Под одним солнцем. Часть 9

Ваша оценка: Нет Средняя: 4 (3 голосов)

 

37

Это были мои последние бредовые видения, поэтому я записал их. Когда я очнулся, было темно. В голове еще звучали голоса Мэрса, Юринги и Кора. Несколько минут я ничего не мог сообразить, не мог отделить действительность от галлюцинаций. Темнота в кабине казалась мне чернотой космоса, только почему-то не было звезд. Отсутствие звезд заставило размышлять, а размышления вернули мне чувство реальности.

Я пошевелил руками и ощупал себя, боли в суставах исчезли, тело слушалось и хотело жить. Пьянящее желание жить вселило в меня уверенность в том, что я действительно выздоравливаю. Сколько же прошло времени и где Дасар? Я встал с койки и включил свет. Столик стоял на своем обычном месте, и приборов на нем не было. Царила тишина. Я посмотрел на часы, они показывали двенадцать. Но сколько же дней прошло с тех пор, как я свалился в бреду? Посмотрел на руки, они были чистыми, все пятна пропали, значит, действительно я выздоравливал. И вдруг нестерпимо захотелось есть. Я обшарил всю кабину, но не нашел ничего съестного. Тогда я вышел в коридор и направился в продовольственный отсек.

В коридоре было пусто. Тускло горел свет и гулко раздавались шаги. Меня покачивало от слабости, и приходилось держаться за стенку. Мимо проплывали двери кабин, которые еще недавно занимали мои товарищи. Повинуясь какому-то безотчетному чувству, я открыл одну из них и застыл от неожиданности. В кабине сидел Мэрс. Он повернулся на шум и, увидев меня, порывисто вскочил с места:

– Антор! Зачем вы встали?!

Я все еще не мог прийти в себя:

– Вы... здесь? Вы же на "Эльприсе".

– Ну да, был на "Эльприсе", а теперь здесь, что в этом странного? Ложитесь немедленно.

– Я хочу есть.

– Хорошо, сейчас.

Мэрс подхватил меня на руки и, словно ребенка, положил на койку, заботливо укрыв одеялом.

– Дасар ожидал, что вы очнетесь только завтра, он сам чувствует себя неважно, и поэтому я здесь. Он попросил меня прийти, потому что болезнь не миновала и его. Что вы будете есть?

– Мне все равно. Все, что дадите.

– Мы наготовили много, но думали, вы очнетесь завтра. Вот, пожалуйста, хотите свежее пото?

– С удовольствием.

Я с громадным наслаждением ел пото. Мне казалось, что никогда в своей жизни я ничего не пробовал более вкусного, хотя отлично знаю, что это не так. Просто организм, одолевший болезнь, жадно впитывал самые простые дары жизни. Мэрс сидел напротив меня и с улыбкой наблюдал, как я насыщался.

– Мэрс, вы около меня дежурили?

– Дежурил, часов тридцать в общей сложности, биолог сам был достаточно слаб.

– А как он сейчас?

– Сейчас все нормально, у него болезнь не зашла так далеко, как у вас, поэтому он раньше справился с ней. Но хватит разговоров, вам это сейчас отнюдь не на пользу.

Мэрс встал и выключил общее освещение кабины, оставив только малый свет у себя над столом. Я лежал неподвижно, упиваясь ощущением здорового тела. Легко было Мэрсу давать разумные советы: "Не разговаривай, не шевелись!" Восставшему из мертвых, как никогда, хотелось общаться с людьми, говорить, двигаться. Я молчал не более десяти минут, краем глаза наблюдая, как Мэрс что-то пишет за столом, и в конце концов не выдержал.

– Мэрс, – снова позвал я, – вы говорите, что дежурили возле меня довольно много. Ведь я бредил, наверное, все это время, что я говорил в бреду? Что-нибудь ужасное?

Мэрс оторвался от своего дела и повернулся ко мне. Лампа причудливо освещала на его лице одни выпуклости. Он строго посмотрел на меня темными впадинами глаз и выразительно постучал по столу:

– Молчите же, Антор, вам нужен покой.

– Покой, – словно эхо повторил я. – А что если мне совсем не хочется покоя? Вы можете понять это ощущение, Мэрс? Знаете, какие у меня были последние галлюцинации? Нет?

– Не знаю, конечно, откуда мне знать.

– Я видел вас, Кора, вы призывали к борьбе, а Кор... Дело совсем не в Коре. Помните наш разговор по дороге к "Эльпрису"?

– Да? – Мэрс подошел ближе ко мне. – Помню, разумеется.

– Я много думал о нем.

Мэрс разгладил морщины на лице руками. Был он уже немолод, это чувствовалось по его походке, неторопливой и тяжелой. Мэрс пододвинул стул и сел рядом со мной, нелепо растопырив колени и опершись о них руками так, что локти вывернулись вперед и нацелились в стену своими остриями. Заметив мой недоуменный взгляд, он изменил позу.

– Простите, Антор, привычка. Так что же вы думали?

– Разное. Кроме того, о нашем разговоре мне напомнил Кор.

– Кор! Как же он узнал? Вы рассказали?

– В общем, конечно, я.

По лицу Мэрса пробежала тень. Он отвернулся и глухо проговорил:

– М-да, а вы мне показались порядочным человеком.

Мэрс поднялся со стула и направился к двери, явно не желая больше со мной разговаривать.

– Стойте, Мэрс! Вы меня не так поняли! Это вышло случайно. Кор прочитал мой дневник.

– Какой дневник?

– Дневник или нет, я не знаю, как это назвать, одним словом, записи, которые я веду здесь.

– Вы ведете записи? Давно?

– С момента гибели Зирна. На меня в свое время его смерть произвела столь гнетущее впечатление, что я вынужден был искать какой-то способ рассеяться. И лучшего ничего не придумал.

Последовала непродолжительная пауза. Тишину нарушил Мэрс:

– И что же сказал Кор?

– Кор предостерегал меня от встреч с вами.

– И только?

– Нет. Он считал вашу деятельность безумным и опасным для людей делом, поскольку устои современного общества, на его взгляд, несокрушимы. Что вы скажете по этому поводу, Мэрс?

Он неожиданно улыбнулся и плотнее завернул меня в одеяло.

– Успокойтесь, Антор. Это слишком серьезный разговор, чтобы вести его сейчас, когда вы только-только начинаете жить снова.

Я привстал на локте.

– Да, я начинаю жить снова. И разве вам хочется, чтобы я ее начинал с пустяков?

– Хорошо, – сказал Мэрс, снова укладывая меня в постель, – давайте побеседуем, в конце концов я не думаю, чтобы наш разговор повредил вам. Но предварительно мне хотелось бы дать вам один совет.

Я удивленно посмотрел на Мэрса:

– Да? Какой же?

– Мне кажется, для вас будет лучше, если вы прекратите вести ваши записи. Я не знаю, что вы там писали, но я знаю современную жизнь. Вы зрелый человек, Антор, а зрелые люди в дневниках немного места уделяют ничего не значащим пустякам. Так или иначе они записывают свои мысли, и вот это опасно. Бумага может попасть в чужие руки, и тогда... Уничтожьте дневник! Слышите?

Я медленно закрыл глаза и расположился удобнее:

– Говорите, Мэрс, я слушаю вас.

38

Пожалуй, Мэрс прав. Лучше эти записи уничтожить. Но я настолько сжился с ними, что просто не поднимается рука. Я лишь стал осторожнее, надежнее их прячу, хотя, по правде говоря, здесь их прятать не от кого. Нас на корабле только трое: я, Мэрс и биолог. Двое других все еще лежат в анабиозных камерах, и мы решили не беспокоить их до прибытия корабля с Церекса. Мэрс об этих листах знает, а биолог никогда не отличался любопытством такого сорта, которое оказалось свойственно Кору. Решил пока писать до получения сигналов с другого корабля. В конце концов, уничтожить никогда не поздно.

Последнее время чувствую себя совсем хорошо. Препараты Дасара сломили болезнь, а заботливый уход Мэрса вернул мне силы. Больше всего угнетает полное отсутствие занятий. Делать решительно нечего. Все заботы замыкаются в кругу тех бытовых мелочей, которые всегда сопутствуют человеку.

Первые дни после того, как встал на ноги, я бесцельно бродил по кораблю из конца в конец и начал было читать найденную в лаборатории Дасара книгу. Имени автора на титульном листе не значилось, а содержание и язык ее мне показались на редкость примитивными. Биолог, увидев ее у меня в руках, рассмеялся.

– Э-э, дорогой Антор, – сказал он, – вы бы лучше уж читали таблицу случайных чисел.

– Не понимаю, – ответил я.

– Еще бы! Это так называемое художественное произведение на деле представляет собой отчет об экспериментальной работе. Опус, который вы держите в руках, есть не что иное как продукт творчества электронной машины. Да, да, Антор. Один из моих друзей ставил в свое время опыт и подарил мне на память ее лучшее произведение. Ну, и как вам оно?

Я в нескольких энергичных выражениях высказал свое мнение.

– Согласен, – кивнул головой биолог и скрылся у себя в кабине.

Дасар вообще был не очень склонен вести со мной беседы, вечно он был занят какой-то писаниной, или сидел над микроскопом, изучая образцы, привезенные с Арбинады. Душу, в основном, я отводил с Мэрсом, и в его лице неожиданно обнаружил бесценную сокровищницу знаний. Расставаясь с ним, я каждый раз уходил буквально пораженный необычайной широтой его эрудиции. Мне еще не приходилось встречать человека так прекрасно осведомленного в самых разнообразных вопросах. Однажды я невольно поймал себя на мысли, что тщетно изыскиваю тему, в которой он оказался бы менее сведущ, чем я, но попытки эти были безрезультатны. Мэрс всегда так подробно отвечал на мои вопросы, будто специально готовился к ним на протяжении нескольких дней. Его невозможно было застать врасплох. А ведь он уже восемь долгих лет живет на Хрисе, где ему неоткуда черпать новые знания. Впрочем, в данном случае я неправ, я упустил из виду его товарищей, все они, насколько мне известно, люди высокообразованные, способные дать очень много друг другу.

Мне нравится манера, в которой Мэрс ведет беседу. У него, как говорится, хорошо поставленный голос, и если он и любуется им, то это лишь чуть-чуть заметно. Руки его почти всегда чем-то заняты, и говорит он непринужденно, без всякого нажима, словно между прочим, с одинаковой легкостью о вещах простых и необычайно сложных. Перед такими людьми, как он, можно преклоняться!

Мы редко собираемся вместе. В основном это случается в салоне за едой. Я не знаю, почему и как мы выбрали это помещение. Оно неуютно, слишком велико для нас троих, нам хватило бы любой кабины, но уж так повелось. Здесь, правда, простор и голоса звучат звонко, главным образом голоса Мэрса и Дасара, которые любят в эти минуты поспорить.

Покончив с едой, мы разбредаемся по кабинам и занимаемся каждый своими делами. У меня дел мало, я часами лежу на койке, уносясь мыслями на Церекс, к Юринге, в прошлое.

Монотонно текут дни, мне почти не о чем писать здесь, а корабль с Церекса опустится на Хрис еще не скоро.

39

Вчера после обеда в салоне произошел интересный разговор, который неожиданно положил конец моему бездеятельному существованию.

На этот раз мы поели почему-то очень быстро, может быть, разыгравшемуся аппетиту способствовал эльмьен, впервые поданный мною на стол. Биолог, откинувшись на спинку стула, сказал, благодушно отдуваясь:

– Поздравляю вас, Антор, – вы скоро будете отличным кулинаром.

Я равнодушно махнул рукой:

– Невелика заслуга, это древнее блюдо просто трудно приготовить плохо.

– Раньше его делали иначе, – заметил Мэрс, – например, во времена Лермисторского владычества, когда оно собственно впервые и появилось, к нему прибавлялось немного решеи, мне довелось его попробовать именно в таком виде. Вкус прямо необыкновенный.

– Да, древние были большие специалисты на гастрономические выдумки, – согласился биолог.

– Не только гастрономические, мне кажется, человек вообще стал менее изобретателен с течением столетий, – ответил Мэрс, словно напрашиваясь на очередной спор, без которого прошла наша трапеза. – Мы сделались более методичны, а это уже совсем другое, нас разбаловали наши возможности.

Однако биолог был настроен на этот раз миролюбиво. Его поглощали собственные мысли. Он лишь привычным жестом поправил воротник, который имел у него врожденную способность съезжать в сторону, и подтвердил:

– Вы, пожалуй, правы, Мэрс, я всегда вспоминаю с удивлением те сооружения, которые они воздвигали, располагая при этом столь примитивной техникой, что их методы постройки для нас остаются загадочными.

Не обратив внимания на мой недоуменный возглас, Дасар повернулся к Мэрсу и спросил:

– Скажите, мазор, когда вы собираетесь покинуть нас? Только не подумайте, пожалуйста, что я хочу ускорить ваш уход, как раз наоборот!

– Нет, отчего же. Именно сегодня я хотел сообщить вам, что завтра собираюсь обратно на "Эльприс".

– Э-э, – протянул биолог. – А что, собственно, торопит вас? Кора нет, а я вовсе не склонен выполнять тот ненужный приказ. Оставайтесь, до прибытия корабля еще много времени.

– Своим присутствием здесь я могу навлечь на вас неприятности, – возразил Мэрс.

– Ерунда, – вставил я. – Кто об этом узнает? Мы никому не скажем.

Мэрс отрицательно повел плечами:

– Нет, там мои товарищи, и я должен быть с ними.

Биолог усердно начал тереть пальцами крышку стола.

– Мне в голову пришла одна мысль, – сказал он, – и я, признаться, рассчитывал на ваши познания.

Мэрс удивленно взглянул на него и снова сел за стол:

– Интересно, что вы имеете в виду?

Биолог вдруг поднялся с живостью, которой я уже давно в нем не наблюдал, и, подойдя к иллюминатору, настежь распахнул чехол.

– Вот смотрите, – сказал он. – Видите?

От стола, где мы сидели, в иллюминатор были видны только звезды, бесчисленные огоньки звезд. Мы с Мэрсом недоуменно переглянулись. Картина звездного неба не могла быть новой там, где никогда не бывает облаков.

– Идите сюда, – продолжал биолог, – оттуда, вероятно, не видно.

Мы подошли к нему и заглянули в иллюминатор. В бездонной глубине неба неподвижно висел серп Арбинады, льющий на Хрис голубой безжизненный свет.

– Мне все же непонятно, литам Дасар, – сказал, наконец, Мэрс. – Я вижу звезды и чужую планету. За восемь лет, проведенных здесь, это зрелище меня уже утомило. Что вы хотите сказать?

Биолог повернулся к нам, я заметил, что губы у него слегка вздрагивают. Он провел рукой около горла, словно ему не хватало воздуха, и проговорил:

– Вы правы, Мэрс, чужая планета и звезды. Казалось бы, что здесь особенного. Но чужая планета – это целый мир, необычайный и неповторимый, разве вы не думали об этом, Мэрс?

– Думал, конечно, за восемь лет я о многом передумал, и об этом тоже.

– И вы не хотели бы дать знать о себе этому миру?

– Дать знать о себе? Каким образом? И разве вы уже не дали о себе знать, спустившись на него? Потеряв там своих товарищей? Этот мир равнодушен к нам. Зачем мы ему?

– Сейчас да. Сейчас он равнодушен даже к самому себе. Но пройдет время, и на нем возникнет новое человечество. Тогда пытливый ум людей будет искать в просторах вселенной себе подобных, и неужели вам, Мэрс, и вам, Антор, не хотелось бы напомнить им о нашем существовании, сказать им, что мы думали о них? Мы ждали их, верили в них!

Я хотел ответить, но в горле словно застрял какой-то комок, и Мэрс опередил меня:

– Так вы думаете, литам Дасар, что там будут люди?

– Будут. Я биолог и верю в возможности жизни. Раз начавшись, она будет развиваться долго и, в конце концов, создаст мыслящее существо. На Арбинаде к этому есть все предпосылки. Сейчас во мне говорит ученый, а не мечтатель. Я был там и верю в это.

Мэрс усмехнулся:

– Когда же, вы думаете, там появится человек?

– Это трудно сказать. Может быть, через несколько миллионов лет, а может быть, для этого потребуются десятки и даже сотни миллионов лет. Все зависит от того, как быстро там будут меняться жизненные условия. Церекс опередил Арбинаду в этом отношении только потому, что, находясь дальше от Солнца и будучи меньше размерами, он чаще менял свои геологические и климатические условия. Эволюции там было просто некогда нежиться и тратить силы на создание боковых ветвей. Эти ветви беспрерывно растущего дерева жизни безжалостно обрубались суровой действительностью, и дерево тянулось вверх, только вверх, гонимое извечными законами жизни и смерти. Вот почему, мне кажется, церексианское человечество возникло раньше арбинадского. По этой же причине на Церексе значительно меньшее разнообразие форм жизни. Посетив Арбинаду, я был просто поражен необычайной фантазией природы, когда ей дают развернуться!

Биолог говорил возбужденно, от его обычной медлительности и уравновешенности не осталось и следа. Я снова видел его таким, каким он был там, на Арбинаде.

– Миллионы лет, – задумчиво пробормотал Мэрс и, возвысив голос, сказал: – Не понимаю вас, литам Дасар!

– Чего вы не понимаете?

– Не понимаю, как вы думаете обратиться к тем, кто придет через миллионы лет! Это же непостижимая бездна времени. Но, предположим, мы найдем какой-то способ это сделать, тогда почему вы думаете, что сделать это должны мы, а не те, кто сменит нас на Церексе или здесь, те, кто будет больше знать, больше уметь, чья рука, протянутая через миллионы лет другому человечеству, окажется более сильной и более дружественной. Подумайте, Дасар! Мы же варвары, мы еще убиваем друг друга и вместе с тем тянем руки к другому человечеству! Можно ли протягивать грязные руки, Дасар?

Мэрс произнес это так убежденно, что я невольно посмотрел на свои руки. Перехватив мой взгляд, биолог улыбнулся, но тут же неожиданно вспылил.

– Хватит, Мэрс! – крикнул он. – Не хотите ли вы сказать, что у меня грязные руки? Всю свою жизнь я работал для людей, добывая им крупицы знаний. А вы? За что страдаете вы? Думаете, я не знаю, почему вы здесь? – Биолог разошелся не на шутку, ожесточенно наступая на Мэрса. – На руках человечества не грязь, а мозоли, вся наша история – это труд, борьба, не мне вам это объяснять, Мэрс!

– Стойте! – воскликнул я. – Успокойтесь, обсудим спокойно.

– Хорошо, обсудим, – сказал Мэрс и, приняв любимую позу, выставил свои острые локти. – Все наши споры – чистая риторика, мы все равно не можем обратиться к этим грядущим людям.

– Подумаем, – ответил биолог, умеряя свой пыл и усаживаясь напротив Мэрса, – отодвинем пока моральные соображения на второй план и рассмотрим лишь техническую сторону. Мне кажется, здесь нет ничего невозможного. Об этом я уже не раз думал. Антор, садитесь тоже, мне неудобно смотреть на вас, задирая вверх голову.

Я отодвинул стул и уселся за стол. Биолог между тем, выпив воды, продолжал:

– Миллионы лет – срок, конечно, страшный, но... – он сделал паузу, – мы же собираемся направить послание в будущее, а не в прошлое, так что здесь нет принципиальных затруднений!

– От этого нам не легче, – заметил я.

– Нет, легче! И неизмеримо легче! Спор сразу перестает быть риторическим, как тут выразился Мэрс, и появляется почва для обсуждения. Это главное. Вы согласны со мной?

– Ну, в этом смысле... – неопределенно ответил Мэрс, – можно считать – согласен. Однако подумайте, миллионы лет!

– Думал! – отрезал биолог. – Представьте себе, думал! Я позволю задать вам несколько вопросов, не возражаете?

Мэрс равнодушно качнулся на стуле, показывая, что против вопросов он не возражает, хотя и считает их бессмысленными. Я устроился поудобнее, приготовившись к очередному поединку моих товарищей.

– Итак, – Дасар встал со своего места и навис над Мэрсом, – прежде чем рассуждать о том, много или мало несколько миллионов лет, спросим себя, что такое время и как мы его измеряем.

В глазах Мэрса появился какой-то огонек, словно загорелась индикаторная лампочка, свидетельствующая о пробуждении интереса.

– Я слушаю вас, продолжайте, если не ошибаюсь, вы из стоячего болота риторики хотите перебраться в бурное русло философии. Только осторожнее, здесь есть подводные камни.

– Благодарю за предупреждение, – биолог, следуя традиционным правилам вежливости, прикоснулся левой рукой к правому плечу, – но я буду плавать на поверхности явлений, и подводные камни мне не страшны. Спрашиваю снова, что же такое время и как мы его измеряем?

– Время – это... – начал было Мэрс, но Дасар перебил его:

– Э-э-э... не надо! Знаю, что вы скажете. Позвольте мне самому и ответить. Время, на мой взгляд, это – количественное выражение происшедших изменений, а не какой-то там вид пространства или еще что-то – словом, время не есть самостоятельная физическая категория, в чем вы хотели меня убедить. Если имеются изменения, тогда, и только тогда, можно говорить о времени, как выражении этих изменений. Например, я старше вас, Антор, не потому, что родился, когда вас еще не было, а потому, что в моем организме изменений накопилось больше, чем в вашем! Вы поняли мою мысль?

Биолог в упор смотрел на меня, но, не получив ответа, снова повернулся к Мэрсу:

– Так что вы скажете?

Тот неожиданно рассмеялся:

– Вы, литам Дасар, вопреки обещаниям, поплыли отнюдь не по поверхности, а опустились на некоторую глубину, и подводные камни, о которых я говорил, подстерегают вас. Но сейчас, принимая пока ваши рассуждения, хочу спросить, какой же практический вывод из всего этого, применительно к проблеме, которую мы начали обсуждать?

– Самый непосредственный.

– Может быть, вы скажете более определенно?

– Охотно.

– Так мы слушаем вас, – сказал Мэрс.

Биолог обошел вокруг стола и уселся напротив нас.

– Здесь, на Хрисе, вы это, Мэрс, отлично знаете, так как занимались соответствующими исследованиями, не происходит почти никаких изменений. Этот мир словно застыл, и время для него остановилось. На Арбинаде возникнут и исчезнут горы, материки, моря. По длиннейшей лестнице эволюции живые существа будут неутомимо карабкаться вверх до уровня человека, а здесь все останется почти таким же, как мы это видим сейчас. И для нашего послания, адресованного тем, кто придет сюда после нас, не страшны миллионы лет, которые вас так пугают. Надеюсь, я высказался ясно?

Мэрс утвердительно качнулся вперед:

– Вполне. С этого можно было начать сразу, не вдаваясь в рассуждения о сущности времени.

– Может быть, но вы страшились миллионов столетий, мне хотелось показать вам, что сами по себе годы ничего не значат, кроме пустой арифметики. С таким же успехом, как о миллионах лет, вы могли говорить о миллионах звезд, окружающих нас, и по этой причине считать мое предложение бессмысленным, риторическим, позволю себе напомнить ваше определение.

– Значит, вы предлагаете, – сказал я, – оставить где-нибудь на Хрисе нечто вроде посылки будущим арбинадцам в надежде на то, что со временем они придут сюда и найдут это послание?

– Совершенно точно. Арбинада – это их дом, а Хрис – порог этого дома, балкон, так сказать, на который они рано или поздно выйдут подышать свежим воздухом космоса. Нужно лишь положить наше послание в такое место, которое привлечет внимание будущих хозяев, и в этом вопросе я полагаюсь на Мэрса и его товарищей – они лучше знают Хрис, чем мы с вами, Антор. Вы все еще против, Мэрс?

– Нет, почему же? – ответил он. – Но такой взгляд в будущее, эта вера в грядущих людей и наш примитивный способ общения с ними отдают каким-то пессимизмом. Вам это не кажется, Дасар?

– В чем именно вы усмотрели пессимизм?

– Да во всей этой идее.

– Не понимаю, – заметил я, – мне казалось очень заманчивым послать наш привет будущему человечеству.

– Видите ли, – медленно проговорил Мэрс, – на мой взгляд, питать такую горячую веру в грядущее человечества соседней планеты – это значит потерять веру в собственное человечество. Вдумайтесь сами, вот нас здесь трое случайных представителей церексианцев, и мы от лица миллионов других людей, не спрашивая их мнения, хотим обратиться к другим мыслящим существам. Почему мы должны действовать в одиночку? Разве нельзя это сделать более организованно, в больших масштабах, с большими шансами на успех? Или вы, Дасар, вы, Антор, не верите в своих соотечественников? Почему вы берете на себя эту миссию?

– Я ждал этого вопроса, Мэрс, – сказал Дасар, расстегивая свою куртку, словно ему было жарко, и отвечу вам. Позвольте мне сражаться вашим же оружием. Да, я не верю, что наше человечество в данный момент пойдет на это. Не люди Церекса, а те, кто стоит над ними. Ведь они не хотят даже подумать о судьбе своего народа, какое им дело до грядущего Арбинады! И вы это отлично знаете, Мэрс!

– Знаю, потому и говорю. Но до появления арбинадцев пройдут еще миллионы лет. Может быть, мы спешим, Дасар? А? Ведь еще есть время, на Церексе не всегда будут господствовать те, кому все безразлично, кроме собственной шкуры. И потом, – голос Мэрса зазвенел, – позвольте спросить, Дасар, какую же судьбу вы предрекаете нам, церексианцам, в будущем? Куда мы денемся? Что станет с нашим человечеством? Почему вы не допускаете, что мы через миллионы лет не войдем в непосредственный контакт с арбинадцами? Да и появятся ли они? Ведь впереди у нас миллионы лет, я все же повторяю, миллионы! За это время, под нашим воздействием, весь ход эволюции на Арбинаде может измениться и пойдет не естественным путем, а как-то иначе, и человек там никогда не появится. Может быть, мы заселим Арбинаду и сделаем ее своей второй родиной?! Что ограничивает наши возможности?

– Ну нет! – воскликнул я. – Жить на Арбинаде, бр-р, одна тяжесть чего стоит! Скорее мы заселим Хрис!

– Мы его и так уже заселили, – печально улыбнулся Мэрс. – Так что же вы молчите, Дасар?

Биолог откинулся на спинку кресла и пристально посмотрел на нас. Машинально застегнув свою куртку наглухо, так что ворот сдавил ему шею, он произнес с расстановкой:

– Э-э, вы считаете меня пессимистом, я значит не верю в человечество. – Дасар резко встал. – Чу-дес-но! Вы, Мэрс, будете жить вечно?

– Что за ерунда, литам...

– Нет, постойте! Вы с надеждой глядите вперед, имея в виду не самого себя, а грядущие поколения, – и вы оптимист, а я пессимист, – потому что верю в грядущее нового человечества! Где логика? В мире нет ничего вечного, Мэрс, одно сменяет другое – это закон природы! Человечество возникло, и оно исчезнет, рано или поздно, с тем чтобы возникнуть снова в другом месте и в другое время. Мы еще не постигли этих законов и не знаем, почему и когда это случится, но так будет. Правда, человеческое общество – это особая категория. Во многом мы держим собственную судьбу в своих руках. В этом наша сила и наша слабость. Да, Мэрс! И слабость тоже! Наш разум, наши эмоции в какой-то момент могут не удержать нас, и тогда, возможно, свершится непоправимое. Так, к сожалению, было на Церексе!

– Что было на Церексе? Война?!

– Да, война! Когда одна часть обезумевших и алчных людей бросилась на другую не менее безумную и алчную, втянув в круговорот событий все человечество. Разум оказался слабее рук, сжимавших оружие, силу и значение которого люди еще не понимали. Вы забыли об этом, Мэрс?

– Нет не забыл. Но это было двадцать десятилетий назад, и человечество существует. Оно об этом никогда не забудет, и вряд ли это повторится.

Дасар шумно вздохнул:

– К сожалению, достаточно того, что уже было. Я биолог, Мэрс, и человечество для меня в некотором смысле те три десятка миллиграмм наследственного вещества, которые заключают всю предшествующую эволюцию и последующие поколения. Подумайте, тридцать миллиграмм – и это все люди, все их будущее, все их надежды! В минувшей войне были уничтожены почти все памятники древнейшей человеческой культуры – это преступно; погибли миллионы людей – это ужасно; но тогда же был нанесен значительный ущерб ничтожным миллиграммам человеческой субстанции – и это чудовищно! Прошло двадцать десятилетий, планета отстроилась, родились новые люди, но человечество несет в себе проклятие прошлой войны! Мы больны, Мэрс, все как один, и самое страшное – то, что этот факт тщательно скрывают. Вы не знаете многого из того, что, в силу своей профессии, знаю я. Нужно принимать самые решительные меры уже сейчас, чтобы спасти человечество, но при нынешних взаимоотношениях между людьми сделать это невозможно. Нам нужно бороться за свою судьбу самым настойчивым образом, и я не знаю, хватит ли у нас времени и сил выйти победителями из этой борьбы. Не забывайте, природа, создавая человека, ставила эксперименты в невиданных масштабах, она трудилась миллионы лет, правда, действуя вслепую. Мы работаем сознательно, но у нас нет тех миллионов лет, на которые вы уповаете!

Биолог подошел к столу и дрожащими от волнения руками налил себе воды и начал пить. В наступившей тишине мы слышали, как булькало у него в горле. Потом он сел и устало посмотрел на нас:

– Так что скажете вы, Мэрс, и вы, Антор?

Мы молчали, подавленные тем, что услышали от Дасара. Наконец Мэрс спросил:

– И это действительно столь серьезно, как вы говорите?

– Увы, это так, – кивнул утвердительно биолог. – Два столетия процесс шел скрыто, исподволь, незаметно, и даже многие ученые успокоились, решив, что самое страшное позади. Но последние тридцать лет вдруг все всплыло наружу. Кривая статистики неумолимо поползла вверх, и мы забеспокоились. Мы обратились в правительство, нам предложили молчать. Молчать было невозможно. Мы писали, но нас не печатали. Мы протестовали, и тогда с нами начали расправляться. Многие заколебались и прекратили борьбу, но не все, Мэрс, не все! Я не пессимист, как вы меня здесь охарактеризовали, я все же верю и в свое человечество!

Биолог перевел дух и кивнул головой в сторону иллюминатора:

– Сейчас мы начали говорить о них. Так убедил я вас, Мэрс? В конце концов, что мы теряем? Если когда-нибудь это будет сделано более организованно – тем лучше. Но это будет не так скоро, может быть, в другую эпоху. А им не менее интересна будет и наша эпоха, эпоха борьбы и тревог, эпоха сомнений и несправедливости. Пусть она послужит им предостережением! Вы слышите, Мэрс? Пусть они знают, что мы думали не только о себе. Так вы согласны?

Мэрс поднялся во весь свой большой рост.

– Согласен, – просто сказал он.

– А вы, Антор, поддержите нас?

– Я сделаю все, чтобы помочь вам.

Мы подошли к иллюминатору. Из черной бездны на нас смотрел голубой серп Арбинады, далекой родины нового человечества.

40

Сразу появилась масса дел. Я уже давно не писал здесь – было просто некогда, и если сегодня перелистал снова эти страницы, то лишь потому, что о моих записях недавно возник разговор... но об этом позднее.

Последнее время мы работали не покладая рук и почти подготовили наше послание арбинадцам. Остались мелочи, и через два-три дня оно будет отправлено в далекое будущее, то есть, попросту говоря, положено в специальную камеру, подготовленную в грунте Хриса. Это довольно далеко отсюда, километрах в семидесяти, не меньше. Место указал Рииль – геолог хрисской станции. По его данным, там имеются богатейшие залежи вольфрама, и они рано или поздно привлекут внимание будущих хозяев. Камера маленькая, только-только чтобы поместился наш сейф, но вырезана она в твердейшем монолите каменной плиты и заглублена почти на пять метров от поверхности Хриса.

Я представляю себе, как будут течь века, как в бесконечном беге вокруг Солнца будут мчаться планеты, как медленно начнет меняться рисунок звезд, а наш сейф, укрытый в толще породы, будет лежать и ждать, терпеливо ждать прихода людей из другого мира. Когда это произойдет? Какими будут эти люди? Никто из нас этого не знает. Но мы часто говорим о них, то спокойно и рассудительно, то исступленно споря или благодушно подшучивая друг над другом. Мне думается, они будут такие же, как мы, только повыше ростом, только сильнее, только... я не знаю, чем еще они будут отличаться от нас, но верю, они будут добрее и счастливее. Почему так? Моя ли это наивная мечта или, может быть, скрытая в глубине каждого из нас подсознательная надежда на будущее, которое всегда прекраснее прошлого, а мы – это прошлое человечества. Увы, о грядущем приятно размышлять, но думать о нем грустно, потому что для нас оно существует только в воображении.

В помещениях корабля теперь шумно. Давно уже не было так шумно. Население хрисской станции снова пришло сюда, и каждый вкладывает в послание арбинадцам все свое умение, все свои знания и всю свою любовь к людям. Приходится очень много работать. Я совсем не ожидал, что это выльется в такой труд, мне все казалось проще. Сколько мы спорили о том, что именно отправить в будущее. И сразу же возник вопрос – как все подготовить, чтобы наше послание оказалось по возможности более понятным. Мы отобрали массу фотографий. На них есть всё: и эпизоды нашей экспедиции на Арбинаду, и портреты людей (в том числе мой, биолог почему-то решил, что у меня очень характерный тип лица), и картины из жизни на Церексе, наши лаборатории, космические спутники, заводы. Мы поместили фотокопии лучших произведений искусства, которые, по счастью, оказались у Рииля, и даже не забыли изображений животных Церекса и Арбинады, на чем упорно настаивал Дасар. Фотографии пришлось переработать в механические оттиски, поскольку кем-то было высказано опасение, что в обычном виде они не выдержат испытания временем. Изобретательный Лех нашел способ сделать эти оттиски цветными, и сейчас они не уступают по выразительности оригиналам.

Много трудностей пришлось преодолеть, чтобы донести до арбинадцев нашу речь, нашу музыку. Обычные способы звукозаписи здесь вряд ли годятся. Никто не верит, что магнитные и электростатические поля удержатся в материалах на протяжении миллионов лет, и мы были уже готовы отказаться от мысли передать арбинадцам наши голоса, как Мэрс вспомнил, что когда-то звук записывали тоже механически, на специальные пластинки, и мы изготовили эти пластинки! Запись получилась вполне сносная, во всяком случае, за неимением лучшего, мы были вполне ею удовлетворены.

Послание теперь почти собрано. В нем недостает только одного – описания нашей собственной жизни. К сожалению, у нас не оказалось ни одной книги, рисующей действительность нашего времени. Книги, бывшие на хрисской станции, погибли в потоках лавы, а на корабле оказались только всевозможные справочники.

И вот два дня назад при очередном обсуждении этой проблемы, посмотрев в мою сторону, Мэрс сказал:

– Мне кажется, у нас есть один выход.

– Какой же? – удивился Дасар. – Не предлагаете ли вы описать все самим?

– Вы почти угадали, – Мэрс усмехнулся, – только писать не нужно, уже написано.

– Кем написано?

– А вот им, – он указал на меня.

На лбу Дасара от удивления собралась складками кожа. Лех и Рииль, стоящие тут же, вопросительно посмотрели на меня.

– Вы не уничтожили свои записи? – спросил Мэрс. – Помните, я вам советовал.

– Не-ет еще, – протянул я, чувствуя, как кровь приливает к моему лицу.

– Какие записи? – спросил Рииль.

– Антор, к счастью, догадался вести дневник, куда, я думаю, попали не только мысли, но и описания того, с чем он сталкивался в своей жизни. Я прав, Ан? Ну смелее, если хотите, мы их читать не будем, но пусть прочтут арбинадцы. Так что вы скажете?

Я растерянно смотрел на обступивших меня товарищей:

– Да что вы, Мэрс! Литам Дасар, Рииль... Там же ничего интересного... Просто моя жизнь с момента подготовки этой экспедиции... Разве их может заинтересовать такое?

– А почему нет? Откуда вы знаете, что может их заинтересовать? Мне кажется, им будет интересно все. Надеюсь, вы писали правду, без прикрас?

– Правду.

– Для них она важнее всего. Решайте, Антор.

И вот я решаю. Решаю второй день и не могу решиться. Трудно давать на суд чужим людям то, что предназначалось только для себя. Правда, Мэрс сказал, что я могу добавить некоторые разъяснения, но биолог махнул рукой.

– Зачем? – воскликнул он. – Это мы отсылаем людям. Понимаете, людям! А они всё поймут сами.