ФАНТАСТЫ И ФАНТОМЫ

Ваша оценка: Нет Средняя: 5 (1 голос)

  В ЛИТЕРАТУРЕ с индексом НФ у нас создано много хорошего и разного. Фантастика социальная и философская, сказочная и приключенческая, памфлетная и юмористическая — все эти жанры давно завоевали своего постоянного и благодарного читателя. Его, читателя, привлекают дальний поиск, смелые научные и технические идеи и гипотезы, изображение структуры и проблем общества будущего, нравственный облик наших потомков, предвидение социальных и этических последствий развития науки, острота сюжета и парадоксальный  взгляд на привычные, казалось бы, вещи. И если все это сочетается с художественной убедительностью повествования, яркими характерами персонажей, хорошим языком, фантастика с полным правом занимает место в общем литературном строю.
     Очень точно выразил эту мысль Станислав Лем в интервью украинскому журналу «Знания та праця»: «Фантастика, как и прочая литература, прежде всего должна поднимать значительные темы, обладая одновременно и высокими художественными достоинствами... В вашей стране эта литература увлекает самых образованных читателей. И это требует высокого художественного уровня книг».
     Художественного!  Если это условие не соблюдено — корабль НФ обрастает ракушками литературщины, они тормозят его движение вперед. Черты этого явления не всегда удается сразу разглядеть — мешает дымовая завеса «специфики жанра». Одна из таких черт — бесконечные вариации на одну тему, однообразие сюжетных ходов.
 

 

Привидения,
которые
возвращаются

     Сюжеты и идеи в фантастике, подобно историческим событиям, повторяются и тоже проходят путь от трагедии к фарсу. Фантомы «Соляриса» и «Марсианских хроник» несли на своих призрачных плечах вполне реальный груз сегодняшних проблем. Это были, так сказать, призраки во плоти, и выражали они трагедию познания, невозможности контакта (у Лема), «тканевую несовместимость» двух разумных цивилизаций (у Бредбери).
     А затем фантомы пошли гулять по страницам других книг. Фантомы-эпигоны. Мы встречали их в романе А. и С. Абрамовых «Всадники ниоткуда», где розовые «облака», по образцу Океана Соляриса, моделировали земные города и самолеты, создавали двойников — копии людей. А в недавнем романе «Все дозволено» те же авторы снова наполнили книгу блуждающими призраками и двойниками.
     И поэтому, когда в сборнике Михаила Грешнова «Волшебный колодец» («Молодая гвардия», 1974) планета-ретранслятор Альбаросса, изрядно напугав двух землян, «моделировала их до бесконечности, воплощала их мысли в зримые образы», то эти призрачные двойники уже и не вторичны, а третичны. Или четвертичны.
     Сейчас, пожалуй, нельзя писать о двойниках и привидениях иначе, как в пародийном, юмористическом плане, — у Кирилла Булычева, например, миражи трех мушкетеров и леди Винтер гуляют по планете и проходят сквозь стенки корабля в очень веселой книге «Девочка с Земли». Но если пародийность не задана автором, а возникает независимо от его желания и вопреки ему, как это случилось, скажем, с двойниками М. Грешнова или скелетами в «Качелях Отшельника» В. Колупаева («Молодая гвардия», 1974), тогда эффект будет прямо противоположный, давно подмеченный классиком: он пугает, а мне не страшно.

 

     Еще на заре советской фантастики в рассказе А. Беляева «Хойти-Тойти» профессор Вагнер пересаживал мозг своего коллеги в черепную коробку слона. Новое поколение фантастов предпочитает сухопутным приматов моря. В хорошем рассказе новосибирца Аскольда Якубовского «Мефисто» (сборник «Аргус-12») ученый пересаживает мозг собственного сына в тело кракена — гигантского кальмара и сам гибнет от его руки (простите, щупальца). А в повести Сергея Павлова «Океанавты» умный кальмар, знающий азбуку Морзе и русский алфавит, оказывается... девушкой по имени Лотта. И когда кальмара загарпунили, бывший возлюбленный Лотты спокойно говорит: «А мозг постарайтесь не повредить. Передайте его в Ленинградский институт бионетики, Керому. Это мозг его дочери... Очень любопытная вещь для науки».
     «Утечка мозгов» с суши в море продолжается и в рассказе М. Грешнова «Дорогостоящий опыт» (сборник «Волшебный колодец»). Мозг безработного Гарри пересажен уже не головоногому, а интеллигенту морей — дельфину. Результат снова плачевен: не вынеся бремени подводной жизни, дельфин Гарри кончает самоубийством, так и не получив обещанных 50 тысяч долларов.

 

     Есть в том же сборнике М. Грешнова удачный рассказ «Маша»: двое геологов находят в колымской тайге замороженного мамонта и оживляют его с помощью электричества. В рассказе — живые люди, точные детали, динамичной действие. И все хорошо, если б не концовка. Ведь с ожившим мамонтом «надо что-то предпринять», чтобы не нарушить логику событий, хотя бы и фантастических. Выход найден: мамонтиха, «одна во всем свете», принимает гудок самосвала за рев самца («голос крови звал зверя») и тонет в речном водовороте. Эффектная концовка! Но почему она так знакома? Ну конечно, это уже было — в рассказе Бредбери «Ревун». Только там вместо мамонта страдал от одиночества подводный ящер, тоже последний на всей планете, а вместо грузовиков призывно завывала сирена маяка, и жаждущий подруги исполинский зверь из бездны рушил в смертельном объятии каменную башню...
     Это, конечно, не прямое заимствование, но сходство очевидно. И если «Ревун» — это мрачный символ вечного одиночества, то мамонтиха Маша, плывущая в любовном экстазе на гудки самосвала, вызывает лишь улыбку. Хороший рассказ обернулся фарсом.
 

По рецептам
пародиста

     В отличном рассказе Севера Гансовского «День гнева» ученый-мракобес создает отарков — разумных, но хищных медведей: владея чтением и речью, они остаются кровожадными людоедами. Идет допрос отарка: «Вы читаете на нескольких языках, знакомы с высшей математикой и можете выполнять кое-какие работы. Считаете ли вы, что это делает вас Человеком?» «Да, конечно, — отвечает зверь. — А разве люди  знают что-нибудь еще?»
     Отарк мог бы сослаться на многие книги современных фантастов, герои которых свободно говорят на космолингве. владеют кибернетикой, биопсихологией и прочими науками, открывают новые звездные системы, но при всем том безлики и бесплотны, обозначены лишь по именам. Удивительный парадокс: в одних книгах роботы выглядят живыми людьми со своими характерами, мыслями и поступками, а в иных — наоборот, люди предстают этакими робочеловеками, без малейших признаков индивидуальности. По существу, это те же фантомы.
    Несколько лет назад в «Литературной газете» было опубликовано практическое пособие-самоучитель Никиты Вогословского «Для вас, фантасты». Пародист предлагал начинающим готовые термины, образы, словесные блоки: названия книг с греческими буквами, марсианские имена из одних гласных — ао, Эо, Уаа, командир корабля — высокий широкоплечий блондин, и т. п. Вряд ли автор думал, что его рецептура, высмеивающая наиболее типичные штампы, будет воспринята кое-кем из фантастов как руководство к действию. И, однако, читая отдельные книги, так и кажется, что написаны они по рецептам пародиста.
     В повести В. Михановского «Гостиница «Сигма» («Мир приключений», «Детская литература», 1974) есть и греческая буква в названии, и герой по имени Эо, и капитан Джой Арго — «плотный, как будто вырубленный  из  одного куска», и корабельный математик Брага — «высокий, чуть сутуловатый, широкоскулый», и многое другое из малого джентльменского набора фантаста. Есть и Федор Икаров — тот самый герой предыдущий книги В. Михановского «Шаги в бесконечности», о которой уже писала «Литгазета». Но теперь он — забронзовевший, легендарный, «бесстрашный капитан Икаров», хотя и был «обыкновенный парень. Даже сутулился немного. В плечах широкий».
     Все сутуловатые, широкоплечие, высокие... Словно вышли из-под пресса на поточной линии. Стандарт выдержан полностью.

 

     У Михановского герои с экзотическими именами — Зарика, Борца, Брок Григо, а у Грешнова — просто Гриша и Боря, но разница невелика — и тут, и там имена — лишь знаки, а говорят персонажи так:
     «— Брось... — тихо сказал Григорий.
     — Бросить?..
     — Брось! — повторил Григорий
     — А что — сказал Борис, — брошу...»
    «— Не смей!.. — прошипел Григорий.
     — Уйди! — угрожающе ответил Борис.
     — Боря!.. — пытался успокоить друга Григорий...»
     И так далее в том же духе.

 

     Порой авторы, чувствуя нежизненность своих героев, пытаются их утеплить и вводят диалоги и дискуссии на темы «И на Марсе будут яблони цвести» и «Мы возьмем с собой в космос ветку сирени». Но эти «теплые красочки» и «человеческие штришки» не имеют никакого отношения ни к серьезной фантастике, ни к серьезной литературе вообще.
 

«Никак нет, сэр...»

     Почти полвека назад Корней Чуковский в книге «Искусство перевода» писал, что нельзя влагать в уста англичанам русские пословицы и поговорки, русские простонародные слова, заставлять их цитировать стихи Грибоедова и т. п. И все же...
     Раскрываю «Волшебный колодец». Англосаксы разговаривают здесь как угодно, только не так, как им положено. Тут и русская военная лексика в сочетании с английским титулом: «Никак нет, сэр». И междометия, характерные для чеховских земских врачей: «Тэ-эк с! — сказал тот, откинувшись в кресле», «Тэ-эк с... — произнес опять доктор Коллинз, в высшей степени зловеще», «Всякий раз доктор зловеще произносит: «Тээкс...». Тут и московский интеллигентский говорок: «Чудненько! Славненько!» И даже лексикон людоедки Эллочки: «Хохо! — заметил доктор, — Пуганая ворона!..»
     Я могу поверить автору, когда читаю у него про ожившего мамонта и дельфино-человека, потому что это — по законам жанра, это в «правилах игры». Но когда профессор Коллинз восклицает «Чудненько! Славненько!» — тут уж поверить не могу. Никак не могу. «Никак нет, сэр...»
     В той же книге космонавт «честняга Веллз» говорит так, как может говорить лишь человек, родившийся и живущий в России: «Я бы, наверно, заорал благим матом...», «Сколько металла убухано», «Я-то им про Спасителя от души, а они мне — хахоньки». И даже: «Кто это сказал: «Рожденный ползать — летать не может»? Дед мне сказал эти слова». Приятно, конечно, что заокеанский дедушка Томаса Веллза цитирует в оригинале «Песню о Соколе» Горького, но все же — не слишком ли?..
     Ну как объяснить автору, что не звучат в устах англосаксов ни «пуганая ворона», ни «какими ветрами», ни «какими судьбами», ни «бог простит», что все это — реалии русского языка, и только русского? Тут должен срабатывать внутренний слух. А слух, как чувство юмора: или он есть, или его нет. Но если нет — должен вмешаться редактор.
     В фантастике, как и в любом виде литературы, должны быть своя внутренняя логика, своя достоверность, в том числе и языковая, лексическая. А как можно поверить в героев «Гостиницы «Сигма», если через двести лет — в XXII веке — они говорят: «Темнишь, Изобретатель», «Так что же ты мне голову морочишь, Интеграл  несчастный!». Проходит еще тысяча лет, но разухабистая лексика не меняется, и уже в XXXII веке (!) раздается: «Что ты мелешь, Григо?», «Как же, держи карман!»
 

От «трехмерки» до «квантухи»

     В прошлом году НИИ общей педагогики Академии педагогических наук СССР разослал тем, кто пишет фантастику или о ней, подробную анкету:
     «Каким вы представляете себе язык научно-фантастического произведения в идеале? Как вы относитесь к новообразованиям (неологизмам) в литературе, и в научной фантастике в частности? Можно ли обойтись без них? В чем, на ваш взгляд, специфика словотворчества фантаста?» И т. д., и т. п. — всего 23 вопроса.
     А так ли уж много этих неологизмов? После общепризнанных роботов (авторы — братья Чапеки) и киберов (авторы — братья Стругацкие), в обойму НФ вошли англизированные флаеры (то, на чем летают), глайдеры (то, на чем ездят) и бластеры (то, из чего стреляют). Есть еще квантовые излучатели, субсветовики, нуль транспортировка, загадочное гиперпространство и приветствие «спокойной плазмы». И тут возражений нет.
     А дальше начинается самодеятельность. «...Мы, войдя в трехмерку, шли к Алголю на обычной ионной тяге...» — читаем в «Гостинице «Сигма». Это значит: из фантастического четырехмерного пространства — обратно в привычное трехмерное.
     А в «Волшебном колодце» космонавты походя залихватски бросают: «Подложить бы старушке пару аннигилиток...». «Насчет аннигилиток я не уверен», «Все-таки стоило их шарахнуть парой аннигилиток». В переводе это означает — использовать оружие, действующее силой аннигиляции, то есть антивеществом.
     О, эта великолепная фамильярная небрежность суперменов в обращении с терминами! Нужен языковый колорит, дозарезу нужна лингвистическая экзотика, шикарный жаргон профессионалов, нужен, как говорят французы, фасон дю парле. И появляются уродливые и претенциозные аннигилитки и трехмерки (по аналогии с винтовкой трехлинейкой, что ли?).
     В самом деле — подумаешь, пространство и время! Можно сказать и так: «относилка». Это об общей теории относительности Эйнштейна. Или «фотонка» — о ракете на фотонных двигателях. Еще лучше — о квантовой механике: «квантуха». Фантастам, еще не освоившим эти неологизмы, охотно их дарю.

 

     Кстати, с четырехмерным пространством тоже не очень-то церемонятся. В рассказе Виктора Колупаева «Оборотная сторона» (сборник «Качели Отшельника») то и дело читаем; «Ройд выпал из четырехмерного пространства на операционный стол», «...Он вывалился из четырехмерного пространства в психиатрической лечебнице...», «...Эго вывалился (все оттуда же. — В. В.) на гранитный тротуар, к ногам нисколько не удивившихся прохожих».
Вот так. Вывалился — и все дела. Даже прохожие не удивляются.

*      *
*

     Теперь, отвечая на анкету института, я бы сказал, что в фантастике в равной мере не нужны ни неологизмы типа «аннигилиток», ни безликие супермены в космических скафандрах, ни заезженные штампы сюжетных ходов. Ибо все это — ракушки литературщины на корпусе большого корабля НФ.

Литературная газета, 25. 06. 1975, № 26, С. 6.