Последняя орбита. Глава 3

Голосов пока нет

– Если и дальше так будет, – невесело пошутил Бурмаков, – мы будем продолжать путь в решете.

Шутя, он не думал, что близок к истине. Едва он успел закончить фразу, как мощный толчок потряс корабль. Клубок ослепительно яркого пламени, мгновенно затмившего свет каютных ламп, вырвался из левой дюзы и повис за бортом. Еще через мгновение "Набат", дав резкий крен влево, закружил, все время удаляясь, вокруг медленно гаснувшего невесть откуда появившегося маленького Солнца.

Автоматы сразу же доложили: неисправна левая дюза.

– Неужели вырвалось горючее? – Обеспокоенный Павел взглянул на счетчик расхода топлива. Нет, там было все в порядке.

– Взрыв произошел в самой дюзе, – заключил Бурмаков, просмотрев показания контрольных приборов, – но отчего? Придется выходить.

Одев тяжелый скафандр, командир корабля выбрался за борт. В телевидеофон Павел и Витя наблюдали, как он медленно, с трудом отрывая от поверхности корабля магнитные подошвы, бродит вокруг вышедшей из строя дюзы, задумчиво щупает порванные взрывом места, то и дело поглядывая на показатель силы радиационного излучения. Его приказ был неожиданным для товарищей:

– Подведите "Набат" к тому месту, где произошел взрыв. Надо взять пробы.

Вернувшись, Бурмаков долго колдовал у приборов, не замечая вопрошающих взглядов Павла и Вити. Наконец, видимо, все закончив, объявил:

– В результате взрыва возникло какое-то новое излучение.

– Но что взорвалось? – задал вопрос Павел. – Не станете же вы утверждать, что это произошло само собой, в результате каких-то упущений в конструкции.

– Не стану, – Бурмаков потер ладонью висок. – Что-то попало в дюзу извне. Можно было бы объяснить еще, если бы это оказался метеорит из антивещества. Однако вероятность, что он долетит в такие глубины нашей Галактики, вряд ли существует. Будем думать над этой загадкой. А сейчас надо ремонтировать дюзу.

– Да-а, – неопределенно протянул Павел.

Ремонтировать. Это было легче сказать, чем сделать в условиях космического полета. Изготовленные из жаростойких материалов дюзы не плавились даже под огненной струёй кислорода, температура которой достигает трех тысяч градусов. А тут еще сирена. Не умолкая ни на минуту, она все время напоминала, что опасность нового столкновения не миновала.

– Будем маневрировать, – недовольно поглядывая на сирену, сказал Бурмаков, – пока не выйдем из этой проклятой полосы. Одевайте скафандры, как этого требует инструкция, – и первым облачился в защитный костюм.

Одетые в скафандры, космонавты ходили по своему кораблю, словно по чужой планете. Даже засыпая на какой-либо час, они не снимали шлемов.

Начинались шестые сутки почти беспрерывной вахты экипажа. Приборы показали, что в окружающем пространстве метеоритов стало меньше. И хотя сирена по-прежнему не умолкала, однако уже не вызывала прежнего раздражения.

Павел, сдав дежурство у пульта, пошел в библиотеку. Обязанности штурмана были поручены ему, и он решил проложить новый курс, так как от прежнего корабль за эти дни значительно отклонился. Микрофильмов с самыми последними данными о метеоритных поясах вокруг больших планет на месте не было. "Ох, этот Витька, – с досадой подумал Павел. – Опять куда-то их засунул. Надо сказать, чтоб навел здесь порядок". А сам наклонился к нижней полке, отбросил на плечи шлем. Микрофильмы были здесь. Павел зарядил их в проекционный аппарат. Без скафандра дышалось легко. Павел посмотрел на дверь, которая вела в рубку к Бурмакову, и сел на кресло против экрана, так и не надев шлема. Он нажал кнопку проекционного аппарата и...

Оглушительный грохот обрушился на него. Над головой в потолке образовалась дыра. Теряя сознание, Павел потянул за шнурок шлема...

Удар страшной силы снова потряс корабль. Бурмакова бросило на стенку каюты, но он сразу же подхватился на ноги. Произошел тот случай, когда пилоты-автоматы не могли ничего сделать, и требовалась рука человека, сильная и опытная. Голова от удара сильно болела, и, чтобы не застонать, Бурмаков крепко сжал зубы, садясь за рычаги управления.

– А где Павел Константинович? – спросил Витя. Он сидел в мягком кресле и поэтому от столкновения совсем не пострадал.

– В библиоте... – начал было Бурмаков и, выпустив рычаги, бросился к двери. Он только сейчас сообразил, что Павел должен был находиться там.

Дверь не открывалась. Автоматические реле после удара герметически изолировали библиотеку от остальных помещений. Войти в нее можно было теперь только с помощью автогенного резака или после того, как будет заделана пробоина, и автоматы создадут там нормальные атмосферные условия.

– Павел Константинович! Павел! Павел! – закричал в микрофон Бурмаков.

Ответа не последовало.

Витя попробовал позвонить по внутреннему телефону. Библиотека молчала. Не работала и телевидеофонная установка.

– Задача, – сказал Бурмаков. – Нужно заделать пробоину.

– А что с Павлом Константиновичем?

– Одно знаю, случилась беда. Мы не можем взломать дверь, потому что выйдут из строя приборы в рубке, и корабль погибнет.

Глотая слезы, Витя копался у телекамеры. Бурмаков посмотрел на него, вздохнул и вернулся к рычагам. Работа помогла хоть на мгновение забыть горе.

Медленно тянулось время. Когда перестала выть сирена, ни Бурмаков, ни Витя не заметили. Не до этого было. Новой встречи с метеоритом или астероидом они уже перестали бояться. Как там Павел? Вот что беспокоило космонавтов больше всего.

– Раньше чем через десять часов мы не сможем выбраться из корабля. – Бурмаков бросил на стол карандаш, которым писал задание счетной машине.

Десять часов. Он не сказал, что это значит. Но Витя знал и без него. Еще десять часов Павел должен находиться в библиотеке, где царит космический холод, почти абсолютный ноль, при котором живой человек в долю секунды может превратиться в ледышку. Юноша еще быстрее заработал пальцами, заменяя поврежденные кристаллики.

Их было много, тех кристалликов, от удара вырвавшихся из своих гнезд. И ему пришлось немало потрудиться, пока соединения замкнулись, пропуская ток.

– Есть, – коротко доложил Витя, включая телевидеофон.

Невидимые лучи проникли через стальную дверь, зашарили в помещении библиотеки.

– Он! – обрадовался Витя.

shitik08.jpg (20243 bytes)shitik09.jpg (16358 bytes)

Раскинув руки, Павел неподвижно лежал на полу.

До боли в глазах вглядывались Бурмаков и Витя в экран, надеясь заметить хоть какие-нибудь признаки жизни на лице Павла, и не замечали их.

Если бы раньше кто-нибудь сказал Бурмакову, что он сможет более шести суток – сто пятьдесят часов – не спать, он не поверил бы. Даже тогда, летая на Луну, когда сам космос был ему в диковинку, он спал. А сейчас вот столько времени он на ногах, не принимая никаких искусственных возбудителей! Витя, тот вон смотрел-смотрел на экран телевизора и уснул. Да это и понятно: он еще очень юн, хоть и голова у него по-взрослому умная. Любые невзгоды в пятнадцать лет легче переносить, чем в сорок пять. А ему теперь не успокоиться уже, если с Павлом случилось что плохое. Ведь он командир. Должен все знать, все предвидеть. И как обидно, что не имеешь права на риск. Ты в ответе за корабль, судьбу экспедиции. И хотя друг, попавший в беду, за полметра от тебя, ты должен ждать и ждать...

Что случилось с Павлом? Могло просто оглушить. Скафандр на нем вроде целый, а в скафандре не страшны ни холод, ни повышенная радиация. Но могло произойти и что-нибудь похуже. И тогда...

Бурмаков отнял руки от лица. Зеленая стрелка индикаторов, указывающая скорость "Набата", дрожала рядом с нулевой отметкой. Бурмаков с сожалением посмотрел на осунувшееся в последние дни лицо Вити и тронул юношу за плечо:

– Вставай, Витя, мне надо выходить.

Витя виновато заморгал веками.

– Ничего, хорошо, что отдохнул. Мне больше поможешь. Я пойду один. Ну-ну, не обижайся. Корабль без людей нельзя оставлять. А вдруг что со мной случится. Кто спасет? Кто вернет "Набат" на Землю? Понял?

Захватив инструменты, металлический пластырь для заделки пробоины, Бурмаков направился в дезокамеру. Витя следил за ним по телеэкрану, и ему казалось, что Степан Васильевич слишком медлит. А тот тяжелыми шагами подошел к внешнему люку, открыл его. Вал лебедки завертелся сначала медленно, потом все быстрей и быстрей. Витя повернул телекамеру. Бурмаков был уже на корпусе и, согнувшись, подбирался к пробоине. С ловкостью профессионала-кровельщика академик стал заделывать обшивку корпуса корабля.

Наконец работа была закончена.

– Возвращаюсь, – сказал Бурмаков, – следи, Витя, за приборами.

Он успел уже вернуться, раздеться, а дверь в библиотеку все не открывалась.

– Надеть скафандр, – приказал командир. – Будем резать замки.

Зашипела тонкая огненная струйка кислорода, разрезая не открывающиеся запоры. Рискуя попасть под этот огненный нож, Бурмаков с силой надавил плечом на дверь.

Павел лежал в прежней позе. Бурмаков мельком отметил про себя, что в библиотеке повышенная радиация, и поэтому, видимо, автоматы не открывали дверь, и подхватил Павла на руки. Его перенесли в спальню, раздели. Травма была несерьезная, и через несколько дней Павлу разрешили вставать.

2

Кривая трассы "Набата" была проложена так, что по пути к Плутону космонавты должны были пройти на расстоянии около миллиона километров от воображаемой поверхности Юпитера. Павел попросил сделать "небольшой крюк" в сорок миллионов километров, чтобы побывать вблизи Сатурна, но Бурмаков воспротивился.

– Довольно с меня метеоритов, – объяснил он, – а у Сатурна мы рискуем попасть в такую кашу, что и не выберемся. Одно его кольцо, видимо, собрало их столько, сколько имеют все остальные планеты, вместе взятые.

– Степан Васильевич! – взмолился Павел. – Кольцо Сатурна – узенький ледяной диск, я уверен в этом. Там нам ничто не угрожает.

– Возможно, – мягко ответил Бурмаков, – но у нас задание. Разве на обратном пути...

Павлу пришлось согласиться с этим доводом.

"Набат" шел с удвоенным ускорением. Его скорость каждую секунду увеличивалась и вскоре достигла астрономической цифры – около миллиона километров в час. Впервые за время полета астронавты почувствовали, что такое продолжительная перегрузка. Было тяжело дышать, двигаться, хотелось спать. А вахты ежедневно становились интереснее.

Блестящий диск Юпитера, напоминавший вначале раскрашенную сервизную тарелку, не помещался уже в иллюминаторе. И чем больше он рос, тем больше изменялся. Аммиачная и метановая атмосфера гигантской планеты беспрерывно пульсировала, вспыхивала тусклым пламенем и затухала.

– Издали довольно безобидная и даже красивая планета, – посмотрев в телескоп, задумчиво сказал Бурмаков. – Боюсь, что мы слишком близко от нее идем.

– Миллион километров – это близко? – удивился Витя.

– Не забывай, что в объеме Юпитера помещается тысяча триста земных шаров. И хотя средняя плотность его равна 1,34, он имеет большую силу притяжения. Представь себе на мгновение, что человек в своем обычном костюме встал на поверхность Юпитера. Знаешь, что с таким храбрецом будет? Его сплющит, как блин. Вот каков Юпитер!

Опасения Бурмакова имели основание. Не прошло и двух дней после этого разговора, как скорость корабля вдруг стала снижаться. Двигатели работали словно на торможение. Еще через день приборы отметили отклонение от курса. Юпитер, как говорится, злился. Его щупальца-протуберанцы высовывались на десятки тысяч километров, будто силясь захватить корабль с дерзкими людьми, которые осмелились залететь в его владения. Не доставая, они свертывались, исчезали, оставляя после себя лишь сероватые облачка. Приборы-ловушки, которые беспрерывно анализировали состав окружающего космического вещества, стали улавливать ядовитые смеси, характерные для атмосферы Юпитера.

А потом космонавты отметили, что в пространстве стало теплее. Тепло излучал Юпитер. Оно исходило откуда-то из его, казалось, бездонных недр, в которых происходили, не утихая ни на мгновение, какие-то сложные ядерные процессы.

Чтобы преодолеть возрастающее притяжение Юпитера, пришлось пустить атомные двигатели на полную мощность. Положение постепенно стало улучшаться, стрелка, указывающая ускорение, сдвинулась с нуля. Астронавты вздохнули с облегчением, но вдруг случилось непредвиденное: прорвало пластырь, наложенный на дюзе, пробитой недавно загадочным взрывом. "Набат" сразу потерял скорость, стал трудноуправляемым и начал ложиться на орбиту-эллипсоид, которая со временем должна была окончиться где-то с другой стороны Юпитера, как раз в центре диска. Это за несколько секунд вычислили электронные машины.

– Сколько у нас осталось времени? – Бурмаков был удивительно спокоен, словно произошла обычная заминка.

Машины мгновенно сделали несложный расчет. Павел подал командиру перфорационную ленту, испещренную знаками.

– Ого! Целая неделя. Ну, скажем, шесть, даже пять дней. За это время мы должны отремонтировать или заменить дюзу. Тогда мы еще сможем поспорить с нашим сердитым богом. Докажем ему, что человек сильнее.

– В космосе, в условиях все возрастающей силы притяжения Юпитера и повышения окружающей температуры дюзу не заменишь, – печально улыбнулся Павел.

– Но другого выхода нет.

– Есть. Нужно снова наложить пластырь. На это понадобится меньше времени. Со всеми отключениями и очистками – сорок-пятьдесят часов. Ну, самое большое, шестьдесят.

– А что гарантирует от нового разрыва?

– У нас будет в запасе несколько суток, и мы сможем не включать отремонтированную дюзу на полную мощность.

Бурмаков согласился не сразу. Трижды задавал он работу счетным машинам, пока принял окончательное решение.

3
Из дневника Вити Осадчего

31 марта, по земному исчислению

А у нас перепутались все дни. Как-то не везет нам после Марса. Природа будто мстит, что мы заглянули в одну из ее самых сокровенных тайн. Мы, конечно, добьемся своего, не отступим. Но вижу, как это тяжело. Был ранен П.К. и напряженно работал С.В. И когда наконец можно было бы отдохнуть, – новая беда. Она легла на плечи С.В. и П.К., который – пусть не скрывает от нас – еще не поправился. Я стараюсь помогать чем мог, однако мне мало что поручают. Чудаки, придумывают разные причины, только бы мне было легче. Будто я и в самом деле маленький. А о себе не думают. Я сегодня нарочно просмотрел киноленты, сделанные незадолго до нашего вылета. И могу прямо сказать, что С.В. и П.К. выглядят на десять лет старше. А как они исхудали – просто кожа да кости. Которую ночь уже не спят, особенно С.В. Да что сделаешь. Положение наше очень опасное. Мы вряд ли вырвемся из объятий Юпитера. Мне об этом не говорят, утаивают, будто я сам не понимаю. Пусть думают, что я ничего не знаю, если им легче от этого.

Ремонтировать поврежденную дюзу невообразимо трудно. Все вокруг заражено радиоактивными частицами, которые излучает второй двигатель. Нас окружает хоть разреженная, но все равно отравленная атмосфера Юпитера. Наши костюмы, в которых мы выходили на Марс, сказал С.В., здесь непригодны. С.В. и П.К., когда выходят теперь на поверхность, одевают другие, специально сделанные для таких условий. Посмотрели бы вы на них в тех костюмах. Настоящие малоподвижные механические роботы. В скафандрах не только работать, повернуться неудобно, не говоря уже о том, какое усилие нужно, чтобы поднять, например, руку. Да, наши специальные скафандры, сделанные из свинцовых сплавов, наверно, очень тяжелые (я не надевал еще такой костюм). В местах соединений, соответствующих суставам человека, они так точно подогнаны, что одна часть будто прилипает к другой. Но и это еще было бы полбеды. В наших скафандрах необычайно жарко. Оказывается, правы были те, кто утверждал, что Юпитер – остывающее солнце.

П.К. и С.В. сделали уже три выхода на поверхность. Каждый раз они возвращаются обессиленные, молчаливые. Посидят неподвижно час, другой, перекусят и снова за работу.

Почему меня не берут с собой на поверхность? Я бы тоже работал. А так, оставаясь в одиночестве, не могу ни читать, ни смотреть кинофильмы. Все валится из рук.

Успеем ли? Неужели не вырвемся? Нет, быть такого не может. Я очень хочу жить, я боюсь сгореть или задохнуться газами. Неужели с нами умрет все, что мы узнали о космосе, о Марсе, о Юпитере? Как я хочу вернуться на Землю!

4 апреля

Как-то неловко читать прошлую запись. Разве остальным не было страшно? А они не раскисали, нашли в себе силы, чтобы работать даже тогда, когда вдруг показалось, что все это – напрасная трата сил. В расчеты, очевидно, вкралась ошибка, или мы не совсем точно знаем строение Юпитера. "Набат" неожиданно снова начал отклоняться в сторону от той кривой, которую рассчитали нам счетные машины. Я видел, как побледнел Павел Константинович, каким упрямым огнем загорелись его глаза, как нахмурился Степан Васильевич, когда я показал им карту нашего пути. Они не стали даже отдыхать, а сразу же вернулись в космос, полный метановой отравы. Они работали не покладая рук и победили! Вот это люди!

Дюза заработала тридцать шесть часов тому назад. Но все равно об отдыхе нечего было думать. Мы находились за полмиллиона километров от Юпитера, или от того, что называют Юпитером. Ибо, как утверждают приборы, там, кроме очень плотных газов, ничего нет. Однако и тех газов хватало, чтобы держать нас на крепкой цепи. Сутки работали дюзы на полную мощность, и за эти сутки мы сумели лишь повернуть нос корабля в сторону от Юпитера. Потом стали двигаться – сантиметрами, метрами. Дрожали от сильной вибрации даже перегородки. Но мы вырвались!

6 апреля

Опасность осталась позади. На экране телескопа злой Юпитер, как и десять дней назад, кажется всего-навсего забавным мохнатым клубком. Как хорошо, что от него нас отделяют уже миллионы километров. Это самое радостное, что я могу записать.

Но наши испытания на этом не кончились. Сегодня утром С.В. сказал:

– Горючего для ядерных двигателей осталось столько, что его хватит или вернуться отсюда домой, или долететь и сделать посадку на Плутоне. Остальное потеряно в борьбе с Юпитером. Что будем делать?

Как и в прошлый раз, решать должен был каждый самостоятельно, и решение принималось только единогласно. Я молчал, ибо понимал, что говорить можно только тогда, когда слова можешь подкрепить знаниями. Но мне очень хотелось, чтоб мои старшие товарищи нашли возможность лететь дальше.

– Топливо должны найти на Плутоне, – сказал П.К. – Будем искать и найдем, – повторил он. – Можно даже попробовать изготовить его искусственно. Неважно, если на это понадобится год-другой. У нас хватит запасов пищи и кислорода, и – я уверен, – терпения.

– Да-а, – проговорил Бурмаков и обратился ко мне: – А ты, Витя, что думаешь?

– Согласен с вами! – ответил я.

– Плут! – первый раз после Марса Бурмаков засмеялся весело, непринужденно. – Ох и плут. Значит, никого из нас не хочешь обидеть? Ну что ж, друзья, в таком случае летим дальше!

4

Суровый, немногословный, как каждый, на чью долю досталось немало трудностей, Бурмаков был тем не менее привлекательным человеком. Духовная сила командира вызывала у Павла и Вити желание быть похожими на него. И, наверно, потому замкнутость Бурмакова со временем передалась и им. Они редко говорили о своих переживаниях, не вспоминали о прошлом. Обоим казалось, что это будет неприятно Бурмакову, в личной жизни которого было, пожалуй, больше трагического, чем счастливого. Они берегли покой командира, не зная, какую боль причиняют ему этим. Занятый долгие годы наукой, он не умел говорить об интимном, хотя, как и каждый человек, нуждался в таких разговорах.

И сейчас Бурмаков все время заботился о Павле и Вите, беспокоился, когда не видел на их лицах улыбки, грустил, когда грустили они, готов был веселиться, если было весело им. Он был счастлив, когда удавалось выкроить от наблюдений несколько часов и всем вместе посидеть в библиотеке, посмотреть кинофильм, послушать записанный на пленку концерт, почитать.

После недавних напряженных дней, полных борьбы за жизнь корабля, космонавты теперь собирались чаще. Совместно пережитые трудности еще больше сблизили их, и в таких сборах была потребность у каждого. А может быть начала сказываться глубоко спрятанная тоска по Земле. Они летели вперед и думали о том времени, когда возвратятся домой. Как скоро это произойдет?

В тот вечер они, как обычно, сидели в библиотеке, слушали концерт. И видно, в этот момент не одному Вите вспомнилась Родина. Но только он не выдержал и сказал, вздохнув:

– Как там наша Земля?

Ничего не ответив, Бурмаков выключил проектор, соединил экран с телевизором. На экране появилось изображение той части неба, где находилась Земля. Маленькая голубая звездочка, к которой стремились их мысли, сейчас ничем не отличалась от других звезд. Люди молча смотрели на экран, и каждый за этой далекой блестящей звездочкой видел что-то свое, заветное, незабываемое.

Витя почувствовал себя виноватым, что своим вопросом испортил товарищам настроение, и попросил:

– Интересно, а каков он, Плутон?

Бурмаков щелкнул кнопками переключателя. Экран засветился новым уголком Вселенной. Неяркий, небольшой Плутон показался из дальней звездной россыпи.

– Он почти с нами рядом, – сказал Бурмаков.

– Неужели он новый в Солнечной системе? – спросил Витя, радуясь, что Павел и Бурмаков вдруг оживились.

– Об этом тебе Павел Константинович лучше расскажет, а я не очень разбираюсь в астрономических тайнах.

– Степан Васильевич, – ответил Павел, – мы ведь по вашим учебникам учились, ничего особенного я не смогу сказать. Но раз так, то слушайте. Я начну издалека. В конце прошлого столетия самой далекой, последней планетой в Солнечной системе считался Нептун. Однако уже тогда астрономы заметили, что теоретическая орбита его не соответствует действительной. Это могло означать лишь одно: на движение Нептуна воздействует какая-то другая, неизвестная и еще более далекая планета. К тому времени математики уже умели, зная орбиту и массу планеты, определить силу воздействия, которую она может оказывать на соседние. В этом же случае нужно было решить задачу с обратным условием. И когда она была математически решена, в 1878 году астрономы начали поиски.

Но шли годы, – Павел перевел телескоп на Нептун, – а эта планета по-прежнему оставалась крайней из известных человеку планет Солнечной системы. Только в 1930 году на фотоснимках участка неба, задолго до этого определенного математиками, была замечена неизвестная звездочка. А вскоре подтвердилось, что это и есть новая планета, за которой астрономы охотились столько лет. Ее назвали Плутон – по традиции дали имя мифического греческого бога. Более половины века прошло с тех пор, а люди очень мало знают об этой планете, к которой мы сейчас приближаемся. В 1950 году было произведено измерение диаметра Плутона. Он составляет 0,46 земного, или 5870 километров. Таким образом, Плутон – небольшая планета: немногим больше Меркурия и меньше Марса.

Тем более странно, что, согласно вычислениям, его масса равна земной. Это значит, что средняя плотность Плутона очень высокая – около 50 граммов на кубический сантиметр, а это в шесть раз больше, чем у железа.

Правда, наши сведения о Плутоне довольно приблизительные. – Павел помолчал, внимательно вглядываясь в экран телескопа, на котором снова поблескивал Плутон. – Мы знаем, что он находится от Солнца на расстоянии, равном в среднем сорока астрономическим единицам, или шести миллиардам километров. Это самая крайняя, последняя орбита планет Солнечной системы. Дальше уже, по-видимому, начинаются владения других миров. Блеск Плутона не постоянен. Иногда он кажется ярче, иногда тусклее. Это обычно бывает у планет, вращающихся вокруг своей оси, как и Земля, например. Значит, на Плутоне есть и день и ночь, в зависимости от того, какой стороной он повернут к Солнцу, которое и для него является единственным светилом. Сутки на Плутоне по своей продолжительности равны 6 земным, 9 часам, 21 минуте и 30 секундам. Это так называемые объективные данные. Анализ их, да и некоторые другие наблюдения позволяют полагать, что Плутон не похож на остальные большие планеты Солнечной системы.

– А какие это еще наблюдения? – поинтересовался Витя.

– Прости, я забыл их назвать, – ответил Павел. – Во-первых, плоскость его орбиты наклонена к плоскостям орбит других планет под большим углом – 17 градусов, чего нет ни у одной другой планеты Солнечной системы. Во-вторых, сутки на больших планетах равны 10-15 часам, а на Плутоне, как я говорил уже, они во много раз больше.

Павел передохнул и попросил:

– А теперь позвольте мне немножко пофантазировать, Первое, что мы сделаем, опустившись на Плутон, – это посмотрим на его небо. Оно должно выглядеть однообразной черной бездной, усеянной звездами. Созвездия там такие же, как и те, что мы видим с, Земли, Солнце кажется яркой звездой. Оно дает Плутону тепла в две с половиной тысячи раз меньше, чем Земле, и тем не менее освещает его поверхность в двести раз ярче, чем Землю полная Луна. Без телескопа мы увидим оттуда только очень яркий Нептун, а также Сатурн, Уран и, возможно, Юпитер. Атмосферы на Плутоне, видимо, нет, во всяком случае, если и есть, то она должна быть очень и очень разреженной, ничем, пожалуй, не отличаясь от обычной космической среды. Наши выводы о массе Нептуна могут быть опровергнуты лишь одним – существованием дальше его еще одной планеты. Тогда масса его будет нормальной, присущей другим планетам Солнечной системы. Но пока ее не нашли. И остановимся на имеющихся данных. Итак, Плутон имеет большую массу. Нам очень трудно будет передвигаться по его поверхности.

– Ну и картину вы нарисовали, Павел Константинович, – улыбнулся Бурмаков. – Так и назад захочется повернуть.

– Да, – вздохнул Витя, – очень грустно. Одна надежда, что мы снова, как и в отношении Марса, ошибаемся.

В библиотеке "Набата" было тепло, по-домашнему уютно. И только зеленоватый экран, к которому Бурмаков подключил электронный телескоп, напоминал о бесконечной бездне, поглотившей маленький корабль.

5

Прошло несколько месяцев. Жизнь людей в корабле текла размеренно, без приключений и происшествий. Космос словно смилостивился над людьми и признал за ними право после суровых испытаний углубиться в его недра. Наконец пришло время начать торможение. Автоматы работали точно. Бурмаков и Павел почти вовсе не контролировали их и сами часами не отрывались от телескопа. Но не Плутон был объектом их наблюдений. Они в окулярах телескопа, а Витя на картах главной счетной машины искали заплутоновую планету. Не верилось, не хотелось верить, что ее нет. Она должна была быть. Иначе...

– Иначе посадка на Плутоне будет очень затруднительной. "Набат" или разобьется, или, если мы сумеем нейтрализовать притяжение во время посадки, оно доставит немало хлопот, когда мы захотим вырваться из его плена.

– Но тогда, Степан Васильевич, – Павел взволнованно закрутил ручку, нацеливая телескоп на Плутон, – напрашивается невероятная мысль...

– Я верю тому памятнику, – поднял голову Бурмаков, – Плутон чужой в нашей Солнечной системе.

Слово было сказано. Вывод напрашивался давно, но ни Павел, ни Бурмаков не решились его раньше сделать. Витя недоуменно смотрел на ученых.

– Да, Витя, скорее всего чужой, – объяснил ему Бурмаков.

– С другого мира?!

– Возможно.

– Расскажите более подробно, Степан Васильевич, – попросил Витя.

– Боюсь. Боюсь разочароваться. Помнишь, в начале нашего путешествия я утверждал, что Марс населен умными существами. А мы их не нашли.

– Но мы и сейчас не уверены, что их нет, – сказал Павел. – Мы видели следы.

– Я хотел бы увидеть не следы...

– Значит, вы думаете, что на Плутоне существует жизнь? – по-своему понял Витя Бурмакова.

– Что может существовать на мертвой планете в мертвом пространстве? – грустно ответил тот. – Будет удачей, если мы хотя бы убедимся в правильности нашей догадки.

– А вдруг? – загорелся Павел. – Что бы вы ни доказывали, а я хочу верить. Вы говорите, что Плутон чужой для нас. Так вот. Люди далекой Галактики решили отправиться в путешествие. Их наука была такой совершенной, что им не нужно было строить космические ракеты. Они направились во Вселенную на своей планете и, таким образом, попали в Солнечную систему.

– Чем вы объясните, что они остановились так далеко от нас? – Гипотеза-шутка чем-то захватила Бурмакова. Не ожидая, что скажет Павел, он ответил сам на свой вопрос: – Обитатели Плутона живут в ином измерении времени. То, что нам представляется столетием, у них – секунды или минуты. Потому им совсем не надоело жить в провинциальной области Солнечной системы. Они пока присматриваются к нам.

– А какой у них общественный строй, Павел Константинович? – спросил вдруг Витя.

– Не знаю. Но если они достигли такого высокого уровня развития техники, то, наверное, и живут в очень высокоорганизованном обществе.

– Я думаю, у них – коммунизм! – безапелляционно сказал Витя. – Как у нас. Только построенный давно, и по соседству нет империалистов. Вот здорово! Правда, Степан Васильевич?

– Мечтатели! А вдруг Плутон – это осколок Фаэтона, и поэтому его не было на памятнике? – покачал головой Бурмаков. Мечты молодежи взволновали его. Но ему не хотелось, чтобы товарищи это заметили. Он всю жизнь учил себя признавать только те мечты, которые вытекают из определенных научных выводов.

Долго в эту ночь лежал он без сна, прислушиваясь к ровному дыханию Вити, спящего рядом. Третья кровать была пустой: Павел нес вахту. Витя с Павлом сегодня растревожили его мысли, и Бурмакову впервые захотелось пофантазировать просто так, не вдаваясь в науку.

Встретить человека другой цивилизации... Он этому посвятил свою жизнь. Неужели надежда так и останется надеждой, неужели это сделает не он, неужели открыть населенные планеты суждено кому-то иному? Обидно. Но ведь он и так много сделал, чего же ему еще не хватает? Встречи? Но нельзя же, чтобы все доставалось одному. Ему нечего сетовать на судьбу. А та встреча на Марсе? Памятник, который он увидел, – это же свидетельство Разума, чужого, неземного, однако близкого человеку. Как он не подумал об этом раньше? Возможно, он стоял у истоков встречи с теми, кто оставил свои непонятные следы не только на Марсе, а и на Земле?

Мысли шли дальше. Он видел чудесную планету, залитую ярким солнечным светом, прекрасные города с широкими улицами и многоэтажными дорогами, полными машин, большие зеленые леса, населенные разными зверями, птицами. А над всем этим царил человек – похожий и не похожий на земного: сильный, волевой, умный. Он подчинял себе силы природы, он проник в космос. Его посланцы оставили после себя макет Галактики на Марсе, Баальбекскую веранду на Земле...

Нет, в таком состоянии Бурмаков уснуть не мог. Он встал, поправил одеяло на Витиной кровати и включил телескоп.

В телескопе пепельным светом светилась серая масса Плутона. И Бурмаков вдруг почувствовал, что ему хочется поверить в шутку Вити и Павла.

6

"Набат" лег в дрейф на орбите искусственного спутника Плутона. Позади остались миллиарды километров, трудные испытания, перегрузки, связанные с разгоном и торможением корабля. Перед решающим штурмом планеты экипаж получил небольшую передышку. Утомленные долгой дорогой, люди наслаждались невесомостью, на время забыв, что они находятся почти у цели своего многомесячного путешествия.

Первую вахту вблизи Плутона Бурмаков взял на себя. Ни Павел, ни Витя не протестовали. Космос за это время потерял для них новизну и необычность, и то, что рядом чужая и загадочная планета, вдруг стало само собой разумеющимся и не вызывающим острого интереса. Они не льнули к окулярам телескопа, к иллюминаторам, не обменивались мыслями и догадками, как это было вблизи Марса. Они подчинились решению командира и спокойно ушли спать.

Странной была эта планета. Шесть ее радиусов отделяли пока людей от нее, но казалось, что она уже держит их подле себя невидимыми и крепкими узами. Время от времени "Набат" вздрагивал, на какую-то долю секунды напрягался, словно раздумывая, продолжить свой бег или свернуть к мрачной черной поверхности шара, затмившего собою половину неба, потом снова мчался дальше.

Что-то похожее было, когда пролетали Юпитер. Там тоже все время чувствовалось могучее притяжение бурлящего гиганта. Но там оно было постоянным. А здесь?..

Бурмаков вспомнил, как плавно и легко кружил корабль вокруг Марса, и вздохнул. Как не похожи они – Марс и Плутон. Один – светлый, солнечный, радужный, кажущийся сейчас даже родным. Другой – угрюмый, отчего-то злящийся, и поэтому непонятный, тревожащий.

А высаживаться придется. Просто невозможно не побывать на Плутоне, предполагая его тайну. И, кроме того, без достаточных запасов горючего для обратного пути не хватит, пожалуй, и жизни, разве что Витя при благополучном исходе вернется древним стариком. Нет, об этом и думать нельзя. Он, Бурмаков, обязан найти дорогу назад, оправдать перед людьми, своей страной те надежды, которые возлагались на их экспедицию.

Досадуя на себя за эту минуту слабости и сомнений, Бурмаков добрался к креслу перед главным пультом, пристегнулся покрепче, скользнул взглядом по приборам. Разноцветные огоньки-сигнализаторы светились успокаивающе спокойно. На них не оказало воздействия ни расстояние, измеренное траекторией в сотню астрономических единиц, ни время.

Они также уверенно сообщали о курсе, температуре, уровне радиации и о многом-многом другом, что определяло положение и условия людей в космическом пространстве. Математическая уверенность умных приборов всегда словно прибавляла спокойствия самому Бурмакову.

На экране – над пультом – маленький кораблик описывал дугу над еле светящейся полусферой. Он не изменил своего направления и тогда, когда Бурмаков вдруг почувствовал, что многослойный мощный корпус "Набата" снова на мгновение напрягся. Степан Васильевич успел заметить, что стрелка, показывающая высоту относительно Плутона, дрогнула и потом опять замерла.

Вокруг планеты была обычная космическая среда, практически пустая. На пути корабля в это время приборы не отмечали никаких преград. Так отчего возникало это необычное в поведении "Набата"?

Бурмаков долго разглядывал в телескоп поверхность планеты. Но даже сильно увеличенные детали ее терялись в вечных сумерках, царивших вокруг. Солнечный свет приходил сюда ослабленным огромным мертвым пространством.

Так что же все-таки влияло на ход корабля? Степан Васильевич включил мощный локатор. Его лучи, отразившись от Плутона, рассыпались по зеленоватому экрану бесчисленными мерцающими искорками, так и не объяснив ничего Бурмакову.

Тем временем счетные машины начали выдавать первые результаты исследования планеты и ее среды. Снимки в инфракрасном свете рассказали о больших скалистых массивах, занимавших две трети площади. Анализаторы не обнаружили магнитного поля, а следовательно, и поясов радиации вокруг планеты. Лишь возле поверхности планеты сигналы радиозондов встречали какое-то препятствие и возвращались неузнаваемо искаженными.

Не в этом ли крылась причина неудач локаторной разведки? Бурмаков начал сравнивать данные, полученные двумя анализаторами, и неожиданно поймал себя на том, что не помнит, показания каких приборов он взял. Что-то настойчиво уводило мысль в сторону, беспокоило, будто упущено нечто важное. Бурмаков потер лоб и вздрогнул вместе со вздрогнувшим кораблем. Идея, еще неопределенная, но уже существующая, все более властно захватывала его. Прищурившись, он секунду смотрел на неподвижную стрелку высотометра и решительно нажал кнопку счетной машины, контролировавшей курс корабля. На выползшей голубой ленте график пути напоминал частокол, в который через определенные промежутки кто-то вбил более высокие колья.

Бурмаков составил задание запасной счетной машине, а сам взял чистый лист бумаги и стал чертить на нем два полушария, нанося на них параллели и меридианы. Получив из машины результаты вычислений, он расставил на полушариях точки. Карты стали напоминать сети с крупными ячейками, только многих ячеек почему-то не было. Еще один расчет машины, и Бурмаков определил, что ячеек нет на тех местах планеты, над которыми "Набат" еще не пролетал.

Бурмаков включил ручное управление. Корабль плавно изменил курс, Бурмаков, не отрываясь, следил за стрелкой высотометра.

– Степан Васильевич, – обеспокоенный Павел вошел в рубку. – Мы уходим?

Стрелка шевельнулась и замерла.

– Тише! – шепнул Бурмаков, словно голос мог повлиять на те неизвестные силы, тронувшие в этот миг своими щупальцами корабль.

Павел молча взял со стола графики и вопросительно взглянул на командира. Вместо ответа Бурмаков обвел красным карандашом на карте места предполагаемых ячеек и снова изменил курс. Прежнее явление повторялось: над ожидаемой ячейкой корабль вздрогнул.

– Понятно? – наконец спросил Бурмаков.

– Ничегошеньки! – признался Павел.

– И мне тоже, – рассмеялся вслух Бурмаков, поглядывая на товарища довольными блестящими глазами. – Придется задать работку приборам. Они умные, пускай разгадывают.

Однако минуло несколько часов, а приборы так и не сообщили ничего нового. В определенных, заранее известных местах корабль встряхивало, и это было все, о чем узнали пока люди.

– Сказал бы, что воздушные ямы, так ведь ничего плотного вокруг нас нет, обычная космическая среда, – говорил Павел, в который раз просматривая показания счетных и аналитических машин.

– Павел Константинович! – Бурмаков отодвинул карту плутоновых полушарий, потер правый висок, что означало у него крайнее волнение. – Все известные нам силы воздействия мы можем определить и вычислить. Но это нечто новое. Наши самые совершенные установки только фиксируют его существование и не могут уловить сущность. Так, может быть, это...

– Гравитация?! – вскочил Павел.

– Именно. Направленная гравитация. Невидимый, нацеленный луч гравитонов, – волнуясь, ответил Бурмаков. – Я предвижу множество ваших вопросов. Но говорю заранее: я знаю не больше вашего. Предполагаю и только.

– А знаете, Степан Васильевич, – задумчиво раскладывая перфокарты счетных машин, сказал Павел, – источники этих лучей расположены столь правильно, что нам и не верится в их естественное происхождение.

– Пожалуй, пожалуй, – рассеянно согласился Бурмаков, занятый какой-то своей мыслью.

Павел ожидающе уставился на него. За рассеянностью Бурмакова всегда крылся неожиданный вывод. Степан Васильевич перехватил его вопрошающий взгляд, усмехнулся и нерешительно заметил:

– Маяки? Для космических кораблей?

– Ловушки? Для непрошеных гостей? – подхватил Павел.

– Такие слабые?

– Кто знает, сколько времени они излучают свою силовую энергию в пространство, – отстаивал свою точку зрения Павел. – Может, создавших ловушки и нет уже давно в живых. Осталось лишь творение их разума – источники искусственных гравиполей, направляемые автоматами по раз и навсегда заданной программе.

– Согласен даже на вашу догадку, – сказал Бурмаков, – хоть она снова оставляет мне только следы, а не самих разумных существ. Неужели мы их не встретим?

Не ожидая ответа на свой вопрос, Степан Васильевич включил экран телескопа, нацеленного на одно из мест, излучающее неведомую энергию. Изображение было серым, невыразительным. Неясно мелькали какие-то тени, напоминавшие перистые облака, сквозь которые просвечивается черное ночное небо.

– Ничего мы отсюда не узнаем, – в голосе Бурмакова звучала горечь. – Лишь побывав на месте, можно определить, насколько мы правы в своих предположениях.

– Есть еще один способ испробовать, – нерешительно предложил Павел. Он знал, что Бурмаков очень не любил, как это ни странно для умудренного опытом космонавта, риска. А то, что Павел собирался сейчас предложить, было именно риском.

– Затормозить в зоне действия луча? – Бурмаков догадался сам о замысле Павла. – Но мы же не можем измерить силу его. Вдруг ее достаточно, чтобы уже не выпустить корабль из своих цепких объятий.

– Ага, поверили в мои ловушки, – Павел поспешил перевести все в шутку.

– Поверил – не поверил, а мне очень не хочется сажать корабль в неизвестность. Как хорошо было на Марсе!

Павел промолчал, понимая тревогу командира. Больше к этому разговору не возвращались.

Виток за витком наматывал "Набат" вокруг Плутона. Казалось, что уже на нем не осталось ни одной точки, над которой не пролетал корабль. А Бурмаков все медлил, выжидал, надеясь хоть частично приподнять завесу, окружающую эту таинственную планету. Но наконец и его терпению пришел конец. Собрав экипаж, Бурмаков отдал приказ:

– Располагайтесь по аварийным местам. Будем садиться.

7

– Все! – Бурмаков выпустил из рук штурвал и разжал побелевшие от напряжения пальцы.

Надрывистый гул ядерных двигателей, проникавший даже сквозь многослойную обшивку корабельного корпуса, снабженного звукоизоляцией, утих, оставив в ушах непрерывный звон.

– Плутон у наших ног! – шутливо напыщенным тоном доложил Бурмаков.

Витя поднялся, чтобы первому побежать к выходу. Но сделал один шаг и, будто наткнувшись на невидимое препятствие, споткнулся. Павел едва успел подхватить его. Мальчик растерянно посмотрел себе под ноги.

– Гостеприимный Плутон, – продолжал тем же тоном Бурмаков, – хочет напомнить людям, что они забыли о притяжении. Как докладывают приборы, оно здесь почти в два раза больше, чем на нашей родной планете. А если учесть, что мы за последнее время малость поотвыкли, чтобы нас ограничивали силы гравитации, то на первых порах придется трудно. Однако не огорчайтесь. Мы скоро привыкнем к своему новому весу, наши мускулы окрепнут, и будем бегать не хуже, чем на Земле.

Сутулясь, однако двигаясь без заметных усилий, Бурмаков подошел к иллюминатору. "Набат" опустился на небольшую площадку, расположенную среди скал. Они громоздились слева, справа, спереди, сзади, уходя за близкий горизонт. К командиру, тяжело дыша, подошли Павел и Витя, взглянули на открывшийся пейзаж чужой планеты.

– Ого, – сжал губы Павел, – вездеход можно было оставить на Марсе или переплавить в дюзах.

– Есть ракета, – подсказал Витя.

– И нет топлива, – окончил Бурмаков.

– Совсем? – удивился Витя, поглядывая то на Павла, то на Бурмакова. – А как же мы?

Павел отвернулся к пульту, словно вдруг заинтересовался показаниями манометра внутреннего давления...

– Осталось мало. Только на наши внутренние нужды – отопление, освещение, приготовление пищи, регенерацию воздуха, воды... – Он нажал клавиши счетной машины и показал карту-ответ. – Его нам хватит на полгода.

– Планета с такой плотной материей даст нам топливо значительно раньше, – сказал Павел.

– И тогда мы найдем место, где понадобится вездеход! – Бурмаков сказал это серьезно, уверенно, и эта уверенность подбодрила остальных.

Витя спросил:

– Когда мы сможем выйти?

– Думаю, через час, не раньше. Нужно сделать анализы. Да, Степан Васильевич? – обратился Павел к Бурмакову.

– Выйдем, если условия будут благоприятные, – подтвердил Бурмаков. – Но уже сейчас мы можем с полной уверенностью сказать, что четвертая из внешних планет не похожа на своих сестер. Если те состоят главным образом из газов, то Плутон, как и планеты "земной группы", образовался, видимо, из каменистого, плотного вещества.

Приборы ничего опасного не показывали. Вокруг корабля было безвоздушное пространство с обычным космическим количеством радиоактивных частиц, от воздействия которых людей надежно могли защитить скафандры. А страшный холод – минус двести двадцать градусов – был им не новостью. С ним они уже встречались раньше.

Как средневековые рыцари в кольчугах и латах, они направились к выходу. Бурмаков толкнул дверцу люка. Она вздрогнула, но не поддалась. Бурмаков нажал плечом, краснея от усилия. Крышка вдруг отскочила, открывая выход. Бурмаков чуть не полетел в люк. Посмотрев вниз, сообщил:

– Метра четыре до поверхности. Будьте осторожны.

– Степан Васильевич, – сказал Павел, – здесь первый пойду я.

– Хорошо. Пойдем вместе. Витя останется возле корабля. Не морщись, Витя. Можешь многое увидеть и здесь, только далеко не уходи. Мы еще не знаем, что нас ждет на этой планете.

– Значит, верите в наши фантазии хоть немножко? – оживился Витя.

– Сейчас уже нет. Но тебе больше, чем нам, нужно привыкнуть к удвоенному весу.

Витя послушался и молча следил, как, с трудом отрывая ноги, шаркая и пыля, Бурмаков и Павел уходили от корабля все дальше и дальше. Вскоре они скрылись за выступом скалы.

shitik10.jpg (48763 bytes)

Прожектор медленно и методично описывал желтые круги вокруг "Набата". Обломки скал вспыхивали искорками.

Витя набрал под ногами мелкого песка. Песок был серый, твердый. Витя поднес его к микрофону и потер в ладонях. Хруста не было. Безвоздушное пространство звуковых волн не распространяло.

Впервые Витя был один, и не в корабле, где прочные стены и надежные умные машины, а на чужой планете, окруженный густым мраком, который неизвестно что таил. Фантастические скалы, неясно очерченные даже на более светлой, солнечной стороне, казались таинственными, населенными неизвестными существами, страшными и сильными. Витя с опаской посматривал на них, долго не решаясь отойти от корабля. Наконец любопытство взяло верх над страхом. Оглянувшись еще раз на корабль, он медленно поплелся к ближайшей горе. Собственное тело казалось тяжелым. Он быстро устал, было трудно дышать. Тогда Витя присел на камень, вытянул ноги. Но неизвестная сила давила на плечи, на сердце, сжимала легкие. Витя увеличил подачу кислорода, осмотрелся. Выхватывая из тьмы одну картину за другой, приближался луч прожектора. Когда он оказался рядом, Витя скомандовал: "Стоп!" Луч рванулся и остановился.

Камень, на котором сидел Витя, был круглый, будто полевой валун, и пористый, как известняк. Такой же вид имели и скалы. Витя понял, что поры проделали космические частицы и метеориты. Он вспомнил рассказы Бурмакова о Луне, которая тоже не была окутана атмосферой, и потому даже мельчайшие космические тела достигали ее поверхности, постепенно разрушая и превращая верхний слой в пыль.

Витя взглянул на небо. Белые, голубые, желтые, зеленые, красные звезды висели неподвижно. Откуда-то оттуда, из глубин Галактик, соревнуясь в быстроте и силе, огромным веером разлетаются мириады частиц. Ежедневно бесчисленное множество их встречает на своем пути Плутон. Они обрушиваются на эти камни и скалы со всей силой инерции, накопившейся в них на протяжении миллионов лет блуждания в космосе, ломают все, что попадается на пути, и, обессиленные, гибнут. А на каком-нибудь камне остается вот такая маленькая щербинка. Витя даже ковырнул ее геологическим молотком. Молоток отскочил, не оставив на камне и царапинки. Юноша с уважением погладил твердый бок валуна.

В скалах замелькали лучи фонариков. Витя поспешил назад, чтобы встретить Бурмакова и Павла у корабля. Они подошли, сгорбленные под тяжестью заплечных мешков, молчаливые, усталые. Даже в дезинфекционной камере, освободившись от неуклюжих скафандров, они молчали. Неохотно поев, они легли отдыхать под антигравитационные колпаки, которых не использовали с момента старта с Земли.

Силы к людям вернулись довольно быстро: под колпаками они не чувствовали притяжения Плутона. Бурмаков и Павел снова приступили к работе. Времени нельзя было терять. На экранах осциллографов автоматических лабораторий замелькали электронные лучи, вычерчивая разноцветные кривые. Минеральные соединения, образцы которых Бурмаков и Павел принесли с собой, оказались похожими на земные. Однако их молекулы были более сложными, неизвестными на Земле. Потому даже автоматы, которые, казалось, знали все, не смогли дать ответ, можно ли создать такое молекулярное соединение в земных условиях.

– Вот вам первая загадка, – Бурмаков недоверчиво вертел в руках записанные показания осциллографов.

– С одной стороны – утверждение единства материи, с другой – невозможность объяснить ее происхождение, – окончил его мысль Павел.

– Туманно, Павел Константинович, – улыбнулся Бурмаков. – Так Витя ничего не поймет. Видите, в чем дело. Эти минералы образовались не в пределах Солнечной системы, иначе мы могли бы синтезировать их. Значит, они имеют иное происхождение, космическое. Но молекулы их состоят из атомов, таких же, как и те, что содержатся в элементах, характерных для Солнечной системы. Значит, и у нас, и на планетах других звездных систем есть вещества, в основе которых лежит одна и та же материя.

– И вы говорите об этом так спокойно! – От волнения Витя даже замахал руками.

– Единство материи – давно известная вещь!

– Да нет, Степан Васильевич, я не о материи. Выходит, Плутон действительно залетный?

– Я в этом не уверен настолько, чтоб утверждать категорически. Могло случиться, что здесь были какие-то своеобразные условия в то время, когда происходило образование планеты. Благодаря им появились неизвестные нам раньше молекулярные соединения. Так, Павел Константинович?

– Согласен с вами, Степан Васильевич. У нас нет особых оснований считать Плутон залетным чужаком, – ответил Павел.

8

Плутонова ночь сменилась днем. Но вокруг по-прежнему было мрачно.

Люди обследовали планету. Они преодолели уже горный хребет и вышли к широкой долине. Покров ее был мягче. Долина вела куда-то далеко, на сотни километров, как свидетельствовали инфракрасные локаторы. В самый раз было использовать вездеход. Павел дважды говорил Бурмакову, что неплохо было бы облегчить себе передвижение. Но тот делал вид, что не понимает его. Топлива, а значит и жизни, на корабле оставалось уже только на пять месяцев – 150 земных, или около 24 местных суток. И он не решался сократить этот и без того короткий срок, так как не знал, принесет ли поездка на вездеходе пользу. Прежде чем отправиться в путешествие, нужно было решить топливную проблему.

Павлу казалась странной такая рассудительность. Его все чаще одолевало нетерпение, он не мог спокойно стоять на пороге тайны и ждать неизвестно чего. Он не очень заботился о горючем, будучи уверенным, что обязательно найдет его под ногами, если пойдет в долину.

Бурмаков был старше, опытнее, выдержаннее. Даже, если бы оставались считанные минуты жизни, он вряд ли решился бы на какой-нибудь опрометчивый поступок. Он искал бы выхода и боролся бы за жизнь до самого конца. Но ему с каждым днем все труднее было выдерживать Павлов нажим.

Однажды, когда Павел был особенно настойчив, Бурмаков внимательно выслушал его и неожиданно обратился к Вите:

– Ты помнишь, что такое Плутон в мифах древних греков?

– Плутон – брат Зевса, бог подземного царства, владелец...

– О том, что Плутон владел душами мертвых, – остановил его Бурмаков, – говорить пока не будем, рановато. А вы, Павел Константинович, обратите внимание на такое его качество: "Бог подземного царства". Так давайте попробуем заглянуть в это царство. На Земле тоже полезные человеку материалы редко лежат под ногами. А мы все на поверхности ищем. Ну, а если здесь не повезет, пойдем в долину.

Люди, владеющие самой совершенной техникой разведки недр, с первых шагов почувствовали себя безоружными. Приборы не реагировали на здешние ископаемые.

– Вот и хорошо – не будем таскать их с собой. – Павел сгреб в кучу магнитные, электрические и радиоактивные искатели, сложил их снова в мешок.

– Зачем обижать умные приборы? Они нам послужат еще. Это сейчас они бессильные, ибо нас окружают металлы и минералы, не похожие на земные. А если мы найдем элементы в чистом виде? Тогда без их помощи нам никак не обойтись.

Но шли дни. Были сдвинуты большие скалы, пробиты штольни, и ничего, что могло бы пригодиться, космонавты не находили. Казалось, что природа пожалела для Плутона разнообразия, создав его только из кремния и его соединений.

Пришел день, когда Павел осторожно сказал Бурмакову:

– Нам пора разделиться. Я пойду в долину. Один. Возьму с собой побольше кислорода, пищевых концентратов и пойду. Часов на двести.

Бурмаков кратко ответил:

– Завтра.

На следующий день Павел ушел. А Бурмаков и Витя не прекращали работы. Степан Васильевич не верил, что поход Павла поможет им решить главную задачу – найти топливо, и торопился. После взрыва, расколовшего на две половины высокую гору, Бурмаков склонился над приборами. Стрелки магнитных измерителей дрожали на нуле, счетчики отмечали только радиацию, созданную взрывом и космическими частицами. Ничего нового.

– Попробую пронести приборы вдоль разреза, – сказал Вите Бурмаков. – Пойду один. Зачем обоим терять силы.

Витя, чтобы хоть чем заняться, стал вертеть лимбу инфракрасного локатора.

Преломленное отражение хаотически разбросанных горных пород медленно плыло по экрану. Оно было похоже на морские волны, которые разъяренно бросаются друг на друга. Витя подкрутил тумблер настройки. Что-то черное, похожее на лодку мелькнуло среди серых волн. Но что это? Видимо, просто какая-то скала оказалась на пути локаторного луча. Ведь судно может быть только в настоящем море...

– Гм!

Витя обернулся и замер от удивления. Бурмаков, неслышно подошедший к нему, внимательно всматривался в экран. Вот его рука потянулась к шкале. Экран перестал дрожать, черное пятно, похожее на контур лодки, застыло и стало увеличиваться, выплывая на передний план.

– Это какая-то скала, – попробовал объяснить Витя.

– Не думаю. Идем посмотрим. Тут недалеко.

Они направились к горе.

У ее подножья зиял вход в пещеру.

9

Это был поход в неизвестное, без определенного маршрута. Павел мог пойти влево, мог повернуть направо. Только лишь потому, что Бурмаков и Витя были в горах, он выбрал равнину, которая, как показывали инфракрасные локаторы, простиралась к югу от него километров на триста.

Идти было легче, чем в первые дни. Павел натренировался уже ходить в условиях Плутона, да и дорога на этот раз была ровная. Сначала он то и дело давал о себе знать по радио. Затем помехи начали перебивать сигналы, а вскоре и совсем стали глушить. Связь прервалась. Павел еще раз проверил направление, отметил место, где остался корабль, и выключил фонарь. Нужно было экономить электроэнергию.

Устав, он принимал по трубкам жидкую пищу и ложился отдыхать прямо на дороге. Сначала это ему даже нравилось. Но он шел, шел, вокруг ничто не менялось, ничто не обещало близкой находки – топлива или чего-либо другого, ради чего стоило отправляться в это путешествие. Он забывал, что находится на Плутоне. Он злился и на длинную, запорошенную пылью дорогу, и на яркие звезды, которые, не мигая, следили за ним сверху, и на серый мрак, не рассеивающийся ни на минуту. Павел понимал, что это от усталости и одиночества, и боялся, что долго так не выдержит.

Когда-то он легко перенес испытания в сурдокамере. Там одиночество не угнетало так сильно. Даже в минуты тоски подсознательно чувствовалось, что рядом, за толстыми защитными стенами, родная обстановка, друзья. Здесь же он был совсем один, и это была уже не тренировка, и никто не мог прийти на помощь. Но он не мог отступить, вернуться, ничего не сделав полезного для товарищей. Ему это не приходило даже в голову, хотя временами отчаяние захлестывало сердце. Он шел. Упрямо. Вперед.

На что Павел надеялся? Почему выбрал именно это направление? Если бы его спросили об этом, он ответил бы: "Просто так". Но он соврал бы прежде всего самому себе. Где-то в глубине души таилась уверенность, что именно на этой планете, чужой в Солнечной системе, должна была быть когда-то жизнь. Напрасно остатки ее искать в горах, где Бурмаков и Витя взрывают скалы. Жители Плутона, если они были, находились только на равнинах. Почему? Законы единства жизни. Вещество Плутона создано из элементов, которые подчиняются законам периодической системы Менделеева. Живые существа, отличаясь от человека многими внешними и внутренними качествами, обязательно были похожи на него в главном – в развитии ума. А человек всегда стремился в долины, где жизнь была легче, более удобна.

Эта мысль имела непрочное основание – она была в определенной мере правильной только для органических форм жизни. Но остановившись на ней, Павел старался не думать о другом. Говорят, для ученого важна интуиция, позволяющая отбросить лишнее. Так вот, теперь Павла вела интуиция.

Он давно уже не отдыхал. Подгибались ноги, кружилась голова. Сон в жестком скафандре стал большим наслаждением. Павел посветил фонариком, ища, где бы прилечь, и заметил какой-то выступ у дороги. Не раздумывая, он сел на него, силой заставил себя выпить питательный раствор и, вытянув ноги, уснул глубоким сном.

shitik11.jpg (22290 bytes)Проснулся он от голода. Хотел было по привычке сделать зарядку, но вспомнил, где находится, и помрачнел. Вставая, положил руки на свое каменное ложе и подпрыгнул от неожиданности. Пальцы нащупали кант гладкого, будто отполированного прямоугольника. Павел мгновенно смахнул с него рукой пыль, включил свет. Правильной формы параллелепипед отливал черным холодным блеском. Не подумав даже о том, как мог оказаться здесь предмет исключительно правильной геометрической формы, Павел стал искать хоть какие-нибудь отметки, что обязательно должны были оставить на нем столетия, и не находил.

Параллелепипед был будто сделан вчера.

Несколько минут Павел смотрел на него и вдруг запрыгал. "Люди, люди! – закричал он. – Встретил, встретил!" Затем снова наклонился и уже спокойнее начал изучать параллелепипед. На одной из плоскостей он заметил черточки-углубления. Они соединялись, пересекались, образуя что-то похожее на зашифрованную надпись. Чем больше вглядывался Павел, тем больше крепла уверенность, что появление этих знаков не могло быть случайным. Они сделаны чьей-то умной рукой. Чьей? Не занимаясь поисками разгадки их появления здесь, Павел сфотографировал надпись, параллелепипед. Попытался было отбить кусочек материала, из которого был сделан параллелепипед, но вскоре отступил. Вещество оказалось необычайно твердым.

Когда прошли первые минуты восторга, Павел снова присел на свой параллелепипед, чтобы собраться с мыслями. Прежде всего хотелось решить, что означала находка и что она меняла в его поисках. Он посветил фонариком вокруг. Мощный луч света, проникавший на сотню метров в окружающие сумерки, не встретил ничего необычного. Тот предмет, на котором он сидел, казался единственным на этой пыльной и гладкой равнине.

Павел попытался представить свое местонахождение относительно всего района и вскочил от радостного возбуждения. Как это он забыл?

Плохо слушающимися в толстых пластиковых перчатках пальцами он вытащил карту. Ее они составили в тот вечер, когда засекли неизвестные лучи, воздействовавшие на "Набат" с Плутона. Еще тогда появился замысел посадить корабль вблизи этого источника энергии. Но в расчеты вкралась ошибка – не знали точной массы планеты – и сели на значительном отдалении от намеченного пункта.

Место посадки на карте обозначили красной фигуркой корабля. "Сколько же я прошел, – мысленно прикинул Павел, – километров шестьдесят-семьдесят. А если так... – он провел линию на бумаге. Палец остановился рядом с точкой, отмечавшей место источника энергии. – Теперь я знаю, куда иду".

Но прежде чем отправиться в дальнейший путь, он долго пытался связаться с Бурмаковым и Витей. Сигналы направленной радиопередачи глохли, не доходя до цели. Приходилось до поры до времени держать открытие при себе.

Вскоре рельеф начал меняться. Появились холмы, нагромождения камней. Павел выбрал холм повыше, взобрался на него. Где-то неподалеку должен был находиться тот источник, но где? Свет фонарика, пропущенный через увеличительную линзу, не уступал по дальности действия мощному прожектору. Это позволяло получше рассмотреть окрестность. На сколько хватало взгляда тянулись каменные обломки. Павел хотел было уже спускаться со своего холма вниз, как вдруг неожиданное сравнение пришло ему в голову. Все эти бугры и нагромождения напоминали сеть паутины, и он стоял как раз в центре ее. Ровные, прямые лучи-дороги разбегались между камнями во все стороны, словно улицы в разрушенном городе. От этой мысли захватило дух. Пусть мертвый, бесконечно древний, но все же город – свидетельство какой-то неизвестной инопланетной цивилизации.

Он не мог больше медлить и побежал к ближайшим развалинам. Орудуя топориком, как ломом, Павел пытался развернуть камни. Они были тяжелые, крепкие и держались друг за друга, будто сцементированные. Через полчаса он понял, что у него не хватит физических сил, чтобы забраться внутрь развалин. Тогда, выдолбив отверстие поглубже, он сунул туда атомный заряд.

Мощный взрыв, выбросивший сотни тонн породы, обнажил кусок гладкого камня, похожего на плиту. Под ней, видимо, что-то скрывалось. Нетерпение Павла было столь велико, что он не стал пытаться очистить ее руками, а заложил свой второй и последний атомный заряд. Снова взрыв, и на месте, где только что лежала плита, образовалась черная пустота.

Закрепив трос портативной механической лебедки, Павел прыгнул в отверстие. На глубине пяти метров ноги встали на твердую почву. Зажег фонарик. Под ногами были такие же плиты, какую он только что взорвал. Но что это? Подвал, один из этажей многоэтажного дома, погребенного временем или каким-нибудь стихийным бедствием?

В помещении, как Павел сразу же назвал про себя это место, было пусто. Ничто не говорило о том, что здесь прежде стояла обстановка или оборудование, ничто не указывало о назначении этой огромной постройки. А что это творение чьих-то умелых и умных рук, Павел уже не сомневался. И он взялся за поиски хоть каких-нибудь следов, подтвердивших бы его догадку.

Дальняя стена была полуразрушена. Павел решил заглянуть в соседнее помещение. Короткий трос не пускал, и он отцепил его. За стеной оказалось нечто похожее на коридор. Павел вытащил киноаппарат и, включив его, шагнул в коридор.

Сигнал аварийной электронной установки прозвучал некстати. Она сообщала, что запасов кислорода и питания осталось на сто часов. По-хорошему, так нужно было возвращаться. Но разве мог он остановиться на пороге тайны, не заглянув в нее. Павел сел, подкрепился жидким обедом и, отдохнув немного, перевел рычажок подачи кислорода на три четверти нормы, ослабил свет фонарика. Он начал экономить: исследования только начинались.

Коридор метров через сто разделился на два хода. Павел выбрал правый. Затем появились поперечные ходы. Павел пошел наугад. Сначала он зажигал свет, но коридор всюду был одинаковым: плиты внизу, плиты сверху, плиты по бокам. Сберегая электроэнергию, он долго брел в темноте, минуя какие-то переходы, пока не уперся в тупик. Павел попытался представить обратную дорогу и не смог. Заблудился? Погибнуть здесь, где тебя никто и никогда не найдет? Страх на мгновение парализовал волю, и Павел едва не закричал. Но он заставил себя включить фонарик, огляделся. От электрического света стало легче. Павел даже нашел в себе силу усмехнуться: "Вот это сурдокамера. Она и не снится, пожалуй, никому на Земле".

Помещение, куда он попал, было сравнительно небольшое, метров сто квадратных. Вдоль стен, под ногами лежали груды трухи – все, что осталось от чего-то находившегося когда-то здесь. Моментально забыв о своем положении, Павел включил киноаппарат, водя им по сторонам, стараясь не пропустить ни одного сантиметра окружавшего его пространства. Затем он присел над одной из груд, – разворошил ее топориком. Труха была не похожа на окружающую пыль. Павел осторожно насыпал ее в баночки и сунул их в заплечный мешок. Затем выпрямился, отошел к выходу, оглянулся. Нет, все-таки это было жилье здешних разумных существ. Сейчас в этом он уверен. Вон там, видимо, стояла кровать, рядом с ней другая, третья. Груды здесь имеют вид продолговатых холмиков. И может быть эти существа так и остались на них лежать после своей гибели. А левее холмики круглые, возможно, это стулья, столы... Как жаль, что он не может сделать на месте анализы этих остатков. Надо набрать их побольше. И Павел снова начал наполнять свой заплечный мешок.

Искать выход он начал лишь после второго напоминания аварийной установки. Запасов оставалось только на семьдесят часов.

Еще двадцать часов он блуждал по этому подвальному лабиринту, пока снова не попал в ту самую, как он назвал ее, жилую комнату. В отчаянии Павел прислонился к углу у входа. Минуту-две постоял, переводя усталое дыхание, и бросился с кулаками на противоположную стену, закрывавшую тупик. Руки, одетые в тяжелые защитные перчатки, неожиданно заскользили, и он осунулся к полу. Падая, Павел успел заметить, что после прикосновения его рук остались прозрачные полосы. Он быстро подхватился, начал стирать пыль со стены.

Луч фонаря осветил еще одно помещение, находившееся за прозрачной перегородкой. Павел увидел сверкающую вогнутую чашу, открытую кверху. Она стояла на тонкой и длинной подставке-ножке, основанием уходящей куда-то вниз.

Павел долго глядел на открывшееся чудо, догадываясь, что это, очевидно, и есть один из тех самых маяков-ловушек, которые они засекли еще до посадки. Источник энергии. Павел больше уже не думал ни о чем. Он обязан был добраться до этого источника и принести известие об энергии товарищам.

Боковые плиты оказались податливыми, и вскоре Павел уже вырубил себе углубления-ступеньки, по которым добрался до потолка. Закрепившись там, он начал долбить верхнюю плиту. Вдруг молоток вонзился во что-то мягкое, плита раскололась, рухнула, и вслед за ней лавиной полетели камни. Неизвестная сила подхватила Павла и швырнула в сторону. Пришел в себя он на поверхности, на краю огромной воронки, оставшейся на том месте, где недавно стояла чаша.

Павел был спасен. Но он даже не почувствовал радости. Источник энергии погиб. Апатия овладела Павлом. Поход окончился безрезультатно. Машинально он сверил направление обратного маршрута и, безразличный ко всему, даже к тревожным напоминаниям аварийной установки, побрел назад.

Он потерял представление о времени. Исчезла с неба звезда, которая называлась здесь Солнцем, а он, безразличный ко всему, шел и шел.

Настал момент, когда Павел, обессиленный, осел в мягкую пыль. Утомленное тело ослабело, ресницы сомкнулись сами собой. Он не понимал потом, что это было: короткий сон или потеря сознания. Да это и не имело значения. Нужно было идти, не останавливаться, чтобы донести весть.

А так хорошо лежать! Он полежит еще совсем немножко и потом пойдет. Он вовсе не спит, хоть ресницы будто налиты свинцом. И это совсем не грезы...

Павел сел. Вокруг было светло, как днем на Земле. Яркое солнце слепило глаза. Павел включил световую защиту. Солнце, висящее в той стороне, где был их "Набат", выстрелило молнией и расплылось.

Павел подхватился на ноги. Мелькнула мысль, что с его товарищами что-то случилось. Апатию словно рукой сняло. Нужно идти, спешить! И он шел, падал, полз, поднимался, снова падал, задыхаясь от слабости.

10

Павел не ошибся: он действительно видел огненный шар, своей яркостью не уступавший Солнцу...

Широкий луч прожектора ворвался в пещеру и уперся в какую-то преграду далеко в глубине. По ровному, словно отшлифованному каменному полу, на котором после взрыва лежали остатки породы. Бурмаков и Витя подошли к стене. Она была черная и блестящая, не похожая ни на один материал, который они до сих пор встречали на Плутоне. Боек механического бура, который способен был пробить толстую броневую сталь, отскочил от стены и сломался.

– Одно из двух, – рассматривая осколки бойка, сказал Бурмаков, – или мы встретили необычно твердую породу, или она имеет искусственное происхождение.

Заменили боек, стали подкапывать более мягкие слои у основания стены. Перед ними оказалось нечто похожее на ящик. Внизу, вверху, по сторонам этого большого ящика были такие же гладкие черные стены. Комбинированные ультразвуковые и электронные измерители определили, что он имеет форму куба. Плазменный луч с температурой двадцать тысяч градусов не смог разрезать стену. Бурмаков измерил температуру того места, где только что пытался сделать разрез, – она была такой же, как и до прикосновения плазменного огня. Черное вещество не нагрелось ни на один градус. Более того, оно не пропускало ни электрических, ни магнитных волн. Локаторы оказались бессильными в попытке заглянуть за стену.

Те же измерители сообщили поразительную цифру. Вес куба высотой в три человеческих роста, если перевести на земные единицы, составлял несколько сотен миллионов тонн.

– Игрушка, – постучал Бурмаков по черной зеркальной поверхности. – Идеальная инертность.

– А если он сплошной? – Витя еще раз включил измеритель.

Невидимые волны потекли в почве вокруг куба, пытаясь пробиться сквозь его непроницаемые стены. Стрелки циферблата засуетились и поползли в сторону от средней отметки. Из-под пера осциллографа выползла ломаная кривая.

– Куб пустотелый! – торжественно проговорил Бурмаков. – Он искусственного происхождения.

– Люди? Правда, Степан Васильевич, люди? – Витя тормошил Бурмакова за руку.

– Разумные существа! Когда это сделано, кем и где они, мы пока не знаем. Но видим результаты их созидательного труда. Этот куб, кажется, – хранилище. Оно надежное, его стены не поддаются обычным силам, которые сами собой могут возникнуть в природе. Я понимаю, тебе, Витя, хочется услышать ответы на множество вопросов: из чего куб сделан, зачем, что там внутри? Но я могу только догадываться. Похоже на то, что стенки сделаны из нуль-вещества, не имеющего атомов и электронов и состоящего из одних нейтронов. Оно очень плотное, один кубический сантиметр нуль-вещества весит сто тонн. Ни один земной механический инструмент не в состоянии разрезать его. Оно в полтора миллиарда раз более прочное, чем сталь самых высоких марок.

– А как мы заберемся внутрь? – Витя был разочарован. Стоять на пороге чужого мира и отступить от него! Пролететь миллиарды километров и вдруг признать свою беспомощность!

– Попробуем, – сказал Бурмаков и подумал, что вряд ли есть в этом настоятельная необходимость. Они снова отклоняются в сторону от главной цели – поисков топлива. Но какой ученый может удержаться от соблазна узнать новое, даже ценой собственной жизни, если держит в руках хоть тоненькую нить, которая должна вывести его к великому открытию? И уже уверенно пообещал: – Проникнем.

Он не имел в виду ничего определенного, когда говорил это Вите. Просто вспомнились опыты в лаборатории известного физика, которые ему приходилось наблюдать. В лабораторных условиях физику удалось получить ничтожное количество нуль-вещества. Опыты чуть не окончились катастрофой, ибо в вакуумный шар, где находилось ноль-вещество, попал направленный луч отрицательных мезонов. Взрыв разрушил лабораторию, хорошо, что полученных продуктов было мало.

Вот у Бурмакова и появилась мысль попытаться разрезать куб мезонным лучом. Несколько часов просидел он у вычислительной машины. Теоретически как будто подтверждалась такая возможность. Еще несколько дней он конструировал мезонатор, способный излучать направленный постоянный поток отрицательных мезонов. На Плутоне не нужно было заботиться о вакууме. Здесь он был вместо атмосферы.

И вот наступил день, когда обессиленному Павлу показалось, что он увидел солнце.

Идя на опыт, Бурмаков не смог уговорить Витю остаться в корабле, а приказывать не стал.

– Погибнем, так вместе, – по-взрослому ответил ему мальчик, – все равно без вас мы не сможем вернуться на Землю.

Витя был все время рядом с командиром. Они вдвоем устанавливали мезонатор, потом молча ждали, пока осядет невидимая пыль, поднятая, очевидно, их суетой.

Голубой лучик блеснул в извечной тьме пещеры, которую на этот раз не освещал корабельный прожектор. Будто прозрачный пар заклубился в месте его прикосновения к черной поверхности куба, микрофоны уловили легкое шипение. Бурмаков осторожно провел лучик вниз, медленно описал им круг. Работа была окончена, если только она дала что-нибудь. Выключили мезонатор, зажгли фонарики. В пещере стало светлее, но люди не решались двинуться с места. Потом Витя не выдержал, подбежал к черному кубу и ударил по опиленному месту. Круг шатнулся, повернулся и, выпав в пещеру, откатился в сторону. Витина рука беспрепятственно просунулась в пустоту.

– Степан Васильевич! Степан Васильевич! Там, там... Ничего не видно.

Он забыл, что держит в руке фонарик и может им осветить куб внутри. А Бурмаков не двигался с места и не догадывался подсказать ему сделать это.

Вырезать проход было уже совсем простым делом. Стенки куба оказались тонкими, не более пяти миллиметров. Бурмаков не ошибся в своих предположениях: здесь был склад. Примерно сотня небольших цилиндриков, длиной с полметра и диаметром в десять сантиметров, лежала, сложенная у задней стенки.

– Какое их назначение? – повертел Бурмаков цилиндрик. – Интересно.

– Ага, – Витя схватил один из них и вынес в штольню. – Он не очень тяжелый.

Вспыхнул прожектор. При ярком свете цилиндрик казался коричневым. Витя направился к выходу, чтобы лучше рассмотреть находку.

– Смотрите, – закричал он, – вот щелочка, наверно, колпачок откручивается.

Бурмаков взял цилиндрик, лежавший ближе других, снял колпачок. Цилиндрик был пуст.

– В них ничего нет, – Бурмаков не скрывал своего огорчения. Потратить столько времени и сил, а зачем? Уверенный, что цилиндрики пустые, он взял следующий и не глядя начал свинчивать колпачок. Один оборот, второй... Ярко-синяя масса поползла из цилиндрика, на глазах меняя свой цвет, увеличиваясь в размерах.

Бурмаков рванул Витю за плечо, подминая под себя.

shitik12.jpg (61579 bytes)

Освободившись из цилиндра, золотистый шар на мгновение повис над поверхностью, угрожающе потрескивая и вытягиваясь. Скользнув по ноге Бурмакова, шар вылетел из штольни и там, на просторе, засиял ослепительным солнцем.

Все это продолжалось не больше минуты. Когда Бурмаков и Витя опомнились, вокруг них было уже так темно, что луч прожектора в двести тысяч ватт казался тусклым светом керосинки.

Что у него прожжен скафандр, Бурмаков заметил не сразу: под скафандром был еще и обычный, легкий космический костюм. Степан Васильевич вдруг почувствовал, что замерзает нога. Он взглянул и ужаснулся. Счетчик, однако, не показал опасной радиации, и Бурмаков немного успокоился. Тем не менее, ничего не говоря Вите, он пошел на корабль и сделал себе укол противорадиационной вакцины.

11

Они обыскали в кубе все углы, перекопали пещеру. Бурмаков был уверен, что рядом должно быть что-то еще. Не могли же те, кто хранил здесь цилиндры с конденсированной энергией для каких-то транзитных космонавтов или для своих обыденных нужд, не оставить еще что-нибудь. Такое, что рассказало бы о них больше, помогло бы раскрыть назначение этой энергии.

Однако, кроме цилиндров, ничего больше они не нашли. Прежние неизвестные обитатели Плутона, видимо, были экономными и не разбрасывали понапрасну свои вещи. А может быть время стерло следы? Несмотря на находку Бурмаков и Витя возвращались к "Набату" недовольные. Она не приблизила их пока ни на йоту к цели. Беспокоила и судьба Павла, который уже десятые сутки не подавал о себе вести. Не сговариваясь, они свернули в ту сторону, куда он отправился на разведку. Шли молча, не веря, что встретят его, но и не решаясь повернуть обратно. Бурмаков прикидывал уже, как приспособить вездеход, когда неожиданно послышались короткие сигналы-вызовы. Это был Павел, но работала почему-то только его автоматическая станция-пеленгатор. Она подавала сигналы из района "Набата". Бурмаков и Витя изо всех сил побежали назад и у корабельного подъемника столкнулись с Павлом.

Обросший бородой, истощенный, Павел, не мигая, смотрел на своих товарищей.

Его продолжительный взгляд мог показаться безумным, если бы в нем не пылала сама жизнь. Она словно лучилась сквозь пластиковое стекло скафандра.

– Он нашел что-то, – шепнул Витя Бурмакову, подключая к скафандру Павла запасной кислородный баллончик.

Павел, видимо, услышал шепот. Его губы дрогнули, беззвучно зашевелились. Он показал пальцем на киноаппараты, висящие у пояса.

– Проявить? – спросил Витя, поддерживая его за плечи.

Что-то похожее на "угу" вырвалось из уст Павла, и он медленно стал оседать, теряя сознание.

Его подхватили на руки, внесли в дезокамеру. После долгих лечебных процедур бессознательного Павла напоили питательным раствором, сделали уколы и положили на кровать под антигравитационный колпак. Потом занялись кинокамерами.

Не отрываясь, смотрели люди на остатки чужой цивилизации...

– Это только один след, один уголок, – заговорил Бурмаков, когда окончились ленты со скупыми кинокадрами. – Какие открытия ждут здесь нас и тех, кто придет сюда после! Как замечательно, что человек смог вырваться за пределы Земли!

– Мы побудем там? – Витя собирал ленты, и весь его вид говорил, что он готов отправиться в путь хоть сейчас.

– Должны. Но не раньше, чем узнаем природу энергии цилиндров. Снова пешком туда идти пользы мало, да и некому. Павел Константинович совсем слаб и, видимо, не скоро поправится. А я пока, как видишь, занят.

Витя хотел было предложить свою кандидатуру, но, встретившись с суровым озабоченным взглядом командира, промолчал.

Для Бурмакова начались дни непрерывного труда, пожалуй, самого напряженного за все его годы. Витя, сидя возле Павла, видел, как ослепительно ярко маленькими солнцами вспыхивали огненные шары, которые Бурмаков, проводя опыты, выпускал из цилиндров, а потом долгие часы не отходил от счетных электронных машин. Считал, пересчитывал, а назавтра начинал все сначала. Командир стал хмурым, нервничал, чего раньше никогда с ним не было. Витя думал, что это от неудач в работе.

Но у Бурмакова было другое: он вдруг почувствовал, что быстро устает. Вначале он еще бодрился, уговаривал себя, что это от перенапряжения. Потом почувствовал, что его начинает тошнить. Хороший врач, как и многие из тех, кто посвятил свою жизнь изучению космоса, он вскоре понял, что судьба его решена. Не тот ли это случай с прожженным скафандром?.. Не те ли неизвестные излучения, которых не смог заметить счетчик Гейгера, проникли в организм сквозь легкий нижний космический костюм и сейчас делают свое дело? Если бы хоть знать, какие они? Тогда можно было бы еще бороться. А так – только терять время. Впереди все равно смерть. Но нельзя допустить, чтоб вместе с ним погибла экспедиция.

Бурмаков впрягся в работу с еще большим злом и упрямством. А когда уже чувствовал, что кончаются силы, делал себе тонизирующий укол. Это на некоторое время помогало, бодрило и, казалось, возвращало здоровье.

Случилось так, что именно его болезнь, стоившая ему жизни, помогла разгадать тайну цилиндров. Один раз, когда он работал на вычислительной машине, индикаторы предохранения главного пульта предупреждающе замигали. Бурмаков недоуменно оглянулся, но ничего опасного не заметил. Однако индикаторы не унимались. Тогда он отошел к боковому иллюминатору. За окном не было ничего нового. Он обернулся и замер, чувствуя, что ноги будто приросли к пластиковому полу. Индикаторы не светились. Вытирая со лба капельки пота, он сделал шаг, второй, и... красные огоньки замелькали снова. Сомнений быть не могло. Он излучал сам. На мгновение любопытство ученого оказалось сильнее страха перед роковой неизвестностью. И это было счастьем для его товарищей. Абсолютно точные приборы ответили: жесткое излучение.

Теперь получить его полную характеристику было не так уже трудно.

Если бы он знал это раньше, то, возможно, можно было бы нейтрализовать воздействие радиации. Теперь уже было поздно. Бурмаков сел за пульт, попробовал собраться с мыслями, но они прыгали, словно те индикаторные огоньки. Степан Васильевич навел телескоп на Землю.

Далеко-далеко, за шесть с Половиной миллиардов километров от "Набата", засветилась серебряная звездочка в голубом окружении. Где-то там была Москва, город, в котором он родился и вырос. Бурмаков напряг зрение, и ему показалось, что на экране появились очертания Евроазиатского материка, Родины. А может только показалось? Да это ли главное? Главное, что она, Родина, есть. Она согревала его сердце в каждом полете и согревает сейчас. Она ждет от него, своего посланца и сына, что он и это задание выполнит обязательно, расскажет людям о жизни на чужих планетах. Она будет переживать, если он погибнет. А хочет ли он этого? Нет. Он хочет, чтоб Родина в любом случае могла гордиться своим верным сыном.

Нечеловеческим усилием воли Бурмаков заставил себя думать о цилиндрах. Один компонент их энергии сейчас был ему известен. А второй, третий, четвертый? Ему вдруг вспомнился взрыв левой дюзы и маленькое ослепительное солнце, вырвавшееся из нее. А что, если?.. Идея, пришедшая вдруг в голову, была очень простой. Сложный расчет электронной машины подтвердил ее. Бурмаков быстро оделся и пошел к пещере.

Назавтра он сказал Вите:

– В цилиндрах находятся защищенные сильным магнитным полем оголенные атомы вещества и антивещества. Как только магнитная оболочка слабеет, начинается процесс аннигиляции – тот процесс, который полностью превращает вещество в энергию.

– То, что мы пытаемся сделать на Земле? – переспросил Витя, которому Бурмаков показал и объяснил свои расчеты.

– Да, – подтвердил Степан Васильевич. – Хотя многое пока мне непонятно. Но думаю, что энергию, скрытую в атомах вещества, мы сможем использовать в своих двигателях. Конечно, если удастся эти атомы отделить от антиатомов.

Снова почти сутки Бурмаков не отходил от счетных машин. Все они работали с предельной нагрузкой.

Через 23 часа Бурмаков получил ответ, который искал многие недели. Топливо для двигателей было найдено.

– Жаль, что Павел Константинович не поедет с нами на развалины города, – уверенный, что вот теперь они с командиром наконец поедут к плутоновому городу, Витя искренне посочувствовал своему старшему другу.

– Ты поедешь один, мой мальчик, – печально и ласково сказал Бурмаков и устало откинулся на спинку кресла. – Но раньше я должен построить преобразователь. Вот данные, сделай расчеты. – Он пошел в спальню и лег под антигравитационный колпак рядом с Павлом.

"Совсем обессилел", – сочувственно подумал Витя.

Бурмакову становилось все хуже и хуже. Уже не помогали даже тонизирующие и антирадиационные уколы. И когда Витя отправлялся к открытому Павлом городу, командир, вопреки обычаю, не пошел его провожать. Он только попросил:

– Не задерживайся, Витя.

Если бы он сказал хоть слово о своей болезни, Витя не поехал бы. Но Бурмаков умолчал.

12
Из дневника Вити Осадчего

15 января, по земному исчислению

"Набат" проходит орбиту Марса. Мы возвращаемся на Землю. Много событий произошло с того времени, как началась наша экспедиция. О некоторых из них я писал уже. И сейчас мне осталось рассказать только о самом последнем. Прошло уже несколько месяцев, как не стало С.В., но наше горе незабываемое.

Я не догадывался, что С.В. безнадежно болен. Считал, что он просто очень устал. Я вернулся через три земные недели и еле узнал нашего командира. Он был похож на П.К. Правда, П.К. поправлялся, а С.В., как выяснилось, уже поправиться не мог.

Мое возвращение подбодрило С.В. Я привез несколько километров отснятой пленки, и он, не отрываясь, просматривал ее, то и дело комментируя отдельные кадры. Да, П.К. открыл селище, остатки которого, благодаря необычайно твердой почве Плутона и большому холоду, сохранились на многие тысячелетия. Так, в частности, сказали приборы, которые исследовали обломки стен и пыль, что осталась от предметов.

Странная цивилизация была на этой планете. Нам ее вряд ли удастся понять. Полное торжество геометрии. Во всяком случае, все то, что мы видели, имело строго определенную геометрическую форму. Кто прокладывал прямые улицы, строил многоэтажные здания, похожие на шары, кубы, конусы, параллелепипеды? Кто, наконец, запас ту энергию, которая позволила "Набату" вырваться из плена Плутона? Мы нигде не нашли следов их самих, умных, сильных существ. Что ж, это не удивительно, прошло очень много времени, которое стерло все следы органической жизни.

Но С.В. был со мной не согласен.

– Они должны быть, – уверенно говорил он, – в виде отпечатков на ископаемых породах, на фотоснимках или еще каких снимках, способных сохраняться бесконечно долго.

Как видите, мы уже не сомневались, что здесь когда-то были умные существа. Мы видели их жилище, пользовались их энергией. Могли строить разные догадки, даже фантастические, об их жизни. Только С.В. догадки не удовлетворяли. Он словно спешил куда-то и требовал доказательств, ежеминутно заставляя меня рассказывать, где и при каких обстоятельствах я снимал тот или иной кадр. Я отвечал и очень жалел, что чего-то в моих ответах для С.В. не хватает. Сам он, наверное, заметил бы значительно больше, и его выводы были бы куда основательнее.

Мы много фантазировали, пытаясь составить более или менее обоснованную гипотезу о существовании жизни на Плутоне. Если бы не болезнь С.В., мы обязательно привезли бы на Землю что-нибудь более определенное, ибо и фантазируя он научно обосновывал свои предположения.

Я, кажется, все ему рассказал и думал, что на этом окончится его интерес к моим кинолентам. Но ошибся. С.В. стал просматривать их второй раз и вдруг остановился на кадре, снятом в самом конце поисков. Недалеко от города была удивительно ровная площадка. Это позже выяснилось на пленке, так как ее заметил не столько я, сколько инфракрасные локаторы. С.В. долго изучал этот кадр. Даже с лупой исследовал каждый сантиметр экрана, на котором была увеличенная проекция того кадра. Потом, сдерживая волнение, спросил:

– Ты ничего там не нашел?

– Мусор и каменные осколки я оставил в мешке в дезокамере.

Мне в последнее время было не до экспонатов, которые я собрал. Я беспокоился о С.В. и П.К. и, кроме того, ничего необычного не ждал от своих находок, чтобы отдавать их в автоматические лаборатории. Точно такой мусор принес и П.К., и мы его исследовали самым тщательным образом.

С.В. надел легкий космический костюм и вышел в дезокамеру. Он пробыл там несколько минут и вернулся, держа в руке две маленькие черненькие коробочки. А я ведь думал, что это обыкновенные камешки.

Не помню точно, почему пришло мне в голову направлять на коробочки электронные лучи. Наверное, потому, что другие попытки узнать, в чем их назначение, не дали ничего. Так вот, не успели мы это сделать, как вдруг оживилась наша приемная радиостанция, работавшая на волнах длиной до одного миллиметра. С.В. тут же синхронизировал ее с телеэкраном и снова начал облучение. Экран засветился, на нем замелькали разной длины прямые и ломаные линии, как на плохо отрегулированном телеприемнике.

О, какие это были дни! Мы пробовали сотни, тысячи вариантов настройки и все безрезультатно. И в то же время чувствовали, что решение где-то рядом.

Мы могли теперь лететь дальше или возвращаться домой. У нас хватало энергии. Я сказал об этом С.В. Но он медлил. Теперь мне понятно, почему, а тогда я удивлялся, думал, что он хочет сам поехать к развалинам города, открытого П.К.

Нет, у С.В. такого намерения не было. Он возился с коробочками и наконец многого достиг. Линии на телеэкране стали повторяться в строгом порядке, приобрели замкнутость. Это были знаки. Нам еще надо будет разгадать их значение. С.В. утверждал, что он, настраивая экран однажды ночью, заметил картину с видами чужой планеты. Мы тогда с П.К. спали, и пока он разбудил нас, с экраном что-то случилось. С.В. был очень возбужден, говорил торопливо, отрывисто, и глаза его блестели, как у лихорадочного.

Это был последний день жизни С.В. Он все повторял:

– Вот и сбылась моя мечта: я увидел наконец чужой мир.

Мне стало немного не по себе. Какая-то отрешенность звучала в его голосе. Чтоб развеять его невеселые мысли, я спросил:

– Почему вы, Степан Васильевич, догадались, что я там, на площадке, нашел что-то интересное?

Он погладил меня по голове, совсем как когда-то на Земле, и сказал:

– Та площадка напомнила мне знаешь что? Баальбекскую веранду. Я подумал: там были неземные существа. Они и оставили память о себе. Здесь тоже кто-то побывал. Потому трудно сказать, что мы нашли на Плутоне плутоново, а что – чужое. Но и одно и другое говорит о жизни.

Я снова спросил:

– А что вы увидели, Степан Васильевич, на экране?

Он утомленно закрыл глаза, посидел так молча несколько минут и стал рассказывать. Я записал рассказ на магнитную пленку и привожу его полностью. П.К. говорит, что здесь трудно различить фантазию С.В. от действительности. А я уверен: С.В. все это не выдумал.

"С помощью электронных вычислительных машин мне удалось расшифровать текст сигналов, излучаемых найденными Витей передатчиками. Простите, что я не успел записать код, который помог мне прочесть сигналы. Позже вы поймете, почему я не сделал этого. Но я попытаюсь рассказать обо всем увиденном своими словами.

На расстоянии одиннадцати световых лет от Земли (сто десять триллионов километров) находится созвездие Индейца. Астрономы Земли давно заметили, что звезда Эпсилон из этого созвездия похожа на Солнце и что вокруг нее вращаются планеты. Помните, когда Павел Константинович принял оттуда неизвестные радиоизлучения, то у многих ученых возникла мысль: не умные ли существа послали их к нам? Тогда это была только смелая догадка. Теперь я утверждаю, что это так. Планеты вокруг Эпсилона населены высокоорганизованными существами.

В своем развитии обитатели Эпсилона намного опередили нас, землян. Они научились превращать вещество в полную энергию, сумели построить чудесные космические корабли, а потом даже по-своему преобразовать планетную систему Эпсилона. К сожалению, мне не удалось понять, или наш Плутон – это одна из их планет, когда-то преобразованная в своеобразный космический корабль, или это они побыли на Плутоне, и здесь мы нашли их следы.

Вы – молоды. Вы еще узнаете о том, чего не успел узнать я. Ищите новые следы неизвестных космонавтов, и вы поймете тайну Плутона, узнаете, какая катастрофа обрушилась на эту планету".

А через час С.В. надел скафандр и вышел один на Плутон, запретив идти за ним.

В телеэкран мы видели, как он стоял на соседней скале, долго смотрел на небо и потом пошел. Сначала быстро, затем медленнее, пока не закачался. Когда я прибежал к нему на помощь, С.В. был уже мертв. В руке он держал микропленку. Она оказалась его приказом-завещанием.

Выполняя волю покойного, мы похоронили его на Плутоне в пещере, рядом с кубом. А сами возвращаемся на Землю. Но С.В. все время с нами. Это по его программе автоматы ведут наш корабль. Это его расчеты, сделанные от нас украдкой, помогли нам избежать неприятных космических встреч с большими планетами и астероидными поясами. Умирая, он помнил буквально все. Даже то, что обещал Павлу свернуть к Сатурну. Он извинялся, что не включил это в программу автоматам-пилотам. Он не хотел подвергать нас дополнительному риску.

Недавно радио с Земли сообщило, что на Плутон отправлена новая экспедиция. Среди ее экипажа и Валя. Они спешили нам на помощь, потому что мы долго не подавали о себе вестей. Что же, я рад. А П.К. огорчен. И это понятно. Он ведь снова расстается с Валей. Скоро мы встретимся с экипажем нового корабля. Здесь, в космосе. Нужно будет передать им то, что мы узнали. Им будет легче. А мы вернемся на Землю. А потом...

Степан Васильевич Бурмаков мечтал побывать на планетах, населенных разумными существами. Мы с П.К. поклялись сделать это за него.

Мы еще вернемся в космлос!