано.

– Объясню, – резко ответил я, – мы поженились...

Он подскочил в кресле, словно его укусила лика.

– Поженились! Ты женился на этой...

– Да, на Юринге.

– Сумасшедший!

Конд заходил по комнате большими шагами, пиная ногами попадающиеся на пути стулья.

– И с таким ненормальным я должен лететь в рейс! Подумать только! Ты... когда это случилось?

– Успокойся, этого еще не случилось, это должно случиться...

– Ты серьезно?

– Совершенно серьезно, такими вещами не шутят...

Конд остановился у стола, налил себе полную чашку олано и выпил одним духом. Потом повернулся ко мне:

– Ты как полагаешь, я тебе друг?

– Надеюсь, – ответил я, продолжая хладнокровно складывать вещи.

– Тогда позволь высказаться, я, знаешь, коротко и прямо. Хочешь слышать мое мнение?

– Говори, – сказал я, догадываясь, какого рода мнение он собирается высказать.

Конд несколько раз прошелся по комнате, видимо подбирая наиболее убедительные доводы и приводя в порядок свои мысли. Заговорил он, впрочем, без особой экспрессии:

– Решение твое, Антор, нелепо от начала до конца. Мне, может быть, и трудно будет тебя сейчас убедить, но попробую. Ты не случайно решился, я понимаю, чувства там разные... и все такое, но чувства чувствами, а женитьба женитьбой. Ты должен разграничивать эти понятия. Пригреть и приласкать можно любую девчонку, но жениться далеко не на всякой. Мы живем не на необитаемом острове, а в обществе, которое имеет свои традиции, и переступать их... не стоит. Ты подумал о том, кто твоя Юринга? Девушка, проданная в Хасада-пир, и вдруг... жена астролетчика! Как отнесутся к тебе наши товарищи?

– Как? Если поймут, отнесутся правильно, а не поймут – значит, плохие у меня товарищи, – спокойно возразил я.

– Плохие! – Он снова начал горячиться. – Это легко говорить тебе сейчас. Неизвестно, как бы ты еще сам воспринял, например, мое решение жениться на Ласии, тоже в глубине души подсмеивался бы надо мной. И над тобой будут подсмеиваться, даже если ничего не скажут прямо. Как ты будешь себя чувствовать?

– Великолепно буду чувствовать. Не говори ты чепухи. Никто и знать не будет, что она отсюда... Или, может... ты расскажешь?

– Я!? Не-ет...

Он еще раз приложился к олано и, вытерев рот, продолжил свое наступление:

– Хорошо, пусть ты такой непроницаемый, что тебя не будут задевать насмешки, допустим. Или допустим еще большее, что никто не узнает, кто она такая. Но известно ли тебе, что она не может подарить тебе ребенка? Это ты знаешь?

– Представь себе, знаю.

– Знаешь?

– Да.

– Вот как!

Конд, казалось, был сбит с толку, он, видимо, больше всего надеялся на этот аргумент. Замешательство его, однако, продолжалось недолго. Придя в себя, он быстро переменил тактику.

– Ты непоколебим, Антор, и непоколебимость эта питается лишь тем большим чувством к Юринге, которым ты сейчас горишь.

– Она стоит того.

– Согласен, может быть, стоит. Но подумай, надолго ли оно у тебя, а если надолго, то что ты ей можешь дать еще, кроме этого чувства. Чувство есть чувство, оно не материально, а ей надо жить. Ты же астролетчик, и судьба твоя капризна. Сегодня у тебя есть деньги, а завтра их нет, сегодня ты жив, а завтра... Ты подумал об этом? Здесь, несмотря на всю унизительность ее положения, она всегда сыта, одета и имеет крышу над головой, а как она будет жить с тобой? Или... без тебя?

Я закончил сборы и, сложив вещи в один угол, подошел к Конду.

– Знаешь, Конд, хватит, я выслушал твое мнение, оно... не оригинально. Насмешки... общество... дети... ерунда все это! Я хочу обыкновенного человеческого счастья, и я нашел его, пойми ты это, а дети... много ли у тебя детей, ты, который так печешься о них?

– Есть, наверное...

Я засмеялся.

– Видишь, ты от этого не стал счастливее, а Юринга, она тоже хочет просто счастья, а не унизительной сытости под ненавистной крышей...

– Да, но...

Конд осекся, увидев Юрингу, стоящую в дверях. Она еле держалась на ногах, взгляд ее потух, лицо осунулось. Я подскочил к ней и взял на руки.

– Что случилось, Юринга?

– Я пришла... проститься с вами, Антор, и... вернуть деньги.

Кулачок ее раскрылся, и на пол посыпались монеты.

– Почему? Ты раздумала?

– Нет...

– В чем же дело?

– У нас недостает, чтобы... чтобы выкупить меня, нужно больше... восемьсот ти...

Она оторвала свое лицо от моей груди, взглянула в глаза.

– Я всегда буду помнить вас, Антор, вы были так добры ко мне, только напрасно, напрасно... вы так много на меня тратили раньше...

Она горько заплакала. Я, продолжая держать ее на руках, повернулся к Конду, словно мог в нем найти поддержку. Он стоял в глубоком раздумье, низко опустив голову и опершись рукой о спинку стула. Вдруг он поднял лицо, пристально посмотрел на меня и крепко ударил кулаком по столу:

– Сколько?

– Что сколько?

– Сколько там у вас не хватает?

– Триста, – мрачно ответил я.

– Поехали, поехали, пока я не передумал, берите вещи, сюда мы вернуться уже не успеем, конвертоплан уходит... ого! Да живее вы!

Я опустил ничего не понимающую Юрингу на пол, быстро собрал рассыпавшиеся монеты и подхватил чемодан.

– Пошли, Юринга, а ты еще думала, что он... пошли, одним словом.

...Когда мы поднимались на борт, Конд, пропустив Юрингу вперед, задержался около меня.

– Слушай, Ан, – сказал он. – Эти триста ти ты мне не должен, понимаешь? Я бы их все равно... а так, первый раз, кажется, сделал доброе дело... Вы оба выглядите до завидного счастливыми... Ты все-таки, наверное, прав...

И он подтолкнул меня к трапу.

11

Юрингу я отправил к отцу. Самому мне поехать не удалось – отпуск кончился. Я написал подробное письмо, в котором объяснял все, и дал его Юринге. Больше всего меня беспокоило, как отец отнесется к ней. Характер у него был крутой и несговорчивый, но в его положении Юринга могла быть ему полезной, и я надеялся, что, в конце концов, они уживутся. Тех денег, что я оставил дома, на первое время им должно было хватить. Кроме того, накануне отлета выплачивалась обычно вторая четверть нашего заработка, эту сумму я тоже намеревался отправить домой, оставив лишь на самое необходимое. Вторую половину мы должны были получить после возвращения из экспедиции... если вернемся, а если нет, то страховая премия – двадцать тысяч ти – была завещана мною Юринге.

Когда я писал это завещание, невольно мелькнула мысль: не будет ли Юринга ждать гибели экспедиции больше, чем ее благополучного возвращения. В сущности, ведь я ее почти не знал, а мне не раз случалось видеть, как из-за денег и более испытанные люди неожиданно теряли человеческое лицо.

Мысль эта была мимолетная, но горькая и, видимо, надолго засела в глубине сознания, если теперь всплыла снова. Слишком прочно Юринга вошла в мою жизнь, чтобы я не боялся разочароваться в ней, не боялся потерять ее. Сейчас я вспомнил об этом завещании потому, что на Церексе нас, наверное, уже считают погибшими. Как Юринга восприняла это известие? Надеется ли она еще на наше возвращение, ждет ли? По-моему, надежда – это символ желания. Горит ли в ней еще желание видеть меня, быть со мной? Мне так хочется верить в хорошее. Вера – единственная поддержка в нашем отчаянном положении, и я верю в тебя, Юринга! Но суждено ли мне будет вернуться к тебе?

12

Припоминаются напряженные и заполненные до отказа дни подготовки к экспедиции. Жесткий режим регламентировал тогда каждое наше действие, почти каждую минуту нашей жизни. Мы очень много работали: изучали новейшие данные об Арбинаде, просматривали груды материалов о магнитных полях, зонах интенсивной радиации, о свойствах, составе и распределении атмосферы вокруг планеты, знакомились с устройством поверхности и температурными условиями. После каждого часа упорных занятий, согласно предписанному режиму, следовал целый комплекс специальных физических упражнений, направленных на общее укрепление организма, подготовку его к работе в условиях увеличенной тяжести. Дни проходили за днями, одни предметы сменялись другими, предыдущий комплекс упражнений – последующим. Мы проглотили несметное количество обильных и однообразных блюд особого рациона и уже стали забывать, какой вкус имеет обычная человеческая пища. Даже течение времени перестало замечаться – оно скрадывалось монотонной сменой неразличимых друг от друга дней. Но шаг за шагом мы приближались к намеченной цели. Все шире становились наши познания, все больше укреплялось тело, и мы терпеливо переносили однообразные будни подготовительной работы и все издевательства над нашими желудками. Впереди был трудный и ответственный рейс на Арбинаду.

Арбинада...

Прекрасная двойная планета.

Заветная мечта каждого астролетчика.

Но не только астролетчиков привлекает она к себе. С незапамятных времен взор человека отыскивал ее среди причудливых узоров неба и любовался ее поэтическим блеском в вечерние и утренние часы. О ней слагали песни, о ней писали стихи и именем ее нарекали прекрасных женщин. Теперь же, когда наши познания об окружающем мире неизмеримо возросли и человек стал настолько могущественным, что вырвался на просторы космоса, Арбинада предстала перед нами в новом свете – как наиболее доступный другой мир.

Планеты нашей Солнечной системы меньше всего напоминают необитаемые острова, ожидающие заселения их человеком. От маленького Юлиса, обжигаемого раскаленным дыханием солнца, до заброшенного на самый край холодного Опаса, – все они в неизмеримо большей степени дают пищу для размышлений человеческому уму, чем отвечают потребностям его тела. Из наших ближайших соседей только Арбинада, Норта и Орида в какой-то мере доступны человеку, но об Ориде мы до сих пор знаем слишком мало, чтобы рискнуть опуститься на нее. Закрытая плотным покрывалом облаков, эта планета надежно охраняет свои тайны. Она не имеет даже естественного спутника, с которого удобно было бы вести за ней систематические наблюдения. Арбинада изучена значительно лучше, но опыт нашей экспедиции показал, сколь ненадежны могут оказаться некоторые данные, полученные путем наблюдений из космоса.

Норта малопривлекательна. Она невелика, поверхность ее сплошь покрыта водой, и нет на ней ни одного клочка суши. Только лед лениво ползет с полюсов в холодные океаны и ветер гонит снежные метели в любое время дня, в любое время года. Час Норты еще не наступил. Там нечего пока делать человеку.

Другие, более далекие миры нам совсем недоступны. Они слишком велики и мало изучены. Тысячекилометровые атмосферные толщи – вязкие, тяжелые и плотные – скрывают под нагромождением облаков неведомые тайны. Там нет, наверное, твердой поверхности, а может быть, нет даже твердого ядра. Эти планеты скорее похожи на исполинские жидкие капли, окутанные облаком пара, безмолвно летящие по своим извечным путям в холодных глубинах вселенной.

Человечество легко вышло в космос потому, что Церекс мал и слабы на нем путы тяготения. Словно заботясь о людях, природа создала еще дополнительную ступеньку в космос, идеальный форпост – Лизар, маленький спутник нашей планеты. Низкий гравитационный потенциал Церекса – это наше счастье и несчастье одновременно. Счастье потому, что даже в эпоху топливных ракет мы могли далеко проникнуть в пространство и много узнать об окружающем мире. Несчастье потому, что биологически мы очень плохо приспособлены к тем напряжениям тяжести, которые господствуют на других планетах.

Поэтому, несмотря на гигантское энерговооружение наших кораблей, была сделана лишь одна попытка сесть на Арбинаду, но и она окончилась неудачно. Это было четыре года назад. Официальная печать тогда обошла этот полет почти полным молчанием, но мы, астролетчики, были осведомлены достаточно хорошо. В этой экспедиции погиб Скар, мой товарищ, с которым мы вместе кончили инженерную школу и вместе стали астролетчиками. Он летел пилотом планетарного корабля и, совершив посадку на Арбинаду, больше уже не поднялся. Что там произошло – никто не знает. Орбитальный корабль не получил никаких сигналов и, после длительного безуспешного ожидания, был вынужден взять курс на Церекс. Вместе со Скаром погибли еще двое... Прошло три с половиной года, и была назначена следующая экспедиция – наша.

13

Большую долю в программе подготовки к экспедиции занимала гравитренировка членов экипажа планетарного корабля. Оба пилота, я и Конд, должны были пройти полный ее курс. Тренировка проводилась в специальной кабине, на двух-трех человек, удобно сконструированной и вращающейся довольно быстро по кругу большого диаметра. С каждым днем удлинялось время гравитренировки в ней, и каждый раз увеличивалась скорость вращения. В конце концов центробежное усиление стало несколько превышать силу тяжести на Арбинаде. После полутора-двух часов, проведенных в кабине, мы покидали ее физически разбитые и безнадежно усталые. Тогда я со страхом думал, какие испытания нам предстоят на Арбинаде, утроенная тяжесть которой будет давить на нас непрерывно в течение многих дней. И опасения мои не были напрасными. Впрочем, об усиленной тяжести и о нашей подготовке к экспедиции я сейчас вспомнил только потому, что среди этих однообразных дней выдался один не совсем обыкновенный. Я впервые познакомился тогда с биологом Дасаром и начальником экспедиции Кором, и знакомство это состоялось при довольно необычных обстоятельствах.

Я сидел в гравикамере, распластанный в кресле, и пытался читать развлекательный роман из числа тех, которые берут в руки, когда хотят убить время. В других условиях подобные книги читаются одним дыханием, но там я с трудом одолевал каждую страницу. Мысли, как и все тело, сделались тяжелыми и неповоротливыми, внутри болезненно ныл каждый орган. Мое задание в тот раз было сравнительно простое – я должен быть "отдохнуть" при двукратном увеличении своего веса. Перед таким отдыхом я довел свой организм до изнеможения в тяжелой физической работе, которую предписали врачи. Усталость моя была зафиксирована бесстрастными приборами, записавшими ритм биения сердца, состав крови и многие другие показатели.

Я "отдыхал". Из прорезей в одежде, от датчиков, навешанных на меня, тянулись разноцветные провода к записывающему блоку – мой "отдых", как и моя усталость, контролировались чувствительными индикаторами жизненных процессов. Время тянулось утомительно. Я поминутно бросал взгляд на часы, словно это могло подогнать темп движения времени, и мечтал о настоящем отдыхе, когда исчезнет эта всепроникающая тяжесть. Неожиданно, как бы отвечая моим желаниям, движение камеры начало постепенно замедляться и скоро прекратилось совсем. Я с удовольствием потянулся и, пододвинув к себе микрофон, спросил:

– Что случилось? Еще тридцать минут...

Мне никто не ответил. В некотором недоумении я начал отсоединять провода, намереваясь выйти из камеры.. Отключив себя от блока, я направился к двери, но внезапно она распахнулась. Вошел незнакомый человек маленького роста, сухонький, с резкими энергичными движениями. За ним появился Онр, механик центрифуги, неся в обеих руках клетки с различными животными. Меня они словно не замечали.

– Эту поставьте... куда бы ее поставить?.. вот сюда, а эту, пожалуй, лучше поместить здесь. Она не свалится в таком положении? Нет? Ну хорошо... Можете идти, спасибо. Идите, вы мне больше не нужны. Камеру разгоните, как я вас просил, на удвоенный вес... Если понадобится больше, я сообщу. Вы поняли меня?

– Отлично понял, мазор-са.

– Вот, пожалуйста.

Онр ободряюще кивнул мне и вышел. Мы остались вдвоем, если не считать животных, которые, как мне казалось, вели себя в клетках чересчур активно. Движения их выглядели неестественно резкими и сильными, словно они были возбуждены до последней степени. Незнакомец достал из сумки михуру и просунул по несколько кусочков в каждую клетку. Когда его подопечные начали жадно поглощать лакомство, он, наконец, повернулся ко мне:

– А вы что здесь делаете?

– Отдыхаю, – сказал я и только тогда понял всю нелепость своего ответа.

– Чудесно! То есть, постойте, что я говорю? Чепуху говорю!.. Какой здесь отдых? Здесь же...

Он на несколько секунд замолчал, потер левый висок и заговорил снова:

– Ну, конечно, я вспомнил, мне сообщали, что в камере находитесь вы, только я забыл ваше имя.

– Антор, – подсказал я.

– Правильно, Антор. А мое – Дасар, будем знакомы. Вы тоже летите в экспедицию?

– Да.

– Кем же?

– Пилотом.

– Чудесно. Я – биолог. Мне это тоже говорили, то есть мне не это говорили, что я биолог, а говорили, что вы пилот...

Должен сознаться, что Дасар произвел на меня вначале странное впечатление. Он показался мне взбудораженным, импульсивным, рассеянным. Однако позднее я понял, что эти недостатки проявлялись в нем редко, в действительности же это был выдержанный и чрезвычайно целеустремленный человек. Он обладал удивительной особенностью перевирать слова, говорить невпопад, если шел обычный легкий разговор. Но стоило беседе принять серьезное направление, как вся его внешняя чудаковатость сразу исчезала, речь становилась четкой, а мысль глубокой. Теперь, когда я пишу здесь о Дасаре, то вижу его именно таким, каким он представляется каждому, кто сталкивается с ним достаточно часто.

Камера между тем снова начала разгоняться. Тяжесть постепенно нарастала. К моему удивлению, биолог ее словно не чувствовал. Он с удобством расположился в кресле и погрузился в чтение принесенной с собой книги, время от времени следя за поведением животных. От нечего делать я тоже смотрел сквозь прутья клеток и с удивлением замечал, что, по мере нарастания тяжести, животные все более и более успокаивались и, когда скорость вращения достигла максимума, вели себя почти нормально. Они прыгали и играли так, словно в камере были обычные условия, в то время как мои руки и ноги налились металлом, а щеки отвисли. Я с трудом поднялся, желая подойти к клеткам поближе, но был остановлен возгласом биолога:

– Вот, ерунда какая!

Он смотрел на меня и потрясал книжкой:

– Послушайте, Антор, что пишет этот глубокоуважаемый неуч Нирд. Вот, например, "Информационная структура генетических последовательностей не может быть представлена рядами Промта, так как последние, вопреки установившемуся взгляду, являются лишь псевдохарактеристикой негэнеропийного состояния хромосом. Мой уважаемый оппонент литам Дасар-са – это он обо мне утверждает, опираясь на свои сомнительные опыты, что в рассматриваемом направлении можно идти даже дальше и получить не только качественную картину, но и количественную характеристику механизма наследственности. Доводы Дасара, естественно, не могут восприниматься серьезно, и скорее их следует причислить к остроумной фантазии, чем к строгому научному суждению..." Каков! А? Ни капли воображения! Разве таким людям можно доверять руководство научным коллективом? Да они убьют всякую живую мысль в самом зародыше! Как вы считаете?

Я недоуменно развёл руками:

– Не берусь судить, литам Дасар. Я специалист совсем в другой области.

Биолог оглядел меня с ног до головы.

– Ну да, конечно, вы же... э... рулевой, то есть пилот, я хотел сказать. Жаль, жаль. Очень жаль.

Он нагнулся к клетке и, запустив руку сквозь решетку, погладил млину. Та обрадованно заурчала и подняла свою мордочку. Утомившись, я снова вытянулся в кресле, а биолог между тем, судя по его свободным движениям, чувствовал себя неплохо, хотя выглядел куда слабее меня.

– Скажите, пожалуйста, литам, вы разве не ощущаете удвоенной тяжести? – наконец спросил я.

Он ответил, как мне показалось, совершенно невпопад:

– Стимулированно-активное состояние периферической и центральной нервной системы при селективно возбужденной деятельности гормональной сферы.

– Ага, – пробормотал я, – но... простите, литам-са, но мне кажется, что вы меня не поняли.

– Это я не понял?

Он оторвался от клетки и повернулся ко мне.

– Да... Я вас спрашивал...

– ...О том, почему я так легко переношу тяжесть здесь, в камере?

Я слабо кивнул головой.

– Так я вам и отвечаю. Стимулирование... впрочем, я опять забыл, что вы... этот... ну да, именно...

Он потер руки и сделал несколько шагов, задумчиво глядя в пол, потом поднял на меня глаза.

– Случалось ли вам видеть, пилот, как человек в момент сильного испуга, паники или смертельной опасности словно удваивает свои силы и преодолевает такие препятствия, которые безусловно остановят его, если он находится в нормальном состоянии?

– Да, однажды...

– Подождите, я только начал. Недавно мазором литомом Анзом был описан любопытный случай. Некто Малт, тщедушный и слаборазвитый физически субъект, находящийся на излечении нервного заболевания, во время прогулки вдруг с неожиданной силой разбросал по сторонам своих несчастных товарищей и стремглав бросился бежать. Он перепрыгнул через больничную ограду высотой пять метров и устремился дальше. Я особо обращаю ваше внимание: пять метров! Это значительно превышает достижения даже лучших спортсменов. Слушайте дальше. Перепрыгнув через ограду, больной побежал по дороге, где его, в конце концов, догнали на машине, причем в тот момент, когда скорость машины и человека сравнялись, указатель скорости отметил сорок восемь километров в час. Что вы на это скажете, пилот?

Я неопределенно покачал головой:

– По-моему, невменяемых не следует сравнивать с нормальными людьми.

– Это почему же? Они такие же люди. Точно такие! Их тело ничем не отличается от нашего. Все то же самое, все без исключения, только налицо нарушение отдельных функций нервной системы... М-да... Но дело не в этих страдающих, я привел здесь пример Малта только потому, что, во-первых, он довольно-таки характерен и, во-вторых, научно зафиксирован. Это не пресловутые россказни очевидцев, а точно известный факт, который красноречиво свидетельствует о скрытых возможностях нашего организма.

Биолог смотрел на меня так, словно ожидал услышать яростные возражения, но мне было, право, не до них. Усиленная тяжесть и усталость сломили во мне не только дух бодрости, но и дух противоречия, поэтому я молча слушал то, что он изрекал, стараясь лишь не потерять нить нашей беседы. Не получив ожидаемых возражений, биолог снова заходил по тесному помещению камеры, неловко зацепил одну из клеток и опрокинул ее. Млины подняли ужасную возню и писк. Водворив порядок, Дасар продолжал:

– Выражаясь инженерным языком, можно сказать, что природа создала человека с большим запасом прочности и не поскупилась на резервную мощность. Вот что важно. Но не всегда нам дано ее использовать. Существуют своего рода ограничители в нашем организме, которые хранят ее под спудом и освобождают только в самых крайних случаях действительной или кажущейся опасности. Это очень примечательно, Антор. Я правильно запомнил ваше имя?

– Правильно. Пилот Антор.

– Так вот, уважаемый пилот, совсем недавно... впрочем, неважно, где именно, синтезирован препарат, который позволяет регулировать действие этих ограничителей и использовать нашу резервную энергию в нужном масштабе. При этом, заметьте, что очень важно, эмоциональная сфера человека, равно как интеллектуальная, остаются незатронутыми. Приняв этот препарат, вы не чувствуете панического страха, не теряете рассудка, а остаетесь человеком, но человеком необычайных возможностей. А?

– Нет, я ничего не говорю.

– Значит, мне показалось. Теперь вы поняли, что означает мой ответ на ваш вопрос?

– Да, кажется, понял. Вы хотели сказать, что находясь под действием этого препарата, который стимулировал вашу...

– Совершенно верно, я принял синзан.

– Синзан, – повторял я, поворачиваясь в кресле и занимая более удобную позу, – а это не опасно? Ведь ограничители не зря, наверное, поставлены природой.

Дасар перестал ходить по камере и тоже сел в кресло.

– Не зря, конечно... В противном случае организм слишком быстро изнашивал бы себя или надорвался от непомерных усилий. Это ясно, но в данном случае риск оправдан. Мы летим на Арбинаду. Там тяжесть почти втрое превышает нашу привычную, и я знаю, что никакими тренировками в этих камерах невозможно подготовить нас по-настоящему к тем тяжелым условиям, в которых нам придется работать.

– Скажите, литам Дасар-са, этот препарат достаточно проверен?

– Нет, он совсем новый.

– А как вы чувствуете себя, когда действие его проходит?

– Скверно. Я не хочу этим сказать, что он отравляет организм. Нет, но изматывает настолько, что потом требуется длительный отдых. Там, на Арбинаде, безусловно будут минуты, когда синзан окажется для нас чрезвычайно полезен.

Я с уважением посмотрел на биолога и снова, обратив внимание на нормальную плавность и непринужденность его движений, спросил:

– Сейчас вы чувствуете себя хорошо?

– Великолепно. Хотите попробовать?

Измучавшая меня всепроникающая тяжесть и естественное любопытство не оставили места для сомнений. Я решился. Биолог достал из кармана маленькую коробочку и протянул мне прозрачную таблетку:

– Проглотите вот это.

Снадобье было безвкусным, только сильно вязало рот. Я поморщился.

– Что? Э... зеленое, то есть что я говорю? Неприятное?

– Нет, это я с непривычки.

Несколько минут мы провели в молчании. Слышался только шум центрифуги да еще слабая возня животных, прыгавших в своих клетках, больше ничто не нарушало тишину. Вначале никаких изменений в моих ощущениях не произошло. Так же, как и раньше, стремились оторваться внутренности, по-прежнему голова тяжело давила на шею, вызывая тупую боль в позвонках, неприятно отвисали щеки. Спустя некоторое время, однако, стало наступать облегчение. Я шевельнул рукой и почувствовал, что она стала легка и послушна. Висевший напротив меня акселерометр по-прежнему показывал удвоенную тяжесть, но теперь она проявлялась лишь в неприятных ощущениях и не сковывала движений. Я встал на ноги и сделал несколько неуверенных шагов. Биолог внимательно наблюдал за мной.

– Смелее, пилот, – сказал он.

Я расправил плечи и, нагнувшись, отодвинул кресло в угол.

– Как чувствуете себя?

– Хорошо, только... странно.

– Это пройдет, привыкнете.

– Долго будет действовать?

– Синзан полностью выделяется организмом через несколько часов, так что будьте осторожны.

– Осторожен? В чем?

– Во всем. Ваш организм сейчас почти на пределе своих возможностей, не повредите его. Когда камера остановится, следите за каждым своим движением. Ваши мышцы в настоящий момент необычайно сильны, потребуется усилие воли, чтобы заставить их действовать нормально. Если вы забудете об этом, то не сможете даже ходить, ваши шаги будут слишком... э... широкими.

Я ничего не ответил и занялся присоединением проводов от блока к датчикам. Перспектива покинуть камеру сказочным силачом меня даже несколько занимала.

Присоединив провода, я взглянул на часы, оставалось еще несколько минут. Я продолжал спокойно беседовать с биологом. Но тут произошло нечто, что никак не входило в обычный регламент нашего подготовительного режима.