КАЛИФ НА ЧАС

Ваша оценка: Нет Средняя: 5 (1 голос)

 ГЛАВА ПЕРВАЯ

— Фельдмаршал идет!—звонкий мальчишечий вопль распорол послеобеденную тишину. И сразу же хлопнуло, распахнувшись, окно, и толстая тетка в шлеме из папильоток высунулась по пояс, и на той же ноте принялась честить хулиганов, мешающих людям отдыхать. Гнев ее был громок, но справедлив, поскольку вопли под окошком никак не способствуют тому, что в Испании называется сиестой, а у нас проще и понятнее — вздремнуть после обеда.

Но “горлопан”, “крикун”, “байстрюк” (все это в одном лице) был уже далеко. А вопль его не только разбудил почтенную пенсионерку, но пал на более благодатную почву: через минуту на углу собралась целая компания “байстрюков”, а попросту говоря, публика, в которой любой мог бы послужить прототипом знаменитого вождя краснокожих, навсегда прославленного О. Генри.

Высокое внимание “вождей” на сей раз привлекла странная фигура, показавшаяся в конце квартала.

Тут, пожалуй, можно и нужно сделать небольшое отступление.

У городов, как и у людей, свои судьбы. Несмотря на некоторую банальность этого тонкого наблюдения, факт остается фактом. Многие маленькие городишки, именовавшиеся у Брокгауза заштатными, давно стали гигантами и даже всемирно известными. Иные же с грехом пополам дослужились до почетного звания райцентров. Но еще остались маленькие и, надо сказать, уютные городишки, непримечательные ничем и гордящиеся в основном тем, что когда-то по ухабистой центральной улочке проезжал куда-то Пушкин, ругая при этом городского голову последними словами за то, что теперь называется “состояние дорог”. Проезжал Пушкин или нет, в точности неизвестно, но думать так приятно. Городского головы, естественно, давным-давно нет, а есть горисполком с Председателем. Центральная улица вымощена еще на памяти старшего поколения, а года три назад и вовсе заасфальтирована. И отличается такой городок от бывшего своего заштатного собрата, ставшего знаменитостью, только тем, что в большом городе большая промышленность, а здесь маленькая — хлебозавод, кожевенный, кирпичный, сыродельный заводы и еще всякие другие. В большом городе дома побольше, здесь — поменьше. Короче говоря, маленькие городки — это большие в миниатюре. Но была в них, а кое-где есть и сейчас своя специфическая и обязательная достопримечательность. Кто живал в таких городках, знает, что почти в каждом непременно есть свой дурачок. Несчастные эти люди, несчастья своего не сознающие, народ совершенно безобидный. Не зря испокон веков к таким людям бытует трогательно сочувственное отношение. И странности их иногда могут оказаться преувеличенными. В детстве я знал такого дурачка—немого Пантюшу. Немцы застрелили его в сорок третьем году на Первое мая, когда Пантюша явился на площадь, где до войны проходили митинги, и стал маршировать с разукрашенной рождественской звездой прямо перед окнами полевой жандармерии...

Но тот, чье появление мальчишечья братия приветствовала громкими криками “Фельдмаршал!”, был не совсем обычный дурачок. Появился он в нашем городке около полугода назад неизвестно откуда. Просто однажды на центральной нашей улице — Бульварной — возникла посреди газона фигура, перемазанная с головы до ног... пардон, как бы это сказать помягче?.. — в навозе.

Одежка на будущем фельдмаршале (поскольку сначала был он безымянным) бросалась в глаза: на сером рваном кителе три ряда больших погнутых пуговиц, а на правом плече пучок обвисших спутанных веревочек. А тут вскоре в летнем кинотеатре пустили какой-то мексиканский фильм, где все полтора часа скакал по экрану на белом коне фельдмаршал Алонсо ди Гарсиа — в золотых эполетах и со здоровенными бляхами орденов на труди. Конечно, сходство пучка веревочных обрывков с фельдмаршальскими эполетами было очевидно только мальчишечьему глазу, способному увидеть в плохо выструганной палке знаменитый оленебой Кожаного Чулка, но прозвище прилипло, за неимением другого. Одновременно высокое звание фельдмаршальского дворца получила старая полуразрушенная водонапорная башня, где, как выяснила разведка, обосновался фельдмаршал.

Но даже самые храбрые мальчишки не решались сунуть нос в эту самую башню. И, завидев ее нового владельца, покрикивали издалека. И мне было понятно почему — это не добродушно мычащий Пантюша... Однажды он прошагал мимо меня своим деревянно-расслабленным шагом, глядя перед собой отсутствующим взглядом и что-то не то напевая, не то бормоча под нос. Я прислушался — бормотание было бессвязным, какой-то Странный набор, слов: тилле... тилле... раталара...

И вдруг он обернулся, взглянул в упор — и… Такая злобная ненависть стояла в его закисших глазах, что и сейчас, годы спустя, мне немного не по себе, когда я вспоминаю об этом.

А теперь мне пора поставить три точки. Потому что, несмотря на подзаголовок “фантастическая повесть”, рассказ мой относится скорее к тому жанру, законы которого требуют, чтобы читателю стало ясно, “кто убил”, если не па последней странице, то уж во всяком случае и не на первой...

 

ГЛАВА ВТОРАЯ

“Неподалеку от полуострова Флорида разместился знаменитый “дьявольский Бермудский треугольник”. Знаменит же он тем, что здесь, как утверждают, таинственно, не успев подать сигнал бедствия, исчезают суда и самолеты. Не тонут, не падают в воду — просто исчезают, не оставляя следа. Как сообщает исследователь Т. Сандерсон, который, по его словам, собрал все данные о таинственных исчезновениях, это не единственный зловещий район. Сандерсон, проанализировав все данные, с удивлением обнаружил, что таких трагически странных районов на Земле ровно десять...”

“Много опасностей таит в себе океан, но ничто не наводит такой страх на моряка, как “шестиугольник Хаттераса” (морская территория у берегов американского штата Северная Каролина к северу от так называемого “Бермудского треугольника”). На памяти только нынешнего поколения в этом районе исчезло не менее тысячи судов. Какая сила (или силы?) действует в этом районе Атлантики, не может объяснить ни один ученый. Вспомним случай с “Кэррол Диринг”. Эта шхуна, пересекая Атлантику, неожиданно исчезла. Ее обнаружили в районе “шестиугольника”. Паруса на всех пяти мачтах подняты, но на борту ни души. По сообщению такого достоверного источника, как журнал “Нэшнл джиогрэфик”, катер морской пограничной службы, наткнувшийся на шхуну, не обнаружил на судне никого, кроме двух кошек. На камбузе стояла свежеприготовленная пища. Судьба экипажа и по сей день — загадка...”

“5 декабря 1945 года при идеальной погоде с базы Форт-Лодердейл поднялась в небо “Эскадрилья-19” в составе пяти бомбардировщиков-торпедоносцев под командой лейтенанта Чарльза Тэйлора. Через 65 минут диспетчер базы услышал тревожное сообщение Ч. Тэйлора: “...Мы находимся на грани катастрофы... кажется, сбились с курса...” Для обнаружения терпящих бедствие в воздух поднялся военный гидросамолет. Но и с ним связь вскоре прервалась. Всего же в Бермудском треугольнике с 1945 года погибло свыше ста больших 'и малых судов и около двадцати самолетов. Но это не единственное место, где отмечены столь странные происшествия. В районе между Японией, островом Гуам и Филиппинами так много пропало без вести кораблей и самолетов, что японское правительство официально объявило его опасной зоной”...

Такие сообщения появлялись и появляются в газетах всего мира не один десяток лет. Но, конечно, вряд ли кто станет утверждать, что читателю становится известно обо всех подобных происшествиях. И если уж большинству таинственных случаев находятся самые различные, в том числе и абсолютно невероятные объяснения и толкования, то случаи никому не известные даже на такие объяснения рассчитывать не могут. Последнее замечание, при всей своей внешней ясности, скрывает в себе принципиальное обстоятельство. Ведь все имеет первопричину, все имеет начало. И кто может поручиться, что в числе событий, оставшихся неизвестными, не лежит ключ к пониманию всех остальных — известных, но так и не понятых?

...На рассвете 17 апреля 1945 года три танко-десантных корабля США подошли к пустынному побережью Шлезвиг-Гольштейна в пяти милях севернее порта Хальтштадт. С каждого из кораблей было спущено по четыре десантных катера, и через час на берег высадились последние солдаты полуторатысячного десанта морской пехоты и семьдесят легких танков М-41. В задачу части отряда с приданными ей десятью танками входило блокировать Хальтштадт. Остальным танкам с десантом на борту предстояло форсированным маршем двинуться в глубь Германии. Уже стало известно, что накануне войска маршала Жукова начали заключительные операции по овладению Берлином. И высаженный у Хальтштадта американский десант был одной из многих ударных групп, в задачу которых входило на конечном этапе войны оккупировать как можно большую часть территории Германии.

Когда группа блокирования на полной скорости проскочила пять миль, отделявших место высадки от окраин Хальтштадта, командир группы майор Холкнер, высунувшись из люка передового танка, даже присвистнул от удивления:

— Ну и поработали ребята!

Танки круто затормозили у края огромной воронки, добрых пяти километров в диаметре. На всякий случай Холкнер сверился с картой, потом заглянул в тоненький справочник, выданный ему перед операцией: “Хальтштадт. Порт. Население 138 тысяч... Четыре завода по производству... Исследовательские лаборатории флота...” — и, захлопнув книжицу, вызвал по рации командующего высадкой коммодора Фланга, находившегося на борту одного из десантных кораблей.

Фланг ничего не знал о налете авиации на Хальтштадт, но, выслушав доклад майора Холкнера, рассудил, что во-первых, знать ему и не обязательно, а во-вторых, — поскольку блокировать нечего, эта задача отменяется. И, решив так, приказал майору Холкнеру полным ходом нагонять ушедшую часть десанта.

Бессмысленность массированной бомбардировки Хальтштадта не удивила коммодора Фланга. Собственно, вся Германия уже лежала в руинах, налетами американской авиации с лица земли был стерт Дрезден и многие другие, куда более известные, нежели Хальтштадт, города. Четыре месяца спустя мир узнал о Хиросиме. И уж, конечно, никому не пришло в голову искать иное объяснение полному .исчезновению Хальтштадта с лица земли, чем то, что пришло в голову майору Холкнбру. Между тем такое объяснение существовало. Однако до поры до времени, а может, и навсегда, оно было, как пишут в старинных и некоторых современных романах, “скрыто покровом тайны”.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Желтый свет кривобокой настольной лампы распихал тени по углам и улегся круглым расплывчатым пятном на щербатой столешнице. Человек, склонившийся над узким столом, поправил абажур — теня по углам колыхнулись и снова замерли, — и, поставив последнюю точку, откинулся назад, придирчиво перечитал написанное и раздраженно нахмурился: “Каррамба, ногой теперь писать, что ли?” За долгие годы сочинительства он — дон Эдуардо Франсиско Адолфо Куртис — выучился писать левой рукой почти так же каллиграфически, как и правой. И именно это обстоятельство и раздражало его. Потому что вот уже добрых три десятка лет, начав еще в розовые гимназические времена, дон Эдуардо ежевечерне сочинял те самые опусы, которые и в просторечии и в уголовном кодексе называются анонимками. В отличие от знаменитого симпатичного мошенника Куртис упомянутый кодекс не чтил, но принимал всяческие меры, чтобы этого никто не заметил. И вот теперь он с огорчением убедился, что испытанный анонимщиками всех времен и народов способ вдруг подвел его. Поднеся к носу испачканную чернилами руку, он снова раздраженно выругался: “Порка путана, каррамба!” Чертыхнувшись еще раз, перечел написанное и несколько повеселел: дон Эдуардо Куртис (он же, согласно подписи, Гражданин) сообщал в полицию нравов, что директриса воскресной школы беспардонно и бесцеремонно вот уже вторую неделю щеголяет новым шиншилловым боа. А поскольку размер муниципального жалованья директрисы общеизвестен, спрашивается — как она на помянутое жалованье себе шиншилловые боа добывает? Чтобы полицейским недолго ломать голову, Гражданин советовал внимательно просмотреть картотеку желто-билетных дам, и на тот случай, если карточки мадам директрисы там не окажется, упущение это немедленно исправить.

Куртис аккуратно вложил листок в простой, без марки, конверт, надписал покорявее адрес и, лизнув крап, заклеил конверт. Сообщения свои дон Эдуардо посылал исключительно доплатными письмами: покупка марок в нужных ему количествах — прямой путь к разорению, которого он никак допустить не мог, так как не только не собирался разоряться, а совсем наоборот — хотел разбогатеть. Это было главной его целью, стремясь к которой он в последние тридцать лет перепробовал множество способов и об иных сегодня предпочел бы не вспоминать.

Решив бросить письмо завтра: не горит, пусть мадам директриса еще ночку поспит спокойно, — Куртис, блюдя здоровье, выпил запасенную с вечера бутылочку портикаллы и, по недолгом размышлении, вознамерился задать храповицкого, на что после столь многотрудного дня и особенно вечера имел полное право. Но тут он вспомнил, что еще не просмотрел купленный на почте свежий номер “Плейбоя”. Потянувшись за журналом, почему-то завалившимся за кресло, Куртис скрипнул зубами и выругался: больно стрельнуло в колене. Виной тому был не внезапный приступ ревматизма или, скажем, аристократической подагры, хотя колено и давало о себе знать довольно часто. Если это случалось при клиенте, Куртис, морщась, небрежно пояснял: “В молодости я командовал ротой (или батальоном, или даже полком) Иностранного легиона. Шальная пуля в джунглях, куча операций — и вот, нет-нет да и напомнит...” Эта героическая версия очень Куртису нравилась, но тем не менее оставалась лишь версией, так как на деле все обстояло несколько иначе: четыре года назад Куртис некоторое время подвизался на севере страны в роли штрейкбрехера. Подробности ему вспоминать не хотелось, осталась только глубоко прятавшаяся мыслишка: хорошо еще, что только колено расшиб, когда пришлось, не разбирая дороги, удирать от пикета забастовщиков.

Обосновавшись с год назад на крайнем юге, почти у самого побережья Шелльского залива, в городке с несколько длинноватым названием Хасиенда-дель-Нигрос, он без особого труда устроился для начала клерком-делопроизводителем маклерской конторы по продаже недвижимости Бантке и К°. Устроиться ему помогли рекомендательные письма (почти подлинные, если не считать подписи, которую Куртис изобразил вполне квалифицированно). Хасиенда-дель-Нигрос некогда была процветающим центром черного товара на перевалочном пути из Африки, что и закрепилось в ее имени. Сейчас это был совсем захудалый городишко, где Куртис намеревался передохнуть перед новым рывком к заветной цели.

Куртис откинулся в кресле, поднял с пола журнал. И тут кто-то постучал в окно.

Куртис встрепенулся, но, решив, что почудилось, снова присел на краешек кресла. Но стук, уже настойчивее, повторился. Куртис, встревожено вглядываясь в заоконную темноту, осторожно, под стеной подобрался к окошку, гадая: кто? И в самом деле, как не ломать голову: ни друзей, ни просто знакомых, да еще таких, что в поздний час могли бы стучаться к нему в окно, у него не было.

Неизвестный постучал опять. Куртис, прижимаясь к стене у окна, приподнялся на цыпочки и шепотом спросил в сторону открытой форточки:

— Кто там? Что нужно?

— Нужен господин Куртис,—так же шепотом отозвался неизвестный и чуть громче спросил: — Это вы?

— Ну, я, Куртис, — согласился, продолжая держаться под прикрытием стены, дон Эдуардо.

— У меня к вам поручение.

— Приходите завтра в контору. — Едва Куртис успел это сказать, как рама вдруг подалась, и через подоконник тяжело перевалился человек. У дона Эдуардо обмякли ноги, в животе заныло.

Нежданный и незваный гость вежливо поклонился и подал ему длинный узкий конверт. Куртис машинально надорвал край, вытащил плотный листок и пробежал пяток строчек, отпечатанных на машинке:

“Мой дорогой племянник! Вне всякого сомнения, ты не подозреваешь о моем существовании. Но, надеюсь, наша встреча состоится в ближайшие часы, и тогда ты многое узнаешь. Подателю письма можешь доверять безоговорочно. Твой дядя”.

Чувство, мгновенно охватившее дона Эдуардо, было чем-то средним между бессильной яростью и глухим разочарованием. Злость и разочарование Куртиса понять нетрудно: вроде замел следы, если не навсегда, то уж, во всяком случае, надолго, и тут на тебе — разыскал-таки, старая перечница!

Лет восемь назад дон Куртис едва не стал миллионером. Очень даже мог стать, но тем не менее не стал, а взамен лишился тысячи монет, выложенных, чтобы откупиться от чересчур проницательного чиновника из комиссии по борьбе с наркотиками. Монеты он, правда, выложил не свои, а одолженные у дядюшки под фальшивые векселя.

Куртис уперся взглядом в строчку — “...надеюсь, наша встреча состоится в ближайшие часы”. Сюда едет, что ли? И тут до него дошла некоторая странность обращения: “Дорогой племянник...” Старый Куртис так написать просто не мог. “Отродье дьявола, вонючая свинья” — другое дело. Так, помнится, обращался к нему дядюшка в одном из писем, нагнавшем его, когда он вояжировал то ли из Сан-Фелипе в Ныо-Джерси, то ли из Коботы в Торвилл. Потом... что за черт:

“...ты не подозреваешь о моем существовании”. Столько лет бегать от того, о чьем существовании не подозреваешь? Нет, тут что-то не то. Дон Эдуардо, несколько обессилев от попыток сообразить, в чем дело, присел на подлокотник кресла. И тут гость заговорил, раздельно произнося слова с каким-то странным выговором:

— Ваш дядя ждет вас.

— Какой дядя? Где? — вскинулся Куртис.

— Это станет вам ясно чуть позже. Пока я уполномочен сказать: вы не подозреваете, что ожидает вас.

—Что?

—Власть, — спокойно сказал гость. — И все остальное...

Странный посланец решительно шагнул к двери. Куртис, чуть ошарашенный навалившимися на него непонятностями, покорно двинулся за ним. За соседним забором звякнул цепью и заворчал Консул — здоровенный дог, охраняющий покой отставного полковника национальной гвардии Пшют-та.

Незнакомец вынул из кармана крошечный аппаратик, крутнул диск. И — мгновенная тошнота, как воздушная яма. Куртис почувствовал, что его подхватили под локоть, и пошатнувшись, устоял. Незнакомец, увидев это, отпустил его локоть и отступил назад. Куртис огляделся по сторонам:

широкая асфальтированная улица, двумя рядами тусклых фонарей уходящая вдаль. За фонарями по обеим сторонам мостовой густела темнота, в которой угадывались дома, — кажется высокие, во много этажей. Но не успел дон Эдуардо удивиться, как увидел, что из-за крыши невидного в темноте дома выплыла щербатая луна, а следом... вторая! Не успел Куртис ни удивиться, ни испугаться странностям, вдруг обступившим его, как, тихо урча, подкатил длинный серый автомобиль, и спутник почтительным жестом приоткрыл дверцу...

Куртис украдкой поглядывал в окошко: так и есть — две луны. И оттого, наверное, что автомобиль то и дело сворачивал, виделось Куртису, что первая — щербатая — луна выписывает восьмерку в черном беззвездном небе, а вторая вроде бы норовит то ли наперерез ей, то ли пристроиться в пару...

...Машина тихо скользнула в темный безлюдный переулок и остановилась у ступеней, полукругом поднимавшихся ко входу, похожему на гостиничный. Стеклянную, слабо освещенную изнутри дверь никто не распахнул перед ними — она распахнулась сама. Правда, Куртис заметил, как провожатый наклонился к какой-то пупырчатой бляхе на косяке и что-то промычал.

В конце длинного, крашенного серой краской коридора провожатый, остановившись перед массивной дверью, снова что-то бормотнул, — и дверь отошла. После тускло освещенного коридора яркий свет, ударивший из дверного проема, заставил дона Эдуардо зажмуриться на мгновение. Перешагнув порог, он огляделся со вновь вспыхнувшим недоумением: огромная комната, скорее даже зала, а не комната, совершенно пустая — ни стола, ни стула. Голые белые стены. Шагах в двадцати на желтом паркете черное пятно. Куртис вгляделся:

посреди комнаты прямо на полу стоял телефонный аппарат.

Провожатый наклонился, взял трубку, молча что-то выслушал, положил трубку и обернулся:

—Мне приказано оставлять вас один. Я уйду, наберите номер 12-34-56-78...

Дон Эдуардо мелкими шажками, — как бы не поскользнуться, — подошел и, дождавшись, когда дверь закрылась, поднял трубку, подержал, приложил к уху, потом повертел, разглядывая, и, наконец, решившись, набрал номер.

В трубке щелкнуло. И негромкий, какой-то жестяной, голос сказал: — Здравствуй, племянник... Куртис вежливо ответил:

—Здравствуйте...

Голос ровно, без всякого выражения, продолжал:

—Не перебивай меня. Не отвечай мне. Этого не нужно. Я тебя не услышу. Все, что я хочу тебе сказать — магнитозапись. Я обманул тебя, пообещав скорую встречу. Этой встречи не будет... почему — об этом позже. Но мне нужно было обеспечить твое согласие. Обман этот — пустяк. А если учесть, что получаешь ты — то он и вовсе благо...

Жестяной голос умолк. Дон Куртис перевел дыхание, и в это мгновение в голове у него всплыл во всей своей пугающей недвусмысленности вопрос: да что это с ним приключилось?

Голос в трубке возник снова:

—Но к делу. Меня зовут Готлиб Гуртис. В 1942 году я был на твоих крестинах а Хальтштадте, и с той поры я не видел ни тебя, ни твою матушку — мою дорогую сестру Генриетту. — Голос умолк.

Куртис был ошеломлен. — На каких крестинах?! Матушка его, Сильвия Куртис, а не какая-то там Генриетта, благополучно скончалась незадолго до войны. А о помянутом Хальтштадте ни он, ни тем более матушка его, за всю жизнь не ездившая дальше соседнего городка Катапульта, и слыхом не слыхивали! Голос заговорил снова, но дон Эдуардо все еще лихорадочно соображал: какие крестины, и чьи это крестины, если в сорок втором году ему, дону Эдуардо Франсиско Адолфо Куртису, было уже далеко за двадцать?..

Но, заставив себя слушать, он поймал обрывок последней фразы:

—...тебя было нелегко — ты оказался на другом континенте. “Каком другом?” — мелькнула мысль, но в трубке, которую он продолжал прижимать к уху, шелестело:

— В последние месяцы войны я сделал открытие, суть которого ты узнаешь позже. До последнего времени я был хозяином созданного мною мира... До последнего — потому что теперь, когда ты слушаешь мой голос, меня уже нет... Теперь властелин этого мира — ты. Мой наследник...

И тут Куртис совершенно четко понял: этот господин с жестяным голосом все перепутал!

А голос повторил:

— Да, ты властелин этого мира! Тебе предстоит закончить то, что не успел я... — голос в трубке смолк, как бы давая слушателю освоиться с услышанным;.

И тут только до Куртиса дошло: этот-то “дядюшка” помер... сам только что сказал!

Мысли — куцые, сбивчивые — завертелись в голове Эдуардо каруселью, даже тошнота подступила к горлу, — и сложились в одну, наполнившую все его существо дикой, оглушающей радостью: повезло! Первый раз в жизни повезло! “Этот, все напутавший, “дядюшка” проверить теперь уже ничего не сможет — когда там я родился, где меня крестили...”

Голос тут же подтвердил:

— Теперь хозяин ты!

И после короткой паузы — Куртис напряженно ждал — продолжал:

— А теперь прощай. Все остальные инструкции, мое завещание ты найдешь в своем кабинете, — голос нажал на слове своем, и Куртис неожиданно для себя крякнул. — Схема твоей резиденции нанесена на нижней крышке этого телефонного аппарата. Итак, прощай. На твои плечи легла огромная власть, и огромная цель стоит перед тобой. Прощай.

Жестяной шелест в трубке умолк. Дон Эдуардо на всякий случай еще немного подержал трубку возле уха. Потом осторожно положил и, наклонясь, поднял с пола аппарат, перевернул—трубка соскочила с рычагов. Жарко вспотев, он поймал ее у самого пола. Не хватало еще за разбитую трубку платить... И только снова водрузив ее на рычаги, дон Эдуардо подумал: “Стой! А кому платить?..”

Переваривая эту неожиданную мысль, он пожевал губами, потом осторожно снял трубку и, подержав ее немного на весу, примерился и с размаху хряснул о пол. Пластмассовые брызги взлетели и черным веером осели на желто блестящий паркет. Это неожиданно понравилось, и Куртис вознамерился трахнуть о пол и аппарат, но вспомнил — схема. Перевернув вверх дном телефон, он отковырял желтую пластинку и принялся внимательно разглядывать. Потом, осторожно сверяясь со схемой, двинулся к боковой двери — знакомиться с “резиденцией”.

Входя таким манером в роль Хозяина, дон Эдуардо даже и мельком не подумал усомниться в реальности происходящего. Неожиданный гость, две скачущие луны, голос — эти, невероятные еще вчера и абсолютно реальные сегодня, факты подтверждали, что реально и все остальное. И Куртис в единый миг подсознательно и прочно уверился в этом. Хозяин чего — дон Эдуардо еще и понятия не имел, но сознание того, что — Хозяин, стало бесповоротной уверенностью в считанные мгновения...

Самое нужное он нашел сразу. Осмотрев выложенные зеленым кафелем стены с зеркальными полочками, заглянул в унитаз; шевеля губами, прочитал на дне синие буквы “Standart”. Подумал немного, но к чему надпись, что значит, — не понял. Примерившись, плюнул — попал в букву “d”. Потом, оборотясь, повертел головой перед зеркалом, всмотрелся, но никаких перемен в собственной, такой знакомой, можно сказать, с детства физиономии не углядел...

Толкнув тяжелую дверь — на схеме за дверью спальня, — Куртис чуть не присел: в углу комнаты тесно сгрудилось штук двадцать овец!

— Ну и ну! — крутнул головой Куртис, Но овцы стояли и он, шагнув через порог, сообразил: чучела это. “На кой черт?” — снова удивился он, и тут неожиданно его осенило: “Да это же... как его... ну да, тахта! Ну и живут же люди!” — позавидовал он, но вспомнил тут же: это не люди какие-то, это он теперь живет!

Рядом с овечьей тахтой на столике с тонкими паучьими ножками лежала стопка толстых кожаных тетрадей. Взял верхнюю, прочитал тисненые буквы — “Инструкция”. Повертел, потом осторожно положил на место и, не без опаски присев на крайнюю “овцу”, попробовал — прочно ли? Оказалось, прочно, и он уже без опаски растянулся на овечьих спинах. Лежать было удивительно удобно, не то что на скрипучей софе, стоявшей в снятой им холостяцкой квартирке с незапамятных времен.

В тот вечер, сморенный обилием впечатлений, дон Эдуардо уснул незаметно на овечьей тахте, и снились ему всю ночь одни приятные вещи... По страда Генерал дель Кампо, петляя между ревущими машинами, мчалась, сверкая голыми коленками, директриса воскресной школы в шиншилловом боа. А за нею, улюлюкая, гнались агенты полиции нравов, потрясая бумажками, в которых Куртис не без удовольствия узнал свой, размноженный типографским способом “сигнал”... Потом встретившийся ему вождь племени Мумбо-юмбо Чир Сов с каким-то странным акцентом спросил, не знает ли он некоего Куртиса, которому он, Чир Соа должен тысячу, монет...

Проснулся дон Эдуардо хорошо отдохнувшим и приятно посвежевшим. Огляделся, все вспомнил и снова похолодел до мурашек на спине: повезло! Наконец повезло!

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Затрещал звонок. Куртис трубку брать не стал. Весь день звонки то и дело оживали, вспыхивали экраны, но дон Эдуардо твердо решил: пока не разберется, что к чему, ни на какие вызовы не отвечать, никаких кнопок не нажимать и вообще признаков существования не подавать. В холодильнике — плоском, во всю стену, нашел колбасу в целлофановой кожуре, сыр (правда, какой-то вонючий), целый ящик шампанского. Порадовался: захочу, сам вылью! И выпил-таки бутылку. Снова поспал. А проснувшись, принялся изучать инструкцию.

“Начиная с 3200 года до нашей эры по середину двадцатого века на земном шаре отполыхало 14513 войн. Две из них — мировые. За пять с лишним тысяч лет человеческой истории набирается всего 392 мирных года. Во всех этих войнах, по подсчету весьма приблизительному, но никак не завышенному, полегло в землю около четырех миллиардов человек — армии, поколения, цивилизации. И только потому, что человечество время от времени давало выход накопившимся стремлениям к разрушению 'и убийствам, оно продолжает существовать. Вот почему история человечества — это цепь кровопролитий, жестокостей, войн, бунтов, погромов, массовых казней — все это психические разрядки...

Природа отвечает на все эти непрерывные попытки самоубийства привычным и единственно известным ей способом: если виду грозит опасность истребления, она заставляет его размножаться пропорционально степени угрозы. Слепая природа не видит, что в этом конкретном и единственном случае угроза существования виду — не извне. Она гнездится в самом существе человека. И природа, не понимая этого, пытается защитить его от самого себя... Заря человеческой истории. Орудие убийства — дубина. Несовершенное, малоэффективное. Угроза виду мала, и малочисленно человечество — несколько десятков тысяч на всей планете. Совершенствуется (медленно) оружие—медленно возрастает опасность — растет (тоже медленно) численность человечества... Луки, копья, протазаны и... пушки. И на Земле многие сотни тысяч людей. И вот — двадцатый век. Первые опыты Кюри. И взрыв... За несколько десятков тысячелетий численность человечества едва-едва приблизилась к двум миллиардам. И вот за каких-то полвека она выросла до четырех миллиардов. Пятьдесят тысячелетий — два миллиарда, и пятьдесят лет — тоже два миллиарда. Это ответ природы на самую реальную и страшную в истории угрозу тотального истребления вида.

Прямая и очевидная взаимосвязь совершенствования орудий убийства и роста численности населения Земли не видна только слепому. Но слепцов много. Слепцы все. И эта слепота лежит в основе всех неудач даже самых великих попыток стать хозяином планеты. Наполеон, Гитлер, Александр Македонский — слепцы и маньяки, одержимые неосуществимой идеей. Потому что, пока существует закономерность, которую я открыл, пока существует равновесие между технической возможностью уничтожить человечество и обеспеченной природой невозможностью сделать это,—до тех пор все эти попытки обречены в зародыше. Но, если представить себе, что эта закономерность, это равновесие взломаны, — идея становится реальной. Будь у Александра Македонского хотя бы один танковый взвод — мир лег бы к его ногам.

Задача может быть сформулирована так: мощным пинком отшвырнуть человечество в его собственное прошлое и явиться следом во всеоружии двадцатого века. Тогда великая идея, профанированная дилетантами, будет осуществлена раз и навсегда, наполнившись неизмеримо 'более весомым и вечным смыслом, нежели тот, что вкладывали эти профаны в термин “мировое господство”.

Сегодня ясно: задача в принципе решена. Техническое ее исполнение — дело времени.

Вопрос: в какое прошлое? Сначала я предполагал уйти с преданными мне и идее людьми, вооруженный техникой двадцатого века, во времена древних германцев. Это удивительно заманчиво: дать своему народу — молодому, только начинающему свой великий путь, — новую, невиданную силу. Посадить могучего варвара не на коня, а на “тигра”. Какие бури могли бы пронестись над Европой — молодой, только вступающей в зарю своей истории! И раздуть эту зарю в гигантский пожар, и в пламени его закалить юный народ, сделать его народом богов, сильных и могущественных, — спустить Валгаллу на землю! Ax, какой мир можно было бы создать! Но все это, увы, романтика. И только. Потому что преданных людей нет. Страх — основа любой преданности...”

— Во-во! — одобрительно бормотнул Куртис. Вообще-то говоря, ему уже порядком наскучило читать эти, местами и вовсе непонятные, рассуждения, но последняя фраза остановила его засыпающее внимание. И, повторив вполголоса — “страх — основа любой преданности”, — Куртис снова уткнулся в “Завещание-инструкцию”:

“Это — во-первых. А во-вторых, это все-таки не решение вопроса. Я смертен, и рано или поздно созданный таким образом мир станет неуправляемым. И все рухнет; рано или поздно история вернется на свой путь, и созданный мною мир окажется только минутным шагом в сторону с этого пути. Идея рухнет в который раз... Поэтому, как ни заманчива Валгалла на земле, мне нужен готовый мир (и не только Европа), который я получу в единый миг и который будет оставаться моим, пока я буду жить. А жить я буду тысячелетия, сколько захочу, — техническая возможность этого проверена и подтверждена самим фактом существования Хальт-времени”...

Дон Эдуардо ухмыльнулся: хорошо шутит “дядюшка” — тысячелетия жить будет! А чего ж тогда взял да помер?

“Да, пожалуй, я остановлюсь на раннем средневековье. На сей раз не из романтических соображений, конечно. Просто, по-моему, это время идеального состояния человеческого ума, уже прочно позабывшего античные истины и не придумавшего еще тех, что потрясают мир сегодня. Сказано в Евангелии: блаженны нищие духом. Это и нужно прежде всего. Они верят в бога? Ну, так я стану им!”

Куртис вздохнул: мудрена закручено... Вздохнув еще раз, он перевернул страницу и уперся в строчки, подчеркнутые красным: “Характер времени, представляющего собой спиральную ленту, которая вечно вращается, но не передвигается в своем сверхпространстве...”

Каждое слово в отдельности было понятно, а вот все вместе — темный лес. Куртис, обозлясь то ли на себя, то ли на непонятность смысла, хотел было отложить тетрадку, но, помедлив, достал из кармана пухлую записную книжку, с которой не расставался никогда, занося в нее кратенько все, что могло пригодиться при изготовлении очередного “сигнала”. Перелистав исписанные страницы, он аккуратно кое-что для памяти переписал своими словами. А рассуждение насчет характера времени, прельстясь его непонятностью и явной научностью, на всякий случай списал дословно.

Положив себе за правило каждый вечер прочитывать сколько сумеет, дон Эдуардо решил, что на сегодня хватит я, бросив тетрадку на паучий столик у изголовья, развалился на тахте, к необычному виду которой он уже несколько попривык, как и ко многим другим вещам и порядкам.

ГЛАВА ПЯТАЯ

К вечеру второго дня он уже кое-что знал. Вот эта штука в кабинете, например, в полстены, поблескивающая никелированными шишечками, — информарий. Жми на шишечку и задавай вопрос. А через минуту или даже меньше в щель вылезет бумажка с ответом.

Проделав это впервые, он порадовался предусмотрительности “дядюшки”: информарий выдавал ответы на любом языке. Из инструкции Куртис знал, что в информарий встроена другая штука, названная в инструкции непонятно — “ретрадуктор”. Эта штука все и переводит. Если нажать левую кнопку — можешь говорить на каком хочешь языке, а твой собеседник услышит все по-немецки. И наоборот. С той поры прошло уже четыре дня, и дон Эдуардо довольно прилично научился пользоваться никелированными шишечками информария и уже составил себе довольно сносное представление о структурах и нормах мира, Хозяином которого он стал столь неожиданно.

Подумав сейчас об этом, Куртис на мгновение ощутил гордость за себя, но смаковать это высокое чувство не было времени: ждали дела. Сбросив ноги с тахты, он поудобнее устроился на крайней черного каракуля овце и, перелистав инструкцию, нашел нужный раздел, решив повторить для памяти и самое нужное переписать в записную книжку.

“Тумблер “X” — включение в связь Хозяина. В случае входа в поле зрения абонента надеть одно из лиц Хозяина — они находятся в отделении “А”. Тумблер “Ш” — выход на связь под видом секретаря Штеркопля (лицо несуществующее. Ретрадуктор искажает голос Хозяина на известный всем голос “секретаря”. Применяется в самых различных случаях, в зависимости от задачи и обстановки. Набор лиц “Штеркопля” во втором А-отделении. Все остальные необходимые лица находятся в резерв-отсеке)”.

Списав все это в записную книжку, Куртис еще раз пробежал глазами по пульту вызова, стараясь вспомнить, не заглядывая ;в инструкцию, какую кнопку в каком случае нажимать. Так: СОТ - Служба Охраны Тайны... ЭЭ — Элита Элиты, СС—Служба Стражи... УНР—Управление Набора Рук... САД — Служба Активного Дознания...

Эти кнопки были черного цвета. Остальные, помельче, — коричневые, запоминать их дон Эдуардо решил не торопясь, постепенно, чтоб потом не путаться.

— Ну, а теперь баиньки! — пропел он вполголоса, с удовольствием отметив про себя, что день прошел не напрасно. Но, чтоб проверить себя напоследок, нажал кнопку вызова Службы Охраны Тайны. И, едва на экране появился Начальник СОТ Мехельмердер, Куртис, не входя в экран, рявкнул начальственно:

— До утра не беспокоить!

Динамик в кабинете Мехельмердера синхронно пролаял приказ Хозяина по-немецки, и Начальник СОТ с автоматической готовностью ответил:

— Слушаю и пови... — Куртис на полуслове оборвал связь, почесал переносицу и, пропев басом: — Баиньки... — принялся укладываться.

В круглой коробке на стене щелкнуло. И хотя дон Эдуардо знал, что за этим последует, он вздрогнул когда в репродукторе затрещала пулеметная очередь.

Крутнув верньер, он уменьшил звук, — очереди как будто отдалились. Глухо бухнула граната, другая. Послышались далекие вопли, и снова очередь. Потом все смолкло. Куртис прибавил звук — то, что предстояло услышать следом за отгрохотавшими позывными Хальт-радио, ему нравилось.

Глухо вступил тамтам, и сквозь рокочущие звуки вырос и окреп низкий мужской голос:

Я Тилле из Раталара, Гордый Тилле,

Тилле Кровавого Могильного Холма

И Барабана Смерти,

Тилле из Раталара, Убийца Людей!

Второй голос подхватил:

Я Иорр из Венделло, Мудрый Иорр,

Истребитель Неверных!

Еще не умолк второй голос, как вступил мощный мужской хор:

Мы воины, мы сталь,

Мы воины, мы красная кровь, что течет,

Красная кровь, что бежит,

Красная кровь, что дымится на солнце...

Дон Эдуардо вполголоса подпевал:

— Я Тилле из Раталара... Я Мудрый Иорр... красная кровь, что дымится на солнце...

Последний раз взорвались тамтамы, и диктор объявил:

— Мы передавали любимую песню Хозяина “Марш серо-зеленых”. Слушайте известия.

Куртис решил выключить радио: что оно там может сообщить!.. Все самое главное, самое важное сразу же становится известно ему, Хозяину.

Диктор тем временем продолжал:

—Смирно! Слушать всем! Семнадцать комнат смеха оборудованы новыми легко бьющимися зеркалами. Забота Хозяина!

— Смирно! Слушать всем! В центральных кварталах, сектор 8-11, готовится перемена моды. Забота Хозяина!

В репродукторе послышался шорох бумаги — диктор переворачивал страницы.

— Смирно! Слушать всем! Двенадцать арифмомейстеров третьего и второго разрядов получают право доступа в ресторхауз. Забота Хозяина!

Куртис задумался, и, пока диктор продолжал докладывать о других проявлениях заботы Хозяина, мысль, неясная вначале, оформилась и укрепилась окончательно.

В динамике снова загрохотали тамтамы, низкий голос повел:

Я Тилле...

Подпевая вполголоса, дон Эдуардо поднялся и отправился в гардеробную. Распахнув дверь второго шкафа, он взглядом обежал ровные ряды висевших на гвоздиках лиц. Недолго подумав, снял форменное лицо Ревизора, привычным движением натянул, с удовлетворением отметил, что маска прилегла плотно. Поглядев в зеркало, подмигнул, растянул губы в улыбке, нахмурился и остался совершенно доволен — нигде не жало. Из зеркала смотрело на него повседневное лицо Ревизора — чуточку суровое и в меру бесстрастное. На левой щеке синел тонкий крест — знак высшего офицера Ревиз-службы.

В нагрудный карман Куртис сунул плоскую размером с портсигар коробку ретрадуктора. Это—на всякий случай: разговаривать он ни с кем не собирался, а первым к нему — в данный момент Ревизору Высшего Разряда — не имел права обратиться никто, даже сам Начальник Охраны Тайны. Ретрадуктор мог пригодиться, если дону Эдуардо нужно было бы понять, что говорят окружающие. Хотя и это в общем-то исключалось: в присутствии Ревизора произнести хоть слово не посмел бы никто.

Еще раз оглядев себя в зеркале, Куртис влез в узкую кабину личного пневмолифта и через пять минут вышел через дверь, замаскированную под дверцу трансформатора высокого напряжения, в тупике одного из коридоров Службы Счета.

Конечно, достаточно было бы нажать нужную кнопку и на экране перед ним возник бы любой уголок Хальтштадта. Но то ли ему надоело все время пялиться на экран, то ли просто захотелось поразмяться, — он, собственно, и сам не знал,—а в последние дни он твердо и окончательно уверился, что ему вовсе необязательно кому бы то ни было объяснять свои желания, захотел — и точка...

В огромном сводчатом зале стоял ровно стрекочущий шум. Зал был заставлен концентрическими рядами низких треугольных столиков. За каждым столиком, на котором посередине стоял большой никелированный арифмометр, сидело по трое человек.

Судя по форменным лицам мужчин и женщин, здесь работали младшие арифмомейстеры третьего класса, производившие первичную обработку материалов.

Куртис остановился у одного из столиков. Форменные лица оставались абсолютно бесстрастными, но по тому, как дрогнули плечи одного из арифмомейстеров, Куртис с удовлетворением отметил, что его внимание вызывает страх. В недавнем прошлом появление ревизора тоже доставляло мало удовольствия маклеру Куртису, но то дело прошлое. Сейчас — он ревизор. И не из какой-то там муниципальной комиссии. А—Ревизор.

Первый из трех арифмомейстеров, прижав наушник к уху, быстро нажимал клавиши. Второй, глядя куда-то перед собой, по знаку первого резко проворачивал ручку арифмометра. Третий же быстро печатал на длинной, уползающей в щель стола бумажной ленте полученный результат. Дон Эдуардо в который раз подивился порядку и разумности организации дела: первый арифмомейстер знал исходные цифры, которые ему диктовали через наушник. Но не знал результата. Третий знал результат, но не знал исходных данных. Вертевший же ручку не знал ни того, ни другого. Сохранение тайны гарантировалось полностью.

Куртис с удовлетворением оглядел сотни склоненных голов, вслушался в ритмичный треск арифмометров. Здесь идет первый этап работы, которая через час ляжет на его стол короткими и предельно ясными строчками информации:

...За последнюю неделю проведено одиннадцать рейдов в Пространство-1. Доставлено двести пар рук... Для обеспечения охраны Тайны потоплено семь судов, сбито три самолета... Производство фенола увеличено на двенадцать тонн в сутки... К точкам выхода доставлено еще семь панцертанков..

Войдя снова в лифт, Куртис продолжал размышлять о том, что подумалось ему в те минуты, когда он наблюдал за отлаженной, как часы, работой Службы Счета. А возвратясь к себе, он сразу прошел в спальню, где на паучьем столике лежала стопка кожаных тетрадей. Читать дон Эдуардо вообще-то не любил, да и времени не хватало — ежевечернее сочинительство было занятием не только приятным, но и трудоемким. Но “дядюшкины” кожаные тетрадки он не только читал регулярно, но иные страницы стал даже и перечитывать. А самое, на его взгляд, важное даже конспектировал довольно подробно в своей неизменной записной книжке. И представление об открытии Гуртиса, которого про себя привык именовать “дядюшкой”, он получил вполне сносное. Точнее говоря, не о самом открытии, которое осталось для него абсолютно непонятным, а о путях поиска и применения этого самого открытия, которое в записках Гуртиса именовалось то “трансформатор времени”, то “исказитель”, а чаще просто “ТВ”. И хотя некоторые разделы записок Гуртиса дон Эдуардо, благодаря прекрасной памяти, знал почти наизусть, перечитывание стало для него ежевечерней привычкой. Вот и сейчас он уселся в глубокое кресло под торшером, наугад раскрыл тетрадку и, скользя взглядом по ровным строчкам, стал не столько читать, сколько вспоминать уже не однажды читанные заметки “дядюшки”;

“...Сорок четвертый год и весна сорок пятого ушли на постройку относительно мощного трансформатора времени-пространства. Мощного настолько, чтобы выполнить предварительную задачу — свернуть пространство-время в своеобразный кокон, в котором мог бы уместиться для начала Хальтштадт. Несколько маленьких моделей ТВ подтвердили готовность идеи к воплощению. Я испробовал их на самолетах. Направленный поток времени перемещал летящий самолет назад — в то время, когда его еще не было, или вперед, когда его уже не было. Для наблюдателя летящий самолет просто исчезал — не разваливался, не падал, просто исчезал. Я получил мощное оружие, но, естественно, скрыл его. Разумеется, Шикльгрубер с компанией отдали бы что угодно, чтобы получить его. Но продлевать дни “тысячелетнего” рейха в расчеты мои не входило, мне это было не нужно. Мое оружие пригодится мне самому в самом ближайшем будущем...”

“Хорошая штука!” — одобрительно подумал Куртис, вспомнив последнюю сводку о количестве сбитых Охотниками самолетов, имевших неосторожность оказаться над точками перехода в Пространство-1 в тот момент, когда туда возвращались из удачного рейда за новым набором рук подводные лодки Охотников.

“16 апреля 1945 года, когда угроза захвата Хальтштадта врагом стала абсолютно реальной, я принял и осуществил решение, которое можно считать величайшим в истории человечества. Включив ТВ (риск был трудно представим), я свернул пространство-время, и в гигантской складке “спрятал” город, которому суждено стать первым кирпичом того великого мира, который я создам, как только придет время...

В астрономическом смысле место Хальтштадта неопределимо — может, он отброшен в иную звездную систему или галактику, а может, соскользнул в иное измерение. Это неважно. Важно, что он недоступен, а проходы сквозь свернутое время существуют, мне они известны, и выход в Пространство-1, иначе говоря в мир Земли, доступен в любое время...”

Куртис откинулся в кресле и незаметно для себя погрузился в то странное состояние, когда сон еще не пришел, но мозг уже готов принять его. В такие минуты думается и вспоминается легко, и грань между явью и нереальностью почти исчезает. Тогда слышанное или читанное кажется лично виденным, слышанным, пережитым.

“...Первый год был трудным... Было объявлено, что город накрыт специальным полем, защищающим от бомбежек продолжающейся войны... Приходилось даже сначала добывать, а потом наладить выпуск фальшивой “Фелькишер беобахтер” — для подтверждения... Второй год, год великих реформ...”.

Куртис встряхнулся, отогнал подступивший сон и, отложив “папашины” записки, вынул собственную записную книжку, где достаточно подробно было законспектировано сочинение “дядюшки”;

Куртис при этом опустил слишком подробные рассуждения и, само собой разумеется, всякие формулы и выкладки.

“Второй год — год великих реформ: создание нового населения Хальтштадта. Прежнее население представляло потенциальную угрозу: груз знаний и сведений о прежнем мире. Единственный выход — табула раса. Да, только табула раса, на которой можно написать что угодно, а вернее, то, что нужно...

...Полгода было потрачено на то, чтобы начинить специальный информарий направленно отобранными знаниями. Система блоков, каждый из которых соответствует нынешним Службам. И сегодня, сами того не подозревая, все — от Начальника Охраны Тайны до последнего садиста — пользуются знаниями истинного спеца своего дела гауптштурмфюрера Бантке. Охотники воспитаны блоком, который начинял Георг Шульце, учитель самого Скорцени...

Включение Трансформатора времени на ускорение было произведено трижды. Каждый раз на время действия Гуртис уходил в Пространство-1, чтобы избежать влияния ускорителя. После первого включения Хальтштадт был брошен на пять лет вперед — годовалые ребятишки стали пятилетними, часть стариков вымерла, пожилые постарели. После недельной гипнопедии, когда информарий подтвердил, что детьми усвоено все, что им дано, второе включение перебросило мост через десять лет — и в Хальтштадте не осталось стариков. Третье включение и несколько коррекций — и сегодня никто в городе, кроме Охотников, не знает о существовании иного мира. Для Охотников же выход в Пространство-1 — факт их профессии, не больше. И термин Пространство-1 для них просто термин, о смысле которого они и не подозревают...

Если искать сравнение, то лучшего, пожалуй, не найти: Хальтштадт — это муравейник, каждый житель которого идеально знает свою роль и не помышляет ни о чем другом, как только о том, чтобы сделать свое дело возможно лучше: неважно — арифмомейстер или садист, Охотник или ээсовец, рядовая Батальона любви или Начальник Охраны Тайны.

Опасностей две. Первая: человеческая психика таит множество сюрпризов. И не исключено, что время от времени могут возникать некоторые эксцессы, простительные в Пространстве-1 и абсолютно неприемлемые в ювелирно специализированном Хальт-обществе. Даже единичные проявления пессимизма, недовольства, непослушания и случаи нарушения (пусть даже мелкого) дисциплины чрезвычайно опасны. Ибо достаточно малой песчинки, чтобы вывести из строя точнейший механизм.

Вторая и не меньшая опасность: население Хальтштадта может обеспечить поддержание определенного жизненного уровня и дисциплины в городе, решение повседневных задач в действующих системах и службах. Этого было бы достаточно, если бы создание Хальтштадта было конечной целью. Но Хальтштадт—это только ступень, трамплин для достижения цели. Для достижения же ее необходимо обеспечить насыщение энергией накопителей ТВ и создание необходимой в будущем техники. С помощью населения Хальтштадта сделать это невозможно: каждый специализирован для выполнения определенной и узкой задачи. Поэтому и пришлось прибегнуть к другому способу привлечения рабочей силы для энергозаводов и строительства нужного количества техники (панцертанки, подлодки, стрелковое оружие и всевозможная аппаратура). Обеспечение этих объектов рабочей силой возложено на Охотников и Управление Набора Рук.

Здесь и таится опасность номер два. Возможные отклонения от Хальт-нормы относительно легко выявляемы. Но привлеченные к работам люди из Пространства-1 — это инородное тело, это грозная инфекция, которую приходится вынужденно допускать в свой мир. Но пока микробы сидят в пробирке — они не опасны. Так вот — жесточайший карантин, в тысячу раз более жесткий, чем чумной, — это закон № 1 Хальтштадта. И так будет до тех пор, пока не наступит срок исполнения великого дела и надобность держать микробы в пробирке вообще не исчезнет...

Дон Эдуардо почувствовал, что устал. И, откладывая в сторону записки, потянулся, зевнул и подумал: “А головастый все-таки был этот дядюшка...”

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Минуло всего три недели. Но вряд ли кто-нибудь из прежних сослуживцев по маклерской конторе Бантке и К0 узнал бы своего недавнего коллегу в человеке, сидящем за широким столом черного дерева в кресле с высокой резной спинкой на манер трона. Куртису эта мысль не единожды приходила в голову, каждый раз опаляя радостью до щекотки в ушах.

Но несколько последних дней он все чаще ощущал какое-то подспудное недовольство. Казалось бы, чего еще? Ешь-пей вволю, хочешь — молчи, хочешь — приказывай, лежи или стой на голове, казни, кого захочешь, или милуй. Власть, которая не могла и присниться маклеру Куртису еще какой-нибудь месяц назад, пьянила дона Эдуардо веселее шампанского, которого, он, кстати, положил себе за правило выпивать по бутылке с утра. И все-таки чего-то ему не хватало…

Распорядок он, как человек в высшей степени аккуратный и сознающий свою высокую ответственность перед самим собой, установил четкий и неизменный. Надо сказать, трудился он в поте лица — и за себя, и за Штеркопля: выслушивал доклады Служб, отдавал приказы, учинял разносы, обдумывал, что бы придумать еще, копался в памяти информария. Работал, чувствуя себя настоящим, единственным Хозяином.

На третью или четвертую ночь приснился ему сон: сильно зачесалось между лопатками — он, не просыпаясь, поерзал спиной, и тут вдруг послышался легкий треск — кожа на спине небольно лопнула вдоль и расползлась, как будто кто-то вдруг быстрым движением рванул вдоль хребта застежку-молнию. Куртис, почему-то вовсе этому не удивясь, выпростался из легко, как чехол, свалившейся с него собственной кожи, вылез из нее — свеженький, новенький, в сверкающем пуговицами и галунами мундире. И только тут, проснувшись, ощупал себя — кожа как кожа, никаких застежек ни на груди, ни между лопатками. И хотел, было обидеться на странный и глупый сон, но тут вдруг подумал: “Погоди, а мундира-то у меня нет. А должен быть, поскольку Хозяин и властелин!” И, не долго думая, хоть было уже за полночь, нажал первую попавшуюся кнопку вызова. Оказалось — САД: на экране всплыло форменное лицо дежурного садиста. “А, какая разница!” — решил дон Эдуардо. Садист не успел открыть рот, как он рявкнул голосом Штеркопля:

— Хозяину нужен мундир. К утру.

И отключился, успев краем глаза заметить некоторую растерянность на форменной физиономии дежурного.

Наутро пневмопочта выбросила в приемник серый пакет с надписью наискосок — “Хозяину. Лично”.

Когда бумага треснула и расползлась под нетерпеливыми пальцами Куртиса, вспомнился ему недавний сон. “Сон в руку”,—довольно ухмыльнулся он, стряхивая с новенького мундира последние клочья обертки. Мундир был что надо —в этом он убедился тут же, натянув его и крутнувшись перед зеркалом в туалете. Сверкающие, в три ряда, пуговицы с пятак величиной, галуны, на правом плече пышный золотой эполет — из зеркала на него глядел он — тот — из собственного сна.

И все-таки чего-то не хватало...

Конечно, Куртис в конце концов докопался бы до причины своего странного настроения, но случилось так, что догадка явилась в совершенно неожиданный момент.

Перечитывая очередную сводку Службы заводов, он обратил внимание на пункт: расход фенола повысился здесь на семь тонн против расчетного. Куртис не знал, для чего используется на заводах фенол, но такой резкий перерасход показался ему явно подозрительным. И тут его осенило: пьют, сволочи!

Дальше дон Эдуардо действовал с отработанной до автоматизма за многие годы четкостью:

он придвинул настольную лампу так, что ровный круг света лег пятном посреди стола, достал лист бумаги, попробовал иа ногте перо и тут, наконец, понял, что угнетало его в последние дни: за многими заботами он совсем запустил дело, которому отдавал все вечера в последние двадцать лет, — за три недели он не написал ни одной анонимки... Стоило дону Эдуардо понять это — настроение его поползло вверх, как столбик термометра, к которому поднесли горящую спичку...

Он поставил точку, перечел еще раз написанное, и сунул листок в приемную щель кабинетного ретрадуктора. Через полминуты печатающее устройство выплюнуло листок с переведенным на немецкий язык текстом. Куртис взял чистый лист и стал переписывать. Получалось коряво, что особенно порадовало его. Изготовив два экземпляра, один он адресовал самому себе, и тут же положил в папку “Для принятия мер”. Второй, тщательно заклеив в конверт, отправил пневмопочтой самому Начальнику Охраны Тайны Мехельмердеру.

На следующий день дон Эдуардо занимался делами столь же прилежно, как и в предыдущие, ко уже ничто не угнетало его. Больше того, он чувствовал какой-то особый прилив сил, предвкушая те вечерние минуты, когда он сможет, окончив многотрудные занятия, приняться за любимое с отрочества дело. Иначе говоря, жизнь дона Эдуардо наполнилась смыслом до отказа, и он гордо сознавал это.

Вечером, несколько поразмыслив, он вспомнил, что перед переходом в Хальт-время не успел отправить сигнал о шиншилловом боа мадам директрисы, и огорчился. Но только на мгновение. И тут же, взяв золотое перо, по памяти восстановил свое сочинение, нимало не смущаясь абсолютной его бессмысленностью вообще и здесь в особенности. При всей своей изобретательности и опыте доя Эдуардо был анонимщик ординарный и поступал согласно правилу: твое дело сигнализировать, о чем — не важно, пусть разбираются, за то им и деньги платят.

Выждав два дня, Куртис натянул лицо Штеркопля и вызвал Охрану Тайны:

—На имя Хозяина прибыло сообщение доброжелателя о хищениях фенола на заводах.

— Я тоже получил, герр секретарь, — доложил Мехельмердер.

— Ну?

— По-моему, этот доброжелатель просто кретин. Куртис поперхнулся, но, сдержавшись огромным усилием воли, спросил голосом Штеркопля:

—То есть?

— На кой черт кому-то этот фенол? Известно, что он растворяет ткани человеческого тела, для чего, собственно, и применяется на наших заводах. Только идиот может предположить, что кто-то станет его пить.

— Так вы не будете расследовать?

— Нет, конечно!

Большего оскорбления, чем отказом “реагировать”, Куртису нанести было нельзя. Но разговор на том не кончился. Мехельмердер, порывшись в бумагах, достал из папки листок.

— Есть еще одно. Явно та же рука. Но бред еще похлеще. Некто биссектриса воскресной школы...

“Директриса” — хотел поправить дон Эдуардо,

но спохватился.

— ...В общем, бред. Начать с того, что в списках

всех Служб не значатся никакие школы, ни воскресные, ни какие-либо другие... Писал явно маньяк. Точно смогу сказать дня через три. Дел много, но этого доброжелателя мы найдем.

И тут Мехельмердер вдруг запнулся — ему пришла неожиданная и мгновенно насторожившая его мысль: ведь расход фенола и его применение - глубокая тайна, в которую посвящены всего несколько человек, известных Начальнику Охраны Тайны поименно...

— Впрочем, дело, кажется, принимает скверный оборот, герр секретарь, — сказал он. — Эта анонимка свидетельствует, что где-то в системе происходят утечка секретной информации. Вопрос — где? Надеюсь, что ответить на этот вопрос мы сумеем в кратчайший срок.

— Я тоже надеюсь, — сказал дон Эдуардо голосом Штеркопля и отключился.

Содрав с себя лицо Штеркопля, дон Эдуардо несколько минут пытался успокоиться старым способом: матеря и про себя и вслух Мехельмердерл и всю его банду до восемнадцатого колена. Кое-как придя в себя (обида засела тяжестью где-то под печенью), Куртис ткнул информарий в бок и громко, все еще кипя, бросил:

— Фенол!

Через минуту, пока он в нетерпении барабанил пальцами по лакированной столешнице, из подающей щели выползла широкая голубая лента с грифом: “Информация особой секретности”.

— Ну-ну, посмотрим, что там еще за секретность, — все еще не остыв, бормотнул дон Эдуардо.

“Средний ежемесячный отход рабочих рук в соответствии с нормой радиации на энергозаводах семьсот двенадцать единиц, которые, ввиду невозможности дальнейшего использования на работах, подлежат изъятию из производственного процесса. В целях быстрейшего проведения акции и соблюдения санитарных норм используются феноловые ванны. Объем...” Куртис скользнул глазами дальше. “Все ткани человеческого тела растворяются без остатка. Полученный раствор поступает на перегонку с целью выделения очищенного фенола и некоторых побочных продуктов. Возобновление рабочей силы лежит на Управлении Набора Рук”.

Дальше Куртис читать не стал: было ясно, что .Мехельмердер относительно фенола прав. Но правота эта никакого значения не имела. Прав он или не прав, но оскорбление лучших чувств дона Эдуардо оставалось. И сойти с рук обидчику это не могло...

Люди Мехельмердера, конечно, место утечки секретной информации обнаружить не сумели: кому могло прийти в голову, что неизвестный “доброжелатель” — сам Хозяин? На всякий случай по приказу Начальника Охраны Тайны после допроса в подвале САД были расстреляны начальник Службы Счета, восемнадцать арифмомейстеров разных разрядов и пять ээсовцев из Элиты Элиты, в чьем ведении находились заводы.

Но столь быстрые меры, принятые Мехельмердером, не могли утешить дона Эдуардо. Он не мог забыть пренебрежительного отзыва о его святая святых, а “кретин, маньяк, идиот” горели в его воспаленном оскорблением мозгу подобно валтасаровым “мене, текел, фарес”. Оставить обиду неотмщенной было невозможно. Судьба Мехельмердера была предопределена. Как и когда это произойдет, дон Эдуардо не знал, но рассчитаться с Мехельмердером он решил при первом же удобном случае.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Катарина лежала у самого обрыва. Это было ее любимое место. Уголок, отгороженный, как ей казалось, от всего мира. С одной стороны рощица бетулей и густые заросли черной бромберии. С другой — обрыв. Двадцать метров над водой, а сколько уходит в серую глубину, бог знает. Катарина любила приходить сюда после еженедельной экскурсии в комнату смеха. В будний день выбраться не удавалось, после работы нужно еще часа два упражняться дома на арифмометре: крутить ручку равномерно и быстро, плюс-минус полсекунды. Если не тренироваться дома, реакция притупляется, и тогда может случиться... Катарина старалась не думать о том, что произойдет с нею, если она станет причиной задержки раз навсегда отлаженного процесса. А вот в выходной — другое дело. Обязательная групповая экскурсия в комнату смеха и битье зеркал по команде старшего группы занимало два часа. И хотя тренироваться на арифмометре нужно было и в выходной, Катарине все-таки удавалось выкроить часок, чтобы прийти сюда, к обрыву. В первое время ей здесь чего-то не хватало, и прошло немало дней, прежде чем она догадалась: тишина, никаких привычных звуков. И неожиданно это ей понравилось, хотя и показалось странным: как это может понравиться тишина? Оказывается, может. Катарина просиживала у обрыва, обхватив колени руками и вглядываясь в серую воду, пока обе луны не обегали небо раз двадцать. А иногда и дольше. Но хоть вокруг не было ни души, она ни разу не решилась снять лицо; впрочем, оно ей не мешало.

Хозяйка, у которой Катарина снимала одну из двух комнат, несколько раз пыталась узнать, куда это уходит Катарина в выходной день. И расспрашивала она квартирантку не только потому, что по закону Охраны Тайны была обязана каждую неделю письменно докладывать в квартальный участок Стражи о всех мелочах, но и потому, что за несколько лет как-то непривычно привязалась к Катарине. Но Катарина ловко уходила от ответа, ей ни с кем не хотелось делиться своей неожиданной тайной.

Но в последнее время Катарина с тревогой стала замечать, что кто-то кроме нее нашел сюда дорогу. Однажды она даже подобрала окурок сигары, втоптанный во влажную землю, и с отвращением швырнула окурок в воду.

Сегодня Катарина лежала у самого обрыва, вглядываясь в ту неразличимую полоску, где серое небо сливалось с серой водой, и раздумывала о том, что двоюродному брату Эльзы очень идет его темно-серый мундир добровольца Стражи, и о том, что, может, он все-таки когда-нибудь пригласит ее в ресторхауз, куда несовершеннолетним вход Запрещен без спутника. Катарине было двадцать, и должны были пройти еще долгих три года, прежде чем она получит право обратиться с прошением в участок Стражи; и тогда ей, может быть, выдадут билет с серой полоской, дающий право раз в месяц приходить на час в ресторхауз и на групповое посещение фильм-дома дважды в полгода.

Первая луна выплыла из-за бетулевой рощи, и минуту спустя вынырнула вторая. Катарина поднялась: пора домой. И тут внизу, под обрывом, послышался всплеск и мужской голос скомандовал:

— Быстро!

Катарина осторожно наклонилась над обрывом. Внизу, почти у самой стены покачивалось что-то длинное, отливающее металлическим блеском. Сквозь серую воду было видно, что над поверхностью только меньшая часть огромной металлической сигары. Из круглого люка, посреди “сигары”, снова послышалась резкая команда.

Царапая по металлу подкованными ботинками, на небольшую палубу выбралось семь или восемь человек. Катарина смотрела сверху, поэтому лиц не видела, но серо-зеленые мундиры Охотников она узнала сразу, и порадовалась, что они ее увидеть не могут. Никто не имеет права заговорить с Охотником, и даже офицеры Стражи первыми отдают честь серо-зеленым и стараются поскорее пройти мимо. А вообще им лучше не попадаться на глаза...

Вдруг Катарина заметила, что примерно на середине обрыва от него медленно стала отделяться огромная глыба, и чуть не вскрикнула: глыба опускалась прямо на людей. И только то, что они, несомненно видя опасность, нисколько не обеспокоились, удержало ее. И с удивлением она слепила, как глыба медленно опустилась на воду, едча не .коснувшись субмарины, и образовала широкий трап. Снова раздалась команда, и Охотники рассыпались редкой цепочкой, сдернув с плеча шмайсеры. Из люка один за другим поднялись на палубу два десятка человек в разорванной одежде. У некоторых были окровавлены лица, и у всех руки были скованы за спиной. Подгоняемые окриками Охотников, они прошли по каменному трапу, и, 'когда последний исчез в невидимом сверху входе, Охотники один за другим попрыгали в люк. Люк тут же захлопнулся, и огромная металлическая сигара стала быстро таять ,в серой толще воды. Одновременно скала бесшумно поднялась на свое место, и через минуту никто бы не мог догадаться, что здесь что-то произошло.

Катарина вскочила, отряхнула колени, и вдруг за ее спиной раздалось:

—Что вы здесь делаете?

Катарина испуганно обернулась. Рослый мужчина с форменным лицом унтершуцмана Стражи пристально смотрел на нее.

— Что вы здесь делаете? — повторил он.

— Гуляю, — нерешительно ответила Катарина.

— В запретной зоне?

— Я не знала... — попыталась оправдаться Катарина. Она действительно видела на дороге, ведшей к этому месту, какие-то знаки, но не придала этому значения.

Шуцман вынул блокнот.

— Кто вы? Адрес?

—Ката... — Катарина запнулась на мгновение и четко, как положено, отрапортовала: — младший арифмомейстер Службы Счета, номер 1247 дробь три. Квартал номер восемнадцать, тридцатый блок, квартира Эльзы Ратте...

— Хорошо. Садитесь в машину. Только тут Катарина заметила стоявший за кустами фургон Стражи.

— Зачем?

— Я подброшу вас.

— Но здесь же недалеко!

— Садитесь.

Машина затормозила на углу.

— Выходите. Вон ваш блок.

Катарина вылезла из машины и, уже подходя к дому, вдруг инстинктивно поняла, что избежала какой-то непонятной, но серьезной опасности...

Дон Эдуардо был в прекраснейшем расположении духа, и только что прочитанная информация даже несколько рассмешила его. Заботливо подобранная и переведенная “чертовой машиной” подборка заметок из газет, только что доставленных “оттуда”, как уже по привычке именовал дон Эдуардо некогда родной мир, могла развеселить и менее веселого человека.

Он снова перечитал коротенькую заметку из какой-то то ли голландской, то ли нидерландской газеты, — в географии он был не особенно силен, о чем и не сожалел нисколько — наплевать, скоро ни этой Голландии не будет, ни вообще географии.

“Кто предупредил оборотня?” — называлась заметка. Куртис ухмыльнулся. “Гаага. 20 ноября. Здесь состоялось экстренное заседание второй палаты парламента, созванное в связи с бегством из страны бывшего нациста Петера Лентена. Лентен, участвовавший в годы минувшей войны в массовых расправах над жителями оккупированных районов Польши и Советского Союза, исчез через день после того, как было принято решение о его аресте. Ряд депутатов подверг резкой критике органы юстиции, в результате попустительства которых преступнику удалось скрыться. Отвечая на вопросы парламентариев, министр юстиции вынужден был признать, что бегство эсэсовского палача накануне ареста вряд ли можно назвать случайным совпадением. Он признал также, что в “деле Лентена” были допущены серьезные ошибки. Ответ на вопрос, кто предупредил нациста и куда он бежал, должен быть получен в результате специального правительственного расследования”, Дон Эдуардо хмыкнул и громко сказал: —Держи карман шире. Как бы не так, “должен быть получен”... Шиш вам!

Он знал, что говорил: позавчера по его приказанию этот самый Лентен, человек опытный, был назначен начальником охраны концентрационных заводов. “Должен справиться, — решил Куртис. — Молодцы все-таки помощнички у этого подлеца Мехельмердера, прямо из-под носу парня уволокли. А то вполне могли шлепнуть эти самые голландцы...”

Пробежав наскоро вторую заметку, а вернее, ее последний абзац: “Катер морской охраны не обнаружил на судне никого. На камбузе стояла свежеприготовленная пища. Судьба экипажа по сей день — загадка”, — Куртис подумал: “Кому загадка, а кому и нет”. Он взял сводку, поступившую из Управления Набора Рук. Управление сообщало, что из двенадцати рейдов в Пространство-1 доставлено триста пар рук, снятых в различных точках выхода с четырнадцати судов. Пробежав список названий, Куртис встретил знакомое — помянутое в только что прочитанной заметке, и снова подумал с некоторым злорадством:

“Кому загадка, а кому...”

Он, не глядя, сунул пачку бумаг в широкую щель информария — пусть на всякий случай запомнит, — и подошел к окошку. Из окна открывался привычный и как-то успокаивающий своей привычностью вид: невысоко над крышами выписывали восьмерку, гоняясь друг за другом, обе луны. Зеленовато-тусклая цепочка фонарей уходила вдаль, и там, в пяти кварталах, за корпусом Охраны Тайны, переломившись под косым углом, сворачивала влево, очерчивая границы суперцентра. Суперцентр — район высших учреждений Хальтштадта: та же Охрана Тайны, Главное Управление Стражи, САД, Управление Набора Рук и прочие. И, конечно же, резиденция Хозяина. Далеко, за сереющими в пляшущем свете лун крышами, было видно неверное, то гаснущее, то багровеющее, зарево — это работали, не останавливаясь ни на мгновение, концентрационные заводы. Куртис мельком глянул на пульт: семь индикаторов горели ровным красным светом. Восьмой розовел, но энергия поступает в накопители беспрерывно, скоро розовый цвет потемнеет, и восьмой индикатор покажет, что эстафета передана девятому, предпоследнему, накопителю. А там...

Часы на ресторхаузе отбили барабанную дробь. И в этот момент, когда, казалось, ничто не могло испортить дону Эдуардо настроения, на пульте замигала тревожным красным светом лампа срочного вызова — просила связи с Хозяином Охрана Тайны. Куртис щелкнул тумблером, и на экране выплыл из глубины кабинет Мехельмердера. Тот сразу вскочил — не потому, что увидел Хозяина, увидеть его он не мог, — просто прозвучал сигнал связи. Куртис нажал кнопку с пометкой “Ш” и спросил:

—В чем дело?

Из динамика в кабинете Мехельмердера раздался пронзительный голос Штеркопля.

— Герр Штеркопль, — прищелкнув каблуками, начал докладывать Начальник Охраны Тайны, — крайне неприятное происшествие: пункт 12 под угрозой раскрытия...

—Что это значит?

—В запретной зоне пункта 12 был замечен посторонний. Вернее, посторонняя.

— Когда?

— Час назад.

— Хорошо, я сейчас доложу Хозяину. Ждите. Куртис минуту помолчал и заговорил снова голосом своего “секретаря”:

—Вы меня слышите, Мехельмердер?

— Так точно, герр Штеркопль!

—Хозяин спросил, не идиот ли вы? — и дон Эдуардо завизжал штеркоплевским голосом: —Вы потеряли целый час! Начальник Охраны Тайн, черт возьми! Ну да об этом мы еще поговорим. А сейчас, если вы сами не догадываетесь, что нужно делать...

— Я понял, repip Штеркопль! Слушаю и повинуюсь!

Куртис дал сигнал прекращения связи, но еще с минуту наблюдал, как взмокший Мехельмердер нажимал кнопки, орал на кого-то то в одну, то в другую трубку стоявших на столе телефонов. И услышав истерический вопль Начальника Охраны Тайны: “Убрать! Убрать и доложить!”, дон Эдуардо, он же Штеркопль и он же Хозяин, удовлетворенно хмыкнул и отключил канал.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

...Музыка лезла в уши, надрывалась, рвалась в окна... Ганс тряхнул головой: “Хватит!”.

Блондинка с ярко накрашенными губами (“Вылитая Мари Рок”, — подумал Ганс), сидевшая за соседним столиком, незаметно, как ему показалось, кивнула кому-то за его спиной.

Ганс осторожно притронулся к слегка вздувшемуся карману. “Нормально — подумал он. — Так просто я вам не дамся!” На эстраду вылез длинный парень с гитарой и тоскливыми собачьими глазами. Оркестр смолк, а ударник, приподнявшись, ткнул палочкой в сторону парня с гитарой и лениво объявил:

— Шангер...

Парень потоптался, подергивая струны, — настраивал, — потом перехватил покрепче гриф и не то запел, не то запричитал глухим речитативом :

Все чаще и задумчивее пьем,
Мозги все чаще пьяный ветер кружит,
И с каждым днем все медленней живем
И уже...

Ганс отвернулся и плеснул в стакан.

...Склизкий туман заползал за воротник. Оба поеживались, ускоряя шаг.

— На кой черт она нам? — остановившись, спросил коротышка Карл.

— Помалкивай, — сквозь зубы бросил Ганс. — Не все равно тебе, за что талоны получать?

Шли долго, куда-то сворачивая, ежась от сырости. Наконец Карл сказал:

—Стоп. Пришли...

В половине двенадцатого Катарина, натянув чехол на тренировочный макет арифмометра, собралась ложиться. Эльза в соседней комнате уже спала. Вдруг в прихожей задребезжал звонок. Катарина накинула халат, подумала: “Кто бы это мог быть?” — и, подойдя к двери, повернула ключ...

Через час Эльза неожиданно проснулась: тянуло сильным сквозняком. Хозяйка заглянула в комнату Катарины — кровать девушки оказалась пустой. “Куда она среди ночи?” — подумала Эльза и рассердилась, поняв, откуда сквозняк: квартирантка, уходя, не прикрыла дверь, вот и тянет...

Эльза вышла в прихожую и остолбенела. Катарина лежала ничком на побуревшем коврике для ног. Сквозняк из полуоткрытой двери шевелил прядку у виска. Эльза бросилась к телефону. Через несколько минут прибыл Патруль Стражи. Все было ясно с первого взгляда. Катарину увезли в морг, а Эльзе было ведено на всякий случай помалкивать...

Наутро в специальной сводке для Хозяина о происшествиях дон Эдуардо прочитал короткое сообщение: “Неизвестным преступником убита Катарина Ирреаль, младший арифмомейстер Службы Счета, двадцати лет”. Отложив сводку, дон Эдуардо потянулся и пропел вполголоса: “Хороша была девица, краше не было в селе!” Потом, поразмыслив, решил, что надо бы похвалить Мехельмердера, и нажал кнопку вызова Начальника Охраны Тайны. На сей раз он говорил голосом Хозяина, с удовлетворением следя за выражением лица Мехельмердера.

Начальник Охраны Тайны был потрясен оказанной ему честью: сам Хозяин!..

Выслушав сдержанную похвалу, он, стоя навытяжку, доложил:

—Прошу вашего разрешения, экселенц, принять в кадровую систему исполнителей задания.

Динамик так рявкнул, что Мехельмердер невольно отшатнулся:

—Да вы положительно идиот, Мехельмердер !

Исполнитель и свидетель — вы не усматриваете никакой связи между этими понятиями? Или, может, вам нужны свидетели? Или, может, вам не нужна ваша голова? Говорите.

Глядя на потрясенного, почти потерявшего от ужаса дар речи Мехельмердера, дон Эдуардо не слушал его косноязычного лопотания, он снова смотрел на себя со стороны: он — Хозяин. Он властелин жизни и смерти всех этих людишек, он волен поступать с ними, как захочет его левая или правая нога, и никто не посмеет даже на мгновенье усомниться в его праве! Это — сегодня. А всего через две недели то же самое ждет все это паршивое человечество, не сумевшее в свое время понять его и в своем высокомерии обрекшее его— его! — на крушение мечты выбиться наверх. Четыре миллиарда кретинов... Ну ничего — через две неделя все они узнают, что такое Власть. Власть Хозяина! Его Власть! И, не слушая Мехельмердера, он гаркнул:

— Все! Отправить следом за девчонкой.

...Внезапно рявкнул тромбон. Ганс встряхнулся. Блондинки напротив не было. “Пора сматываться”, — решил Ганс и рывком поднялся.

Этих двоих он заметил, еще когда выходил из ресторхауза. Замедлил шаг. Нагоняют.

— Эй парень, дай прикурить!

Ганс медленно потянул из кармана “вальтер” и быстро вскинул два раза...

Он бежал уже минут двадцать, сворачивая то налево, то направо. Наконец, прислонившись к стене, прислушался. Погони не было...

Герта тяжело поднялась и побрела к двери.

— А, это ты. Входи.

Половицы заскрипели. “Ремонт нужен”, — думала Герта, доставая из шкафчика бутылку и тарелки.

— Ну как?

— Да так...

— Ну, все-таки?..

— Нет еще.

— Жаль.

Под окном простучали каблуки. Оба насторожились. Часы гулко пробили три четверти.

— Пора!

...Он тяжело перевел дыхание: “Нужно переждать”. Джаз ревел. В фокстроте дергались пары, “Тут не станут искать”, — решил Карл. — Только бы Ганс пришел поскорее...”

Вдруг в зеркале напротив он увидел группу людей в форменных лицах Стражи. Чутье подсказало: “Беда!”

“Ну, держись!” — сказал сам себе Карл. Окно разлетелось стеклянными брызгами... Сзади слышался быстрый топот. “Беги! — подгонял себя Карл. — Беги!”

— Стой!

“Беги!”

У тротуара стоял старенький открытый “мерседес” — такси.

Карл резко подскочил, рванул дверцу. Дремавший шофер удивленно поднял голову. Карл схватил его за воротник и вывалил на тротуар...

Волосы разлетались в стороны. Лезли в глаза. Ветер свистел и подвывал.

Вдруг впереди на дороге в жидком свете лун появились три точки. Точки росли, росли, росли... “Стража!” — мелькнуло в мозгу. — Прорвусь!..

Когда до шуцманов оставался десяток метров, вдруг поперек дороги опустился полосатый шлагбаум. Это было последнее, что видел Карл в своей жизни....

Мехельмердер был доволен: ему есть о чем доложить Хозяину — свидетелей нет, оба отправились вслед за девчонкой, которую, сами незадолго до этого препроводили на небеса. Карл Векслер разбился, пытаясь удрать от Стражи, а этого, как его, Ганса... ну да, Ганса Грубера нашли еще тепленьким в номерах фрау Швайне... Хозяин будет доволен, поручение выполнено, и начальник Охраны Тайны нажал кнопку просьбы связи.

Мехельмердеру повезло: Хозяин был явно в добром расположении духа и выслушал доклад благосклонно.

Дон Эдуардо действительно был, что называется, в настроении, и даже несколько приподнятом: перед самым звонком Мехельмердера закончилась ежедневная утренняя уборка его апартаментов. Конечно, повода для особого веселья этот факт вроде бы представлять не мог, если бы не одно обстоятельство...

Женщин дон Эдуардо не то чтобы побаивался, но, мягко говоря, недолюбливал. Как-то лет десять назад он оказался в захолустном городишке Восточной провинции в качестве полномочного представителя фабрики по производству подтяжек. Там приглянулась ему одна вдовушка. Он и стал захаживать к ней — по воскресеньям, а то и чаще. Вдовушка — не то Герта, не то Марта, — за долгим временем дон Эдуардо забыл, — принимала его с явным расположением, и от сытного обеда с красным кузельвеином местного происхождения у него кровушка начинала поигрывать и даже возникали непростительные, а порой и совсем бессовестные мысли. Неизвестно, чем бы закончилась эта история, — те мысли приходили все чаще, и даже сны определенного содержания стали беспокоить дона Эдуардо, да так, что утром просыпался он разбитым, — но вскоре он стал получать недоуменные запросы с плохо скрытым раздражением от своих подтяжечных патронов. Чем бы все это кончилось, трудно сказать; может, обозлившись на безделье своего полномочного представителя, выгнали бы шефы фирмы дона Эдуардо Франсиско Адолфо Куртиса вон, а может, оказался бы он в один распрекрасный день под ручку с Гертой (или Мартой?) у входа в местный костел XVI века... Трудно сказать, как все пошло бы дальше, но тут как раз подоспело очередное дядюшкино послание насчет возврата тысячи монет. И, вмиг разочтясь и распрощавшись с подтяжечным поприщем, дон Эдуардо через неделю оказался в диаметрально противоположном конце страны, обосновавшись на время в забытом богом и людьми местечке в лесах Горронды.

Марта (или Герта?) осталась далеко-далеко, как будто ее и не было вовсе. Сны некоторое время по привычке приходили, но недолго.

Этот малозначительный эпизод его биографии заставил дона Эдуардо принципиально выяснить с самим собой отношение к таким предметам, как женщина и женитьба. И по долгом размышлении он пришел к выводу, что выгоды от этих предметов весьма сомнительны, а неудобства очевидны и многочисленны. На одном месте по известной причине, как мы знаем, дон Эдуардо засиживаться не мог. А путешествовать с вероятной супругой не только малоудобно, но и весьма накладно. А там еще, не дай бог, детишки... Можно было бы, конечно, при нужде сняться с места и без ведома семейства, но, поразмыслив, дон Эдуардо решил, что это никак не выход. Накачивать себе на шею вдобавок к дядюшкиным воплям еще целый хор никакого резона не было — от одного преследователя еле-еле увернуться успеваешь.

Надо сказать, что это очень и очень важное ращение далось ему не без труда: воспоминания о Герте-Марте время от времени влезали а его безмятежные сны, особенно ближе к весне. А тут еще простучит перед носом на каблуках-шпильках точеная дамочка, как паром обдаст. И это бы еще ладно. Но, приглядевшись, Куртис сделал весьма неприятное открытие: встречные дамочки (как про себя с некоторым пренебрежительным оттенком именовал он всех особ женского пола приемлемого возраста) смотрят не столько на него, сколько сквозь него. И хотя отношение к ним он определил для себя основательно, столь явное и очевидное пренебрежение задевало его сильно, можно было бы сказать, до глубины души, если бы таковая существовала вообще и у маклера Куртиса в частности. И тогда он объявил войну, методы и приемы которой были им до блеска отшлифованы на другой — сильной половине человечества.

Сидя на бульварной скамеечке после работы, он оглядывал проходивших мимо женщин и намечал очередную жертву. Хмурых и старых пропускал беспрепятственно, но стоило ему заметить улыбку или, того хуже, услышать жизнерадостный смех или попросту углядеть в толпе оживленное девичье лицо, внутри у него все замирало в предвкушении победы.

—Иди-иди. Посмеешься, когда муж те рыло начистит, — бормотал он про себя, и в голове его, как по трафарету выведенные, вспыхивали строчки: “Ваша жена находится в незаконной связи с... Доброжелатель”. Или на работу: “Аморальное поведение вашей...”

Дон Эдуардо провожал глазами ничего не подозревающую женщину, переводил взгляд на другую, и сознание собственной власти над ними всеми — над их благополучием, счастьем, семьей, добрым именем — вспыхивало в нем: “Раз — и нет тебя!”

Когда действия на этом участке его доброжелательской деятельности стали приносить первые плоды, он даже завел специальную графу в записной книжке, с подразделами: ПС (простой скандал), СП (скандал с побоями), Р (развод). В списке его со временем появились две жемчужины: две попытки отравиться (одна, правда, неудачная).

Сейчас Куртис понимал, что та его власть была довольно призрачной, и успехи в этой области были куда менее значительны, чем ему бы хотелось. То ли дело теперь. Вон только рот открыл, и девку эту любопытную раз — и прихлопнули. А можно и вообще рта не открывать — техника сама сделает. В этом он убедился почти с первых часов своего хозяйствования. На третий день после вступления в должность Хозяина, когда, уже несколько поосмотревшись, Куртис подключил каналы внешней связи, вскоре раздался звонок и динамик пролаял:

—Докладываю: временная горничная для уборки резиденции доставлена.

“Какая еще горничная?” — подумал Куртис. Он вспомнил подчеркнутую в инструкции строчку:

“Доступ в резиденцию Хозяина запрещен всем, независимо от ранга”. А тут какая-то горничная... Куртис потянулся к информарию, нащупал кнопку “вопрос”:

—Что еще за уборка?

Информарий загудел и через минуту выбросил листок: “Уборка — наведение внешнего порядка в резиденции. Порядок уборки: доставка временной горничной — уборка помещения — удовлетворение потребностей Хозяина — ликвидация временной горничной”.

Едва дон Эдуардо пробежал эти строчки, как с легким щелчком включился обзорный экран: где-то там, в незнакомой еще ему части здания, распахнулась узкая дверь и в коридор вошла, боязливо озираясь, высокая девушка. “Голая, что ли?”—поразился Куртис, но, всмотревшись, увидел, что на нежданной посетительнице надето что-то полупрозрачное, не длиннее мужской рубашки. С некоторым смущением он разглядел, что под “платьем” и вовсе ничего не надето. На стенке вспыхнула стрелка, и девушка, мгновение помедлив, пошла в показанном направлении.

Куртис, следя, как она шла мимо вспыхивающих и гаснущих стрелок, вдруг услышал приближающиеся шаги и тут увидел на экране, что она — временная горничная — сейчас откроет дверь в спальню-кабинет, где он развалился на овечьей тахте. Куртис подхватился, метнулся через комнату и вскарабкался на подоконник, запахнувшись в тяжелую парчовую портьеру.

Девушка вошла осторожно, огляделась, секунду помедлила, будто что-то вспоминая, подошла к косяку, нашла розетку, — Куртис услышал облегченный вздох. Потом наклонилась — у него перехватило дыхание, — пошарила у плинтуса, нажала что-то и из-за откинувшейся панели достала небольшой пылесос. Вое это дон Эдуардо видел в каком-то полутумане. А когда она остановилась рядом, задев голым плечом портьеру, его бросило в жар. Она во второй раз наклонилась, передвигая пылесос, и дона Эдуардо начал бить озноб. Она тем временем, не подозревая, что кто-то следит за ней, наводила, как умела, чистоту в кабинете, порядком-таки захламленном за три дня безвылазного сидения. Дон Эдуардо почувствовал, что начинает задыхаться, и, не в силах больше терпеть, отдернул чуть-чуть портьеру. Горничная вскинула глаза и, увидев выглядывающего из-за портьеры Хозяина, уронила пылесос, вскрикнув: “Слушаю и повинуюсь!” — судорожным движением стащила через голову платье-коротышку и бросилась навзничь на овечьи спины.

Дон Эдуардо потерял дар речи. Она лежала, не шелохнувшись, на тахте, разбросав руки, меловая бледность залила лицо.

Он потрясение смотрел, не зная, что делать. Потом, не сознавая, как во сне, спрыгнул негнущимися ногами на пол и вдруг неожиданно для себя заорал:

— А ну вон отсюда!

Впопыхах он забыл включить ретрадуктор, но тон его был понятен без слов. Девушка вскочила и в мгновение ока натянула свою полупрозрачную одежку.

— Вон!—распаляясь, снова заорал Куртис. Девушка метнулась к двери, а он в изнеможении плюхнулся в кресло.

Снова вспыхнул обзорный экран. Дон Эдуардо, вытирая лоб и шею, смотрел, как горничная почти бежала по коридору вдоль вспыхивающих стрелок. И вдруг она, будто споткнувшись, остановилась: впереди был тупик. Куртис, удивившись, всмотрелся: за спиной девушки быстро опустилась серая, во всю ширину коридора, плита, и она оказалась в образованной стенами тупика и опустившейся плитой клетушке. Она испуганно озиралась, трогая рукой стены. И тут вдруг экран вспыхнул так, что Куртис зажмурился. А открыв глаза, увидел, что девушка исчезла. Всмотревшись, он разглядел на зеркальном полу невысокую серую кучку не то пыли, не то чего-то похожего. Пока он раздумывал, что бы это значило, в стене откинулась дверца, .медленно выполз гофрированный шланг с широким раструбом и, в мгновение ока втянув кучку пыли, уполз обратно. Пол снова зеркально заблестел, плита медленно поползла вверх.

Дон Эдуардо ничего не понял, и тут взгляд его упал на судорожно зажатый в кулаке клочок бумаги. Машинально расправив его, он увидел, что это ответ информария и, снова пробежав, уперся взглядом в строку: “...удовлетворение потребностей Хозяина”... “Вон чего она разлеглась!” — наконец дошло до него. И тут он прочитал последнюю строчку: “ликвидация временной горничной” — фразу, которую понял только сейчас.

“Прикончили, значит!” — удивился он. И тут же по окрепшей уже привычке включил информарий:

—Зачем девку эту, того... ну, ухлопали?

Информарий ответил, не задумываясь: “Ликвидация временной горничной после выполнения задачи, как-то: уборка апартаментов Хозяина и удовлетворение потребностей Хозяина, — производится в целях Охраны Тайны. Пополнение резерва временных горничных производится Управлением Набора Рук. Параметры отбора: объем бедер... объем груди...”

Последние строчки поплыли перед глазами: нет, такие возможности ему и не снились!.. Вспомнив, как лежала она в беззащитной готовности на овечьих спинах, он вздрогнул, и что-то похожее на сожаление на миг перехватило горло: дал маху, черт возьми!

Ночью ему снилось такое, что он раза три вскакивал, ошарашенно тряся головой...

Но это дело прошлое. Больше маху дон Эдуардо не давал и, войдя во вкус, подумывал даже, не велеть ли дважды в день уборку делать, но, поразмыслив, отказался: много сил требует, и опять же — время, а дел у него, Хозяина, невпроворот. Зато придумал другое: приказал Управлению Набора Рук альбом сделать — фотографии в разных видах, параметры эти самые тоже. И если раньше убирать присылали по указке какого-то там вахмана, то теперь дон Эдуардо, полистав альбом, выбирал сам.

Вот сегодня, к примеру, выбор очень даже удачный оказался: чернявенькая, тоненькая, лет девятнадцати — из нового набора. Всего неделю назад нa яхте в свадебное путешествие с женихом и компанией пустилась. А тут раз тебе — и Охотники.

Дон Эдуардо внимательно проследил, как она, пошатываясь, шла по коридору, как опустилась стена и после яркой вспышки — он предусмотрительно прикрыл глаза ручкой, — шланг пылесоса втянул серую кучку легкого пепла — все, что осталось от чернявенькой и тоненькой.

Он отключил экран, потянулся и, чувствуя с удовлетворением, что день начался прекрасно, вынул записную книжку, пометил в ней коротенько что-то, номер чернявенькой вышел 38. И тут прозвенел сигнал вызова — просил связи Мехельмердер. Он, конечно, не подозревал, чем вызвано благосклонное внимание Хозяина к его докладу, но весь внутренне затрепетал, когда Хозяин, выслушав сообщение о ликвидации исполнителей, кивнул медленно и сказал:

— Хорошо. Старайтесь дальше.

— Слушаю и повинуюсь!

Дон Эдуардо пододвинул к себе папки и принялся просматривать бумаги, еще раз подумав, что день сегодня начался прекрасно.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Часы над зеркалом щелкнули, и стрелки метнулись на два деления назад. “Пора”,—подумала Кондута Маль, в последний раз придирчиво осмотрела себя в зеркале и осталась довольна:

большой, тщательно нарисованный синяк под левым глазом выглядел в меру натурально — как раз настолько, чтобы подчеркнуть тонкое чувство цвета и вкус владелицы. С семи до двенадцати в десятом квадрате разрешалось гулять без лица, и Кондута не могла упустить такой возможности. Конечно, и парадное, и повседневные ее лица знал каждый из тех, кому был открыт доступ в десятый квадрат, но сегодня Кондута собиралась блеснуть. И не только модным лиловым фонарем под глазом. Накинув легкий китель вечерней службы, она еще раз крутнулась перед зеркалом, потом, присев на кушетку, натянула высокие сапоги с модными полуфунтовыми шпорами. И, почувствовав себя почти готовой, вышла в переднюю и, открыв дверцу клетки, стоявшей у стены на полу, потянула за поводок. Киси недовольно взвизгнула, поблескивая злыми красными глазками, попыталась вцепиться зубами в прутья клетки. Но Кондута ловко поддернула поводок, и Киси неохотно вылезла.

Слухи о том, что на днях будет введена очередная новая мода, носились давно. Но то, что она вводится именно сегодня, знало только начальство Сектора Благоденствия и, конечно, Начальник Охраны Тайны герр Афабиле Мехельмердер. А поскольку герр Афабиле был не только Начальником Охраны Тайны, но и государственным женихом Кондуты Маль, то еще в обед к ней явился посыльный шуцман с запиской и большой коробкой, в которой что-то скреблось.

Прочитав записку, Кондута пришла, естественно, в восторг, который ничуть не уменьшился, когда она содрала обертку с пакета. Из записки явствовало, что сегодня в Центральных кварталах вводится новый крик моды: прогулки дам с крысой на поводке. И этот самый “крик” сидел в клетке, присланной с дежурным шуцманом. Кондута в единый миг оценила подарок. Больше того, выгравированный на ошейнике номер 0001 свидетельствовал, что заботливый жених не позабыл документально оформить приоритет невесты, зарегистрировав крысу № 1 на ее имя.

Конечно, если бы Кондута знала, чем это кончится, она, безусловно, выбрала бы другое место или другое время, чтобы показаться с Киси. Но знать она, конечно, не могла и поэтому легкомысленно отправилась навстречу завистливым ахам дам и восторженным воплям мужчин.

Не успели обе луны протанцевать и половины пути, как Кондута свернула к плацу прогулок перед ресторхаузом. На плацу, щедро залитом светом красных фонарей, гуляющих было мало: Кондута пришла чуть раньше — до семи оставалось полминуты. Кондута, подтянув Киси за поводок, шагнула в тень под стеной, — если бы торчавший посреди плаца дежурный шуцман заметил, что она появилась без лица раньше положенного времени, могли быть неприятности, и немалые. Но ждать оставалось всего полминуты, пустяк. И в тот миг, когда она напряженно вглядывалась в освещенный циферблат на фронтоне ресторхауза, следя за медленно ползущими стрелками, кто-то вдруг властно положил ей на плечо руку. Кондута дернулась инстинктивно, пытаясь освободиться, но неизвестный держал крепко, и на помощь ему из проулка подоспели еще двое.

На всех троих не было лиц, но в косом свете вынырнувших из-за крыши лун Кондута сразу разглядела серо-зеленую униформу Охотников.

Сомнений в том, что ее ждет, у Кондуты не возникло ни на миг, и только мелькнула шальная мысль, что все это вряд ли понравится герру Мехельмердеру. Охотники поволокли ее в подворотню, и здесь действительно могло произойти то, что наверняка не понравилось бы герру Мехельмердеру, при всей широте его взглядов. Но тут один из Охотников с размаху наступил на Киси, поводок которой был намертво зажат в руке Кондуты. Крыса взвизгнула и, извернувшись, вцепилась в наступившую на нее ногу. Охотник взвыл, выпустил Кондуту и задрыгал ногой, пытаясь стряхнуть крысу. Двое других бросились ему на помощь. От ресторхауза послышался топот — на крик бежал дежурный шуцман. Кондута швырнула наземь поводок и кинулась наутек...

День у Начальника Охраны Тайны выдался нелегкий. Неожиданные перебои с фенолом на заводах. Вторая лодка вернулась недоукомплектованная. В общем, больших и малых неприятностей хоть отбавляй. Но это бы все ладно, если бы Мехельмердер не чувствовал нутром главное: Хозяин чем-то недоволен. Чем? История с пунктом 12. Чуть не прошляпил... Но вряд ли только поэтому...

В дверь постучали. Мехельмердер машинально ответил:

- Да.

Через порог шагнул вице-шеф Охраны Тайны Хоррибле.

— Поступили дополнительные сведения об этих... ну, что поют... Установлено место.

Мехельмердер вспомнил: было уже несколько доносов, что где-то в одном из домов в районе семнадцатого квартала собираются неизвестные лица. Цель собраний не установлена. Заявок на разрешение собраний не поступало ни в один из участков Стражи.

Хоррибле протянул папку. Мехельмердер развязал тесемки. Сверху лежал листок серого цвета — спецдоносбумага, которую каждый желающий мог получить в любом участке Стражи, а также у представителя Стражи на службе. Листок был исписан аккуратным четким почерком. Мехельмердер перевернул листок — подпись есть. Осточертели эти анонимки. На всякий случай спросил:

— Подпись не подделана?

—Нет. Его на всякий случай приволокли сюда. Мехельмердер прочитал донос. Рольф Гемайн, старший арифмомейстер 12-го класса, адрес: квартал 17, блок 7, вход 3, — сообщал, что в блок через стену, где живет некто Шангер, приходят неизвестные, после чего начинается пение, мешающее отдыхать соседям, и ему в том числе. С помощью зеркальца, укрепленного на длинной палке, зая-таитель сумел разглядеть, что собирающиеся в соседней квартире сразу при входе снимают лица.

— Интересно, правда? — заметил Хоррибле, когда Мехельмердер отложил листок. — Есть еще вот что. Он ухитрился не только зеркальце подсунуть, но и микрофон. Вот, напечатано с магнитофона.

Мехельмердер взял подсунутые ему листки и с растущим недоумением стал читать:

 

Лист, покружась, во мраке тонет.
Дома всплывают, как понтоны.
И к небу тянутся колонны,
Как чьи-то руки без ладоней.
Кому помогут те понтоны?
Кто в эту ночь кричит и стонет?
А я домой к себе бреду,
Я сам несу свою беду,
Мне нет пути к тому порогу,
Мне те понтоны не помогут...

—В списке разрешенных песнопений не значится, — не ожидая вопроса, сказал Хоррибле. — Вторая тоже.

Мехельмердер взял второй листок.

 

Фабричные трубы,
Безглазы и грубы,
Пускаются в пляс.
И зыбко пороги
В начале дороги
Опутали ноги
В назначенный час.
Брожу в катакомбах
Людских сердец.
Творю гекатомбы —
Идет конец.
Мы бродим молча
По площадям,
Слепые толпы
Нам вслед глядят.
Стоим мы оба на мостовой,
Летит автобус—
И губы Гекубы,
Нежны и грубы,
Нам дарят покой...

 

Мехельмердер хлопнул ладонью по листку.

—Кто?

— Имена и номера собирающихся установлены. Хозяин квартиры некто Шангер, певец в рестор-хаузе.

Мехельмердер снова пробежал глазами второй листок: фабричные трубы... дороги опутали ноги... идет конец... слепые толпы... — и прищурился:

—Не так уж и безобидно, а? Сволочи... Хоррибле согласно молчал. Мехельмердер задумался. Потом перечитал последние строчки:

“Стоим мы оба на мостовой, летит автобус...”

— Ну что ж, пожалуй, сделаем так... Хоррибле, выслушав предложение-приказ, заулыбался во весь рот, неподдельно восхищенный выдумкой шефа, и встал.

— Займусь немедленно. А с этим что делать?

— С кем еще?

— С Гемайном. Он ждет в приемной.

— Гоните в шею. Или нет, впрочем... —Мехельмердер подумал и махнул рукой: — Дайте ему талон в бордель.

— Предельный возраст.

— Ну, тогда в ресторхауз. Да нет, гоните в шею. И займитесь немедленно делом.

Мехельмердер просмотрел оставшиеся бумаги, позвонил Кондуте; ее дома не оказалось. За делами незаметно пролетел час. И тут прозвенел сигнал вызова, на табло абонентов замигала лампочка Управления Стражи. Мехельмердер щелкнул тумблером, в экран вплыло форменное лицо субшефа Стражи.

— Коротко, — приказал Мехельмердер.

— По указанию вице-шефа Охраны...

— Короче.

— Час назад солдату Второго взвода любви Тедеске Осчено было приказано вызвать из ресторхауза певца Шангера, что и было выполнено. Полчаса назад на плацу перед ресторхаузом на Осчено и Шангера налетел автобус. Врачом Стражи констатирована смерть обоих. Номер автобуса...

— Все. Достаточно. — Мехельмердер погасил экран на полуслове и, порывшись в кипе бумаг, нашел листок и прочитал:

 

Стоим мы оба на мостовой,
Летит автобус —
И губы Гекубы,
Нежны и грубы,
Нам дарят покой...

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Послышался шорох, легкое звяканье, и дверь медленно приоткрылась. Он толкнул, вошел. Человек, впустивший его, был ему незнаком. Высокий, со смутно блеснувшей лысинкой. В коридоре было темно, и в светлом проеме открытой в комнату двери силуэт открывшего — как вырезанный из черной бумаги. И только пройдя за ним по коридору, уже у входа в комнату, узнал — Картоне.

В комнате снова полузнакомые люди. Генрих, молча здороваясь, узнал, кажется, Фоминого отца.

—А где Фома? — опросил негромко Генрих.

Никто не ответил, и Генрих всем существом ощутил сгустившуюся в этой комнате тревогу. Он повернулся, ища взглядом, где бы присесть, и увидел слева — у стены — Фому. Фома лежал на кровати, полуоткинув простыню, и молча смотрел на него с какой-то нерешительной и чуть виноватой улыбкой.

Генрих присел у него в ногах. Люди в комнате переговаривались взглядами, и Фома, выпростав руку из-под простыни, показал на стенку и, покачав головой, приложил палец к губам.

В прихожей резко звякнул звонок. Михель потащился открывать. В комнату быстро вошла Ирландеза. Бросив сумку на столик в углу, она машинальным движением поправила волосы и, увидев Генриха, громко и зло спросила:

—А, и ты! Прощаться пришел? Все сидевшие в комнате встревоженно зашевелились, умоляюще глядя на Ирландезу. Фома снова ткнул рукой в стенку и приложил палец к губам...

На этот раз звонок прозвенел громко и требовательно. Комната наполнилась людьми в форменных лицах САД.

Фома, когда ему защелкнули наручники, негромко сказал, кивнув на Генриха:

— Он просто так зашел. Сосед.

— Молчать. Вперед.

Генриха вывели последним. Завернутые за спину руки ломило в плечах...

Мехельмердер потянулся, посидел немного, расслабившись, подумал: “Надо бы развеяться”, — и позвонил Хоррибле:

— Все каналы переключите на себя. Я ухожу, надо отоспаться.

Как только Мехельмердер ушел, позвонил дежурный из Службы Активного Дознания и доложил:

— Сообщники Шангера арестованы и доставлены в САД.

— Отлично. Работайте, — приказал Хоррибле. И тут снова звякнул сигнал вызова: просила связи Служба Стражи.

—Ну, что там у вас? — бросил Хоррибле, когда на экране всплыло форменное лицо самого начальника Стражи.

Сообщение было сверхважное. Если начальник Стражи и знал, кто такая Кондута Маль, то виду не подал. Хоррибле же, конечно, знал и, тут же отключившись от Стражи, мысленно перебрал услышанные факты и решил немедленно информировать Мехельмердера. Но, когда он потянулся к кнопке экстренного вызова Начальника Охраны Тайны, вспыхнул сигнал, и на экране возникло хорошо знакомое лицо — Штеркопль. Он резко спросил:

— Новости?

Хоррибле коротко передал только что полученное сообщение Стражи. Штеркопль нахмурился:

— Покушение? На Охотника?!—и бесстрастным тоном, от которого у Хоррибле зачесалось между лопатками, спросил: — Кто?

На секунду замявшись, Хоррибле доложил:

— Стражей установлено, что крыса под номером 0001 зарегистрирована за унтер-офицером Элиты Элиты — Кондутой Маль.

— Взяли?

Хоррибле снова замялся и нерешительно пояснил:

—Унтер-офицер Кондута Маль — государственная невеста Начальника Охраны Тайны Мехельмердера...

— Вот как?

Хоррибле показалось, что в бесстрастном голосе Штеркопля прозвучало что-то похожее на радость.

— Будьте у себя. — Штеркопль отключился. Куртис, откинувшись в кресле, размышлял. Ну, вот, кажется, случай и подвернулся, теперь этого Мехельмердера можно взять на цугундер... А через минуту план у дона Эдуардо созрел до деталей.

Хотя Хоррибле и ждал связи, Штеркопль включился неожиданно, а то, что Хоррибле услышал, заставило его мгновенно вспотеть.

— Внимание! Приказ Хозяина. Поздравляю, Хоррибле: С этой минуты Начальник Охраны Тайны — вы. Мехельмердера разыскать и, ничего не сообщая, доставить в Охрану. Девку отправить в САД. Пусть там поработают. Исполнение доложить немедленно. Все.

Хоррибле некоторое время сидел в полном обалдении, и тут вдруг до него дошло — Начальник Охраны Тайны! Глянув на часы, он ужаснулся: напрасно потеряно полторы минуты, — и лихорадочно нащупал кнопку экстренного вызова САД.

Служба Активного Дознания откликнулась немедленно. Хоррибле сообщил дежурному садисту, что сейчас будет доставлена преступница. На подготовку признания максимум полтора часа.

Потом он связался со Стражей и получил подтверждение, что Кондута Маль с минуты на минуту будет доставлена в САД.

Теперь предстояло самое пугающее — то, что Хоррибле подсознательно оттягивал до последнего момента: арест Мехельмердера. Хоррибле, поколебавшись, решил: приказано доставить, но способ не указан. Значит, можно просто вызвать. И Хоррибле нажал кнопку сверхсрочного вызова Начальника Охраны Тайны, теперь, правда, уже бывшего, но ничего об этом не подозревающего.

Мехельмердер откликнулся немедленно:

— В чем дело?

— Суперсообщение. Контроль Хозяина. Через полчаса связь.

— Еду!

Едва Мехельмердер отключился, на связь вышла САД, и дежурный садист доложил, что признание подготовлено.

Хоррибле облегченно вздохнул: приказ Хозяина выполнен — и бросил дежурному:

—Доставить сюда.

— Слушаю и повинуюсь. Через двенадцать минут будет у вас.

Хоррибле успел позвонить Штеркоплю и услышать одобрение своим действиям, и тут в кабинет быстро вошел Мехельмердер. Он удивленно поднял брови: за его столом, нахально развалившись, сидел Хоррибле. И даже не сделал попытки встать при появлении шефа. Сдерживаясь, Мехельмердер спросил:

— В чем дело?

— Садитесь, Мехельмердер, — Хоррибле кивнул на стул у стены.

Мехельмердер задохнулся от ярости и прохрипел:

— Ты что, скотина?! Встать!!

Хоррибле не шевельнулся. И тут в коридоре послышался шум, дверь распахнулась и на середину кабинета, едва не сбив Мехельмердера с ног, вылетела Кондута Маль. Следом через порог шагнули три садиста.

Кондута мешком осела на пол, судорожно стягивая на груди края какой-то тряпки, которую впопыхах бросили ей в САД. Мехельмердер схватился за кобуру. Хоррибле подмигнул, и в то же мгновение Мехельмердер рухнул рядом с Кондутой. Старший садист на всякий случай с размаху пнул его сапогом в бок, наклонился, вынул из кобуры пистолет. Потом, по знаку Хоррибле, поднял обмякшего Мехельмердера за шиворот и усадил на стул,

Кондута, всхлипывая, попыталась отползти в сторону, но садист прикрикнул:

—Ну, ты! — И она застыла, судорожно вцепившись в расходящиеся края дерюги.

Хоррибле оглядел ее, подумал: “А у Мехельмердера неплохой вкус”, — и, подмигнув, спросил:

— Ничего девчонка, а? Старший садист ухмыльнулся:

— Нашему взводу понравилась, а, ребята? Два рядовых, до сих пор неподвижно стоявших по сторонам двери, дружно кивнули.

Куртис внимательно наблюдал за происходившим в кабинете Начальника Охраны Тайны, не входя в экран. Приняв какое-то решение, он одним, привычным, движением стащил с собственной физиономии лицо Штеркопля, взял первое попавшееся из груды хозяйских лиц, надел и включился в связь.

Когда Мехельмердер очнулся, прямо перед ним на экране насмешливо щурился Хозяин.

— Ну что, сволочь, очухался?

Дон Эдуардо с наслаждением вглядывался в посеревшее лицо Мехельмердера, — служебное лицо с него уже сорвали, — потом ласково сказал:

—Достукался...—и, повернувшись к стоявшим навытяжку рядом с Хоррибле садистам, спросил:

— Какая там у вас степень допроса покрепче? Садисты в один голос доложили:

— Третья!

— Так устройте ему восемнадцатую!—срываясь на визг, заорал Хозяин и, оборотясь в сторону, сказал тише: — Штеркопль, под контроль...

Экран погас, и через несколько секунд, пока юн Эдуардо опять надевал лицо Штеркопля, загорелся снова. Штеркопль заговорил ровно, без нажима;

— Девку сдать в полицейский бордель для нижних чинов САД...

Кондута всхлипнула и с ужасом взглянула на садистов. Те заухмылялись.

Мехельмердер только сейчас начал сознавать, что все вокруг не сон, и попытался встать.

— Сидеть, — приказал младший садист и ребром ладони легко дал ему по шее.

Штеркопль подождал несколько секунд, пока Мехельмердер, хватая ртом воздух, приходил в себя, и продолжил:

—Бывший Начальник Охраны Тайны! Обвиняетесь: в организации покушения на Охотника, а также в преступном небрежении к исполнению служебного долга и к сигналам важнейшего значения. В случае непризнания вины приговариваетесь к фенолу.

Мехельмердер застонал.

Штеркопль помолчал и добавил:

— В случае признания... тоже! Экран погас. Хоррибле приказал:

— Убрать!

— Пошла! — рявкнул младший садист и пич-ком поднял Крндуту.

Та, пошатываясь, потащилась к двери, все так же судорожно вцепившись в края сползающей дерюги.

Двое других садистов, серией коротких ударов уложив Мехельмердера на пол, ухватили его за ноги и потащили следом.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

“Результаты слушания комиссии были обнародованы осенью прошлого года в виде доклада на пятистах страницах. Одно из основных обвинений, выдвинутых против английских органов безопасности, состоит в том, что интернированные, подозреваемые в связях с Ирландской Республиканской Армией, подвергались пыткам и зверским истязаниям. Не удивительно, что некоторые из тех, кто побывал в концлагерях Ольстера, до сих пор страдают психическими расстройствами. В своем докладе о результатах проведенного ею расследования Европейская комиссия по правам человека сочла, что применение британскими силами безопасности пяти комбинированных методов психического давления (во-первых, заключенному надевают светонепроницаемый колпак на голову; во-вторых, применяют специальные шумовые раздражители: так называемый “белый шум” — невыносимый для уха звук высокой частоты; в-третьих, лишают узника сна; в-четвертых, не дают ему воды и пищи и, наконец, в-пятых, заставляют сутками стоять неподвижно, упершись руками в стену) представляет собой нарушение статьи третьей...”

Куртис поморщился и отложил листок. Потом полистал досье — вот это, пожалуй, интереснее. И дальше он читал, уже не отрываясь:

“Центральной тюрьмой страны считается “Сороковая”, расположенная в сорока километрах от столицы. “Сороковая” принадлежит разведывательному управлению военно-морских сил. На первый взгляд, она напоминает обыкновенную виллу с небольшим участком. В небольшом доме сразу за оградой выясняется личность задержанного. Когда все сведения занесены в протокол, с задержанного (будь то мужчина или женщина) срывают одежду, разрезая ее при помощи обыкновенных лезвий для бритья. Затем человека, совершенно нагого, отправляют в камеру. Одежды заключенным не выдают. Допросы начинаются в четыре часа дня и кончаются на рассвете. Здесь, в “Сороковой”, богатый выбор пыток. Кнут — используется пластмассовый шнур со стальной проволокой внутри. Для этой же цели используются резиновые шланги, колючая проволока. Если возникает необходимость, человека сажают на мокрый электрический стул, напряжение на котором колеблется от 20 до 130 вольт. Каждого заключенного (раздетого, но в наручниках) помещают на специально огороженной площадке, а затем туда же впускают собаку. Собаки надрессированы бросаться на человека, если он пошевельнется. Заключенным вырывают клещами ногти, выбивают зубы, тушат сигареты на теле. Ничего не стоит облить человека бензином и поджечь”.

“Существует застенок под названием “Дом секса”. В подвале этого роскошного, с мраморными лестницами здания пытают электрическим током, а на втором этаже насилуют заключенных женщин. По последним сведениям, полученным группой, чаще всего применяются следующие виды пыток:

— закапывание в песок. При этом на поверхности под палящим солнцем остается лишь голова жертвы;

—“телефон” — два палача одновременно наносят удар по ушам допрашиваемого;

— руки и ноги узника тянут в разные стороны. Были случаи, когда при этом рот арестованного набивали солью;

— “лора” — металлическая кровать, на которой жертве делают “массаж” — пытают током;

—наезд на заключенного автомобилем. Сначала наезжают на его ступни, затем на ноги и, наконец, на все тело. В результате телесных повреждений чаще всего наступает смерть;

— бритвой наносят порезы по всему телу. Кроме того, применяется так называемый “сухой душ”: заключенного помещают в нейлоновый мешок и держат там до тех пор, пока он не начинает задыхаться. От этой пытки погибло множество людей. Группа получила также информацию о том, что при пытках женщин используют собак для надругательства над жертвами”.

“Среди погибших генерал Репе Роман Фернандес, который был заподозрен в том, что принимает участие в заговоре. Агенты службы военной разведки доставили генерала в тюрьму, где он провел несколько дней, причем его веки были пришиты к бровям; затем его избили бейсбольными ракетками, облили кислотой и бросили на растерзание полчищам разъяренных муравьев”.

Дон Эдуардо отложил досье вырезок, по его заказу подобранных и переведенных информарием из доставленных в последние дни газет.

“Умеют работать... — с некоторым раздражением подумал он. — А эти окоты из САД только колотить знают. И хоть бы выколачивали...” Дон Эдуардо был несправедлив и знал это:

садисты тоже многое умеют. Мехельмердер, например, еще вчера к вечеру признался во всем. Дон Эдуардо захлопнул папку, поискал красный карандаш, не нашел, взял синий и написал наискосок: “К сведению САД”. Сунул папку в щель информария, вызвал САД и, не входя в экран, приказал дежурному садисту доставить Мехельмердера в камеру трансформатора времени.

Он ясно, будто наяву, представил, что происходит в полукилометре от его кабинета: Мехельмердера бросают плашмя на узкую ленту конвейера, и через секунду он исчезает в зеве квадратной трубы. “Сейчас будет на месте”, — подумал Куртис и включил обзорный экран камеры трансформатора времени. И действительно, через несколько мгновений лента транспортера выбросила на середину камеры что-то распухшее, ободранное и окровавленное, в чем трудно было узнать не то что бывшего Начальника Охраны Тайны, а вообще человеческое существо. Опустилась тяжелая дверь, отрезав этот небольшой куб пространства, огражденный стенками камеры от всего мира.

Куча окровавленного тряпья на полу лежала неподвижно. Дон Эдуардо положил руку на рычаг ТВ. И, помедлив, осторожно повел рычаг на пять делений, соответствующих пяти суткам. Посреди камеры стоял живой и невредимый Мехельмердер и ошарашенно озирался.

Куртис несколько секунд вглядывался в экран, потом резко сдвинул рычаг на тридцать с чем-то лет назад. Посреди камеры возник голый мальчишка — лохмотья взрослого свалились с его плеч. “Так вот каким ты был”,—подумал Куртис и снова двинул рычажок. На куче тряпья, суча ножками, лежал младенец. И вдруг он так заорал, что Куртис торопливо убрал звук и двинул рычаг вправо. В камере снова появился мальчишка, потом в один миг он превратился в здоровенного рыжего парня, потом стал таким, каким его знал дон Эдуардо, чтоб через секунду рухнуть на пол окровавленной кучей тряпья. Потом куча зашевелилась, поднялся сильно постаревший Мехельмердер, через несколько секунд превратившийся в глубокого старика, обросшего белой проволочной щетиной.

Дон Эдуардо преодолел искушение сразу двинуть рычаг дальше вправо и повел его назад. Так в течение доброго часа он забавлялся, возвращая Мехельмердера в младенчество и доводя до старости. Наконец, это ему наскучило и он резко двинул рычаг вправо. — Камера опустела. Куртис посмотрел на циферблат: стрелка показывала, что бывший Начальник Охраны Тайны благополучно скончался в камере трансформатора времени сто пятьдесят лет назад.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Ровно, не мигая, горели красным светофорным огнем девять индикаторов. Десятый — последний—уже розовел, и цвет его час от часу становился гуще. И густеть ему до того мгновения, когда он покажет полную нагрузку, четыре неполных дня, Н тогда...

Но на этот раз не успел дон Эдуардо помечтать о том, что наступит следом за этим самым “тогда”, как звякнул звонок — просил связи Хоррибле. Его звонка Хозяин ждал с минуты на минуту, и хотя Начальник Охраны Тайны позвонил даже раньше, настроение у дона Эдуардо оставалось мрачным, а точнее сказать, и вовсе скверным.

Тремя днями раньше, когда девятый индикатор вот-вот должен был вспыхнуть ярко и ровно, Куртис сидел у пульта, дожидаясь этого радостного мгновения. Мгновения, которое делало осуществление мечты “дядюшки”, а теперь и мечты дона Эдуардо, таким близким, что только протяни руку — и ухватишь человечество за горло.

И так хорошо и приятно, радостно было на душе у него от этой мысли, что не хотелось ни о чем больше думать, и дон Эдуардо, не долго размышляя, отключил все каналы связи—чтоб не мешали, не лезли с разными глупостями в такую минуту.

Черт его знает, сколько раз Хоррибле пытался связаться с Хозяином, прежде чем решился на такой шаг. Он, конечно, понял, что Хозяин не хочет почему-то откликаться на вызов, но донесение было столь важным и срочным, что Хоррибле долго ломал голову: в каком случае Хозяин больше разгневается—если он нарушит его покой или если не доложит вовремя? И Начальник Охраны Тайны, так окончательно и не решив для себя этот трудные, и страшный вопрос, все-таки, движимый служебным рвением, нажал рычаг пневмопочты. И через минуту на стол перед разомлевшим от мечтаний Хозяином плюхнулась тоненькая папка с красно-черной полосой по диагонали—знаком сверхсекретности.

Дон Эдуардо, как и ожидал Хоррибле, разозлился. Но привычное, неистребимое уважение к официальному документу заставило бывшего маклера раскрыть папку.

Первые же строки короткого донесения привели его в ярость. Нет, он не успел представить все возможные последствия, он просто инстинктивно ощутил опасность, грозно возникшую за короткими строчками донесения.

Служба Охраны Тайны докладывала, что сегодня—на второй день после акции по очистке третьего и восьмого бараков для размещения свежего набора рук — ээсовским патрулем на стене одного из бараков была обнаружена меловая надпись. Фотография прилагалась.

Дон Эдуардо всмотрелся в неровные с раскрошившимися буквами строки, потом сунул фотографию в информарий, и через полминуты, медленно разъяряясь, перечитывал переведенные информарием строки: “Фашизм—это ложь, изрекаемая бандитами. И когда он уйдет в прошлое, у него не будет истории, кроме кровавой истории убийств”.

“Сволочь! И еще имел наглость подписаться. Может, из нового набора?”—Хозяин раздраженно швырнул папку на лакированную крышку стола, так что она скользнула к самому краю, вызвал Охрану Тайны...

Через полчаса Хоррибле доложил: проверены все списки, и не только последнего набора. Эрнест Хемингуэй в списках не значится.

— Что дальше?

— Докладываю. Службой САД допрашивается по пятьдесят человек, взятых выборочно из каждой тысячи.

— Не мало ли? — вслух подумал дон Эдуардо и добавил: — Ладно, только пусть поторопятся...

В глубине души дон Эдуардо очень надеялся, что заботливо собранное им из газет досье поможет садистам вытащить из допрашиваемых все, что нужно. Как-никак, в досье были собраны не только старые, давно зарекомендовавшие себя способы, но и новейшие, можно сказать прогрессивные, методы—плод неусыпных стараний и практиков и теоретиков пыточного искусства.

И вот сейчас звякнул звонок, которого Хозяин ждал с понятным нетерпением.

—Ну, что у вас?—бросил он, едва на экране возник Хоррибле.

Тот, едва скрывая страх, промямлил:

— Докладываю. Ни от одного из допрошенных признания не получено...

Хоррибле умолк, напряженно ожидая реакции Хозяина. А тот молчал—был ошеломлен неудачей. Но, чтобы скрыть внезапную растерянность даже от самого себя, он встрепенулся и, хрипнув, приказал:

— Начальника САД разжаловать в унтер-надзиратели. Подберите кого-нибудь побойчее.

Хоррибле умолк, напряженно ожидая реакции обрушившись, раздавил другого, и отчеканив: — Слушаю и повинуюсь! — тут же потянулся к одной из кнопок.

А Куртис тем временем лихорадочно размышлял: что делать? А вдруг кто-нибудь из этих подонков—скажем, тот, что измарал намеками стену барака, или другой, — оборвет какой-нибудь проводок или что-то еще сделает... — тогда псу под хвост и мечта, и власть, и все, что уже подготовлено столькими трудами?

Он покосился на индикатор: тот заметно покраснел, розовый цвет уступил место алому. ; “А что, если?..”—вдруг взорвалась догадка, но дон Эдуардо сдержал вспыхнувшую надежду, лихорадочно нащупывая кнопку вызова технического отдела Элиты Элиты.

— Слушаю и повинуюсь! — вскочил дежурный техник — ээсовец, когда на экране перед ним возникло лицо Хозяина.

— Потребность в рабочей силе для зарядки десятого блока. Быстро!

— Докладываю. Потребности в рабочей силе для зарядки десятого блока нет. Для зарядки одиннадцатого...

Не слушая дальше, Куртис отключил канал и облегченно откинулся в кресле. Решение проблемы найдено. Откуда технику знать, что одиннадцатого блока не существует. А десятый в рабочей силе нe нуждается. Значит, нужды в рабочей силе на энергозаводах уже нет вообще!

— Хоррибле!

— Слушаю и повинуюсь!

— За сколько времени мы можем ликвидировать... гм, ну... весь контингент? — нашел подходящее слово дон Эдуардо.

— Докладываю. Пропускная способность феноловых ванн — триста единиц в сутки. В настоящий момент в деле и в резерве двенадцать тысяч единиц. При полной загрузке ванн потребуется...

Дон Эдуардо я сам уже успел подсчитать: чуть меныце полутора месяцев. Не годится. Полтора дня—куда ни шло, и то риск остается. Поди знай... может, этот проводок или что там еще... через полторы минуты оборвут.

— Так. Для начала—всех в бараки. Лагерь оцепить. Стрелять по каждому, кто высунет нос.

Про себя Куртис с удовлетворением отметил чеканность своих приказаний и бросил:

— Действуйте!

Трудно сказать, сумел ли бы найти выход из опаснейшего положения дон Эдуардо, если бы на стол к нему не легла очередная сводка, в которой значилось: к точкам выхода в Пространство-1 доставлена последняя партия панцертанков. Всего момента перехода ждут четыре тысячи машин.

Он покосился на индикатор. Через три с небольшим дня он нажмет кнопку и, высвободив гигантскую энергию из накопителей, отшвырнет ничего не подозревающее человечество в темень тринадцатого века. И четыре тысячи изрыгающих огонь машин проревут по равнинам планеты, бросив его — это самое человечество — ниц перед ним, Хозяином. Если только...

Пытаясь успокоиться, Куртис подумал, что до сих пор он, собственно, не знает, как будет осуществляться переход в Пространство-1, и нажал кнопку информария.

Минуту спустя он знал: через один из проходов в нужную точку Пространства-1 доставляется один из полюсов исказителя времени. После включения образуется коридор свернутого пространства-времени, по которому в неуловимый миг осуществляется перенос.

А еще минуту, спустя Хоррибле выслушивал приказ Хозяина:

— На территорию лагеря доставить нужное количество товарных вагонов — сколько есть. Если нет—сколотить ящики побольше. Всех из бараков переместить в вагоны. Или в ящики. Чтоб хватило, набивайте поплотнее.

Хоррибле, ничего не понимая, торопливо записывал.

— Второе. Командиру Охотников немедленно отправить в Пространство-1 подводную лодку. Задача: установить полюс трансформатора времени где-нибудь в Тихом или каком там еще... океане. Все равно. Только подальше от берега. На все срок — сутки. Выполняйте.

Хоррибле исчез. Дон Эдуардо отвалился в кресле, глубоко вздохнул и потянулся к бутылке на льду. Задача решена. За это стоило выпить!

 

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Хоррибле приложил к уху наушник и, услышав что-то явно неприятное, нахмурился.

— В чем дело? — резко спросил Куртис, не входя в экран.

— В районе выброски судно.

— И ваши Охотники не знают, что делать?

— Знают, экселенц, но это задержка...

— Почему?

— Надо убедиться, нет ли поблизости судов, которые могли бы принять их СОС.

— Вы идиот, Хоррибле. Пусть Охотники сначала уничтожат их рацию!

...Когда шлюпку выносило на гребень очередной волны, капитан видел вокруг, до самого горизонта, волны, волны, одни бесконечные волны, и сам горизонт казался неровно зыблющейся линией.

Есть не хотелось, голод ушел под ложечку, а вот пить—пить хотелось нестерпимо. Капитан давно перестал вглядываться в горизонт — он знал, что до любой земли отсюда так далеко, что гляди — не гляди, все равно. Правда, в первый день он время от времени приподнимался с банки, пытаясь выхватить взглядом хоть что-нибудь похожее на островок или корабль. Но теперь, когда пошли уже третьи сутки, капитан все реже поднимал голову от вёсел и снова греб, греб, греб... Отдыхать приходилось все дольше, мышцы деревенели, остро болела поясница. А когда становилось совсем невмочь, капитан перебирался к корме шлюпки и, опираясь спиной о борт, отдыхал, иногда даже подремывая. Сон одолевал под утро и тогда капитан на час-два проваливался в черную, без сновидений, яму.

Все было таким неожиданным, невероятным, что капитан вспоминал о случившемся так, будто это произошло не с ним, не с его кораблем, а с кем-то другим, и давно давно...

Четверо суток назад сухогрузный пароход “Этерна”, шедший из Мадраса в Сидней, был остановлен всплывшей прямо по курсу неизвестной подводной лодкой. На борт поднялось четверо моряков в серо-зеленой форме. Капитан Хобб встретил их в своей каюте.

— Времени мало,—сказал по-английски один из неожиданных гостей.—Мы вынуждены просить вас, капитан, несколько изменить курс. — Что значит — “несколько”? И зачем?—спросил капитан. — И вообще, кто вы?

— Кто мы — не имеет значения, — раздраженно -вмешался невысокий подводник.—Важно—и для нас, и для вас—то, что вы должны изменить курс. Капитан рассердился:

— Я сорок лет плаваю по разным морям. И я знаю, что такое международные воды. Кроме того, мы выдержали трехдневный шторм. Угля едва хватит до ближайшего порта. Менять курс я не могу и, кроме того, не вижу к тому причины.

— Иногда люди принимают необдуманные решения,—проговорил, поднимаясь, первый подводник и уже от дверей каюты добавил, обернувшись:—И случается так, что потом у них нет времени пожалеть об этом.

Не нужно было быть особенно проницательным, чтобы понять, что означают эти слова. И капитан ответил:

— В доброе старое время пиратов вешали на реях. И хоть теперь парусников все меньше, реи есть на любом корабле, даже на моем пароходе.

Неизвестные, держа команду под автоматами, быстро прошли к радиорубке. Простучала очередь. Рации на “Этерне” больше не существовало — капитан это понял сразу. А бандиты, все так же держа моряков под прицелом своих “шмайсеров”, попрыгали в резиновую лодку. И через несколько минут принявшая их на борт громадная металлическая сигара быстро ушла под воду...

Шлюпки не успели спустить. Сейчас капитан понимал, что это было невозможно. Переломленная надвое “Этерна” пошла ко дну, как утюг. И только чудо — из тех, что иногда выпадают морякам в море, спасло капитана. Страшным толчком его вышвырнуло сквозь пролом в борту, и когда он, почти теряя сознание, изо всех сил работал руками, пытаясь выбраться из огромного водоворота, что-то налетело на него, больно ударив в плечо. Пальцы судорожно вцепились в край борта — это была шлюпка, сорванная взрывом.

Всю ночь капитан кружил на шлюпке у места катастрофы, окликая товарищей. А когда взошло солнце, капитан понял, что он один, совсем один в этом огромном океане...

— В районе выброски чисто! — доложил Хоррибле. — Можно устанавливать второй полюс исказителя.

Дон Эдуардо, помолчав, опросил:

— Сколько нужно времени?

— Три-четыре дня.

— Действуйте.

...Истекали четвертые сутки болтанки по серо-зеленым ямам. Капитан сидел, вернее полулежал, привалившись к борту. У него еще хватило сил поднять весла в шлюпку, иначе — капитан это знал,—их обязательно смыло бы волной. И тогда бы случилось самое страшное: что может быть страшнее, чем потерять возможность сопротивляться обстоятельствам, пусть даже самым безнадежным...

Куртис хрустнул пальцами. “Волнуюсь, что ли?” — удивился он, и тут же успокоился, ощутив уверенность и силу: шутка ли, сейчас он щелкнет этим рычажком — и в мгновение ока один за другим в океанскую пучину, там, далеко — в Пространстве-1 рухнут все эти вагоны, что видны на левом обзорном экране. Он попробовал пересчитать вагоны, насчитал семнадцать, остальные оставались за краем экрана.

Он взялся двумя пальцами за рычажок, но тут вспомнил и щелкнул другим — опустил на экраны защитные фильтры: техслужба предупредила, что при такой мощной депортации возможны сильные световые эффекты.

— Ну, с богом!—оглядевшись и увидев, что все предосторожности приняты, Куртис рывком сдвинул рычажок.

Капитан отдыхал, равнодушно скользя взглядом по гребешкам волн, колыхавшихся до самого горизонта, который временами то уходил далеко-далеко, то оказывался почти рядом. В полдень четвертого дня вдруг прямо по курсу вспыхнула ослепительно яркая точка света, и этот свет за долю секунды залил полнеба. Страшной болью резануло глаза. Капитан закрыл лицо руками, но свет был настолько сильным, что проникал сквозь плотно прижатые ладони. Потом все померкло. И тут грохнуло. В самый страшный шторм, когда в небе грохотали, меча молнии, тысячи громов, капитан не слышал такого грохота. Он отнял ладони от глаз. Вокруг было так темно, как будто на океан обрушилась ночь, густая, беззвездная. Капитан поднес руку к глазам и ничего не увидел. И в эту минуту он почувствовал, что огромная волна подняла шлюпку и понесла, понесла... Куда — капитан не знал. И вслед налетел горячий ветер и завертел суденышко юлой.

Шли часы. А ночь все не кончалась. И тогда капитан понял, что он ослеп...

— Да, здорово! Раз — и нету. — Дон Эдуардо с уважением погладил крохотный рычажок.

Щелкнул приемник пневмопочты—Служба Счета докладывала: за последние пять минут население Хальтштадта уменьшилось на двенадцать тысяч человек. Куртис удовлетворенно вздохнул и Придвинул фужер с шампанским. Опасности великим планам больше не существовало...

К Целебесскому берегу прибило шлюпку с потерявшим сознание моряком. Не приходя в себя, моряк умер на третий день.

Неделей спустя в регистры Ллойда было внесено, как пропавшее без вести, старое сухогрузное судно “Этерна”.

Эти два внешне никак не связанных события остались лишь в каталогах знаменитой страховой компании да в недолгой памяти людей, видевших на своем веку немало погибших моряков...

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Не входя в экран, дон Эдуардо наблюдал за тремя людьми, смирно сидевшими в расставленных полукругом перед большим экраном креслax, — перед экраном, на котором должен был вот-вот появиться он, Хозяин.

Лентен, некрупный, круглоплечий, “со следами былой красоты”, был явно оживлен, хотя и старался не ерзать в кресле. Три недели назад, когда он с минуты на минуту ждал прихода полицейских, к нему неожиданно явились совсем другие гости. Их предложение было ошеломляющим, но в тот момент он об этом и не задумался,—главное, ему было предложено спасение. Службу здесь он помучил знакомую—навыки, приобретенные в молодости, не забываются. И хотя только в последнее время какой-то не в меру ретивый следователь докопался, наконец, до содержания тщательно вымаранной страницы в биографии преуспевающего владельца доброго десятка шикарных ресторанов, там он об этом никогда не забывал и нередко вспоминал добрые старые времена, когда рестора-ны были еще в далеком будущем, а в настоящем был он—молодой и красивый гауптштурмфюрер Лентен, в двадцать три года удостоившийся высокого доверия и должности начальника концентрационного лагеря вместимостью 120 тысяч голов. И, неожиданно спасшись прямо из-под носу голландской Фемиды, он вошел в должность, порученную ему спасителем и Хозяином, как нога в хорошо сшитый по мерке сапог.

В первые дни, переживая спасение, Лентен и не обратил внимания на то, что служебный его кабинет больше похож на камеру, а удобства, представленные в его пользование, мягко говоря, минимальны. Но привычка к комфорту, естественная для человека его недавнего положения, в последние дни стала давать знать о себе все чаще: и койка была жесткой, и обычный кран-умывальник в углу тесной спальни вместо отделанной каррарским мрамором ванной комнаты, и стол, годный разве что для солдата-фронтовика. Все это вместе взятое и еще многое другое плюс прорва работы несколько поумерили его первоначальную радость. И сейчас, сидя в большой роскошной зале, он разглядывал стены, увешанные коврами, осторожно втягивал полузабытый запах орхидей, некоторые из них были ему вовсе незнакомы, хотя коллекция ресторатора Лентена вызывала в свое время зависть у крупнейших коллекционеров. Чувствуя ногами упругую мягкость медвежьей шкуры, брошенной на пол перед креслом, всеми порами ощущая аромат окружающей роскоши и великолепия, Лентен испытывал радостное предчувствие близких и приятных перемен, по крайней мере в быту, и с большим трудом сдерживал оживление, все больше охватывавшее его.

Пайнигер, неделю назад всего-навсего унтер-садист, еще не пришел в себя от ошеломляющего взлета собственной карьеры: по приказу Хозяина он, хорошо проявивший себя при допросе Мехельмердера, был назначен Начальником САД. Новенькое форменное лицо скрывало то, что было написано на его собственном. Но по пальцам его рук, то напряженно обхватывавшим подлокотники, то вдруг вздрагивавшим, невольно Куртис ясно видел, что Начальник САД волнуется. Еще бы, он сидел как равный с теми людьми, от кого всего неделю назад его отделяло расстояние, которое невозможно было преодолеть даже в мыслях. А вдобавок еще и приглашение к Хозяину.

Один Хоррибле сидел ровно, не шевелясь. Форменное лицо его было абсолютно бесстрастно, глаза уставлены в одну точку — он был в полной готовности встретить взгляд Хозяина, как только тот появится.

Куртис одобрительно подумал: надежный тип, правильное решение было назначить его вместо подлеца Мехельмердера.

Если бы Хозяин мог проникнуть взглядом под форменное лицо Начальника Охраны Тайны, то он очень удивился бы выражению крайней растерянности и страха, скрытым под бесстрастием служебной физиономии. Из троих приглашенных один Хоррибле знал, чем грозит вызов в резиденцию. Он знал, куда деваются временные горничные, запас которых в последние три недели пришлось пополнять трижды, специально выделив для этой цели две лодки Охотников. Месяц назад, когда неожиданно исчез Зигфрид—личный порученец Хозяина, служивший ему многие, годы, Мехельмердер приказал начать расследование и тут же велел прекратить, узнав, что Зигфрид был вызван в резиденцию, — все стало ясно. Хоррибле один из присутствующих знал: “вход в резиденцию запрещен всем, независимо от ранга” и, естественно, знал, что влечет за собой нарушение этой заповеди кем бы то ни было. Сейчас он мучительно думал, чем мог вызвать неудовольствие Хозяина, своим приглашением в резиденцию фактически пригласившим его принять феноловую ванну. И не мог вспомнить никакой провинности за собой. Но это нисколько не успокаивало его. Мехельмердер тоже был абсолютно чист перед Хозяином, и тем не менее ни преданность, ни исполнительность не спасли его, когда Хозяин принял решение по одному ему известным мотивам. Хоррибле ни на мгновение не приходила в голову мысль усомниться в праве Хозяина решать любую судьбу любым способом; он просто пребывал в полной растерянности, оцепенев от страха перед собственным будущим, которое, в отличие от сидевших рядом с ним таких же обреченных, было ему абсолютно ясно.

Дон Эдуардо и не подозревал о страхе, обуревавшем Хоррибле, он просто наблюдал за сидящими перед экраном в приемной, предвкушая эффект своего сообщения.

Ночью его разбудил резкий звонок. Недовольно выругавшись, он кинулся к пульту — все было в порядке, никто не просил связи в неурочный час звонок продолжал закатываться взахлеб. Оглядевшись в недоумении, дон Эдуардо увидел, что на панели информария мигает лампочка. Прислушался — настырный звон шел из нутра чертовой машины.

—Что бы это? — испугался необычному поведению информария Куртис, но, взяв себя в руки, нащупал кнопку “вопрос”:

— В чем дело?!

Звонок моментально смолк, лампочка погасла, а из подающей щели выскочил продолговатый конверт. На глянцевитой бумаге было крупно напечатано красным: “Последняя инструкция. Вскрыть после того, как накопители энергии ТВ будут загружены полностью”.

Куртис обернулся и увидел, что последний индикатор пламенел тем же тревожно кровавым огнем, что и остальные девять. В горле запершило, он откашлялся. Ну, вот и все. Как ни ждал он этого часа, тот застал его врасплох. Но, подавив, вспыхнувшую в груди радость, он дрожащими еще пальцами надорвал конверт.

“Итак, до достижения Великой Цели остаются мгновения — достаточно повернуть рубильник на задней панели информария. Программа дальнейших действий записана на ленту. Включение красной кнопкой”.

Кнопку эту дон Эдуардо заметил еще тогда, когда учился пользоваться информарием,—она единственная была красного цвета, остальные— коричневые и черные. Он даже нажимал ее несколько раз, но ничего не происходило. Не поняв, для чего она, оставил попытки — других кнопок хватало. И вот сейчас, прочитав “Последнюю инструкцию”, он, не колеблясь, нацелился пальцем в красную шишечку.

Информарий зашуршал жестяным голосом “дядюшки”: “Итак, цель достигнута. Как только я включу рубильник...”

Куртис опешил: как это, дядюшка включит? С того света, что ли? Но, слушая дальше, понял, что речугу то свою “дядя” записал, когда был жив и собирался сам включить рубильник. Сообразив это, дон Эдуардо напряг внимание. “...То, что вы называете Пространством-1, будет возвращено в состояние, которое позволит осуществить идею Высшей власти. Моей Власти. Мне все равно, кто будет осуществлять эту идею. Я выбрал вас...”

Куртис дослушал до конца. Соображения “дядюшки” были ему известны. Новым было только намерение разделить планету на несколько районов, каждым из которых будет править один из подручных. Это показалось ему очень полезным. Он до сих пор не задумывался, каким манером будет управлять человечеством, и сейчас сообразил, что одному управиться было бы трудновато. А план папаши эту задачу решал просто и понятно.

По привычке Куртис сделал в записной книжке коротенькие пометки и решил, что тянуть незачем. И через минуту сигнал экстренного вызова сбросил Хоррибле с постели.

Экран ожил: Штеркопль. Он откашлялся и сказал: “Приказ Хозяина. Через час Начальнику САД, Начальнику охраны концзаводов и вам прибыть в резиденцию. Пароль для автомата: “Обер-гаупт юбер алес”

Экран давно погас, а Начальник Охраны Тайны, сидя на постели, все не мог унять дрожи в коленях. Наконец он поднялся и неверными шагами дотащился до пульта и передал приказ-приглашение Пайнигеру и Лентену...

И вот сейчас они втроем сидели в глубоких креслах перед большим, в полстены, экраном в приемной зале, каждый по-своему переживая приглашение Хозяина...

Дон Эдуардо потянулся к заранее приготовленному лицу—он долго выбирал его из многих, висевших в шкафу, прежде чем остановился на полупарадном—в меру суровом, в меру покровительственном, с легким корпорантским шрамом на подбородке. Сейчас лицо лежало на столе, ожидая своего часа. И он настал. Куртис собрался натянуть лицо и явить свой лик измаявшимся долгим ожиданием приглашенным, но тут тихонько звякнул вызов и невидимый дежурный Службы Обслуживания доложил, что специально проинструктированные временные горничные доставлены. Дон Эдуардо приказал:

— Действуйте, — и, натянув полупарадное лицо Хозяина, откинулся в кресле, продолжая наблюдать за тем, что происходит в приемной зале. Шевельнулась портьера, скрывающая боковую дверь, и три девушки в коротких прозрачных туниках, с распущенными по плечам волосами легко скользнули в залу.

Эту сценку Куртис придумал сам, чем очень гордился, хотя не мог не признаться самому себе, что нечто похожее видел в каком-то старом фильме об “изящной жизни”. Задумывая этот прием, он некоторое время колебался: выдать приглашенным по бутылке шампанского или обойдутся одним фужером? Наконец, учтя важность момента, махнул рукой: гулять так гулять, — велел, чтобы временные горничные поднесли каждому по бутылке. И сейчас все трое сидели в креслах, держа в одной руке бутылку, в другой фужер — приказания Хозяина выполнялись точно. А временные горничные так же легко скользнули за портьеру, на этом их миссия сегодня и вообще заканчивалась. Дон Куртис подождал полминуты, пока звякнул звонок и на табло загорелось: “Ликвидация произведена”. Ну, что ж, пора начинать...

Мысленно эту сцену он себе представлял не единожды: огромное, в полстены, лицо Хозяина и перед ним навытяжку три маленьких ничтожных человечка, которых он волен раздавить одним движением полуметровых бровей либо вознести так высоко, куда их мечты не долетали и во сне.

Так и вышло. Не зная, куда девать бутылки фужеры, Хоррибле, Лентен и Пайнигер, автоматически вскрикнув: “Слушаю и повинуюсь!”,— стояли навытяжку, не сводя глаз с экрана, с которого щурился, ощупывая их пронзительным взглядом, сам Хозяин.

Насладясь ощущением, острота которого за Минувшие пять недель его хозяйствования нисколько не притупилась, Куртис милостиво кивнул и приказал:

— Садитесь. Пейте.

Все трое, как автоматы, выполнили приказание: сели, плеснули в фужеры, залпом опрокинули и снова застыли.

Хозяин поморщился — чертовы истуканы! — и грубо сказал:

— Слушать внимательно! Дело, по которому я вас вызвал, не терпит отлагательства. Очень важно. Очень важно —для всех вас.

Хоррибле внутренне содрогнулся. Лентен ощутил горячий толчок в подвздошье — вот оно, долгожданное. Пайнигер молча ел глазами Хозяина.

Хозяин помолчал, потом резко сказал:

— Сидеть свободно. После моего сообщения разрешаю вопросы и короткое обсуждение. Ясно?— Все трое попытались вскочить, но Хозяин рявкнул: — Сидеть, я сказал! Впрочем вы, Хоррибле, можете встать. — Хоррибле вскочил. — Возьмите бумагу вон на том столике.

Хоррибле метнулся к стоявшему в углу столику, огреб три небольших квадратика бумаги.

Хозяин продолжал:

— На каждом напишите по номеру—1,2, З... Готово?

— Так точно, экселенц!

И тут Куртис про себя чертыхнулся: —обо всем позаботился, а о шапке забыл,—как же они теперь будут жребий тянуть? Но тут взгляд его упал на торчавший в углу фикус.

— Пайнигер!

Начальник САД вскочил:

— Слушаю и повинуюсь!

Пайнигер был силен, как два быка, — он в одиночку переламывал хребет человеку о колено — об этом способе Куртис вычитал еще в детстве из какой-то книжки о монголах и, как-то вспомнив, счел, что в САД это может пригодиться. Пайнигер с ходу освоил, причем один проделывал то, с чем Чингисхановы нукеры еле-еле управлялись втроем. Пайнигер в мгновение ока выдернул фикус, перевернул кадку, вытряс землю прямо на ковер и откатил кадку к креслам.

—Хоррибле, бросьте фантики в кадку,—приказал Хозяин.

Тот молча выполнил.

Куртис, прикрыв нижнюю половину лица рукой, чтобы не было видно, что говорит не он, нажал кнопку и из динамика зашелестело:

“Итак, цель достигнута. Как только я включу рубильник, то, что вы называете Пространством-1, будет возвращено в состояние, которое позволит осуществить идею Высшей Власти. Моей Власти. Мне все равно, кто будет осуществлять эту идею. Я выбрал вас...”

А дон Эдуардо вдруг подумал: с какой это стати ему молчать? Что он, хуже дядюшки все растолковать может? И на полуслове выключил запись.

— Так вы поняли, что я выбрал вас? Все трое дружно кивнули.

— Поняли, значит. — Хозяин помолчал и добавил: —Ни хрена вы не поняли. Выбрать-то выбрал, а для чего? Может, чтоб шлепнуть в назидание остальным олухам?

Хоррибле решил: все... Лентен ошарашенно мигал. Пайнигер ел Хозяина глазами.

— Ладно, пошутил, — грубо сказал Хозяин. Встал, шагнул в глубину кабинета, к столу, на котором было что-то накрытое белым покрывалом. Хозяин рванул покрывало—на столе стоял большой глобус. Хозяин взял заблаговременно приготовленный кусок мела и, поворачивая глобус, на глазок располосовал его сверху вниз на три примерно равные части. Потом на каждой написал. номер — 1, 2, 3.

Отряхнув пальцы от мела, Хозяин приказал:

— Тащите по одной бумажке. Живо. Едва не столкнувшись лбами, Хоррибле, Пай-Нигер и Лентен достали из кадки брошенные туда Хоррибле фантики с номерами.

— Ну, все? Хоррибле, какой у вас номер?

— Третий!

— Так. — Куртис крутнул глобус, показал: --Вот этот кусок я дарю вам... Пайнигер, номер!

— Второй!

— Это вам. А это, естественно, вам, Лентен... Теперь слушайте внимательно... — и дон Эдуардо, незаметно поглядывая в записную книжку, принялся растолковывать своим слушателям дядюшкины идеи.

Несколько уморившись, он спросил:

— Суть ясна?

— Так точно, экселенц! — первым ответил Хоррибле. Суть популярно изложенных Хозяином вещей он, действительно, понял, но главное во всем этом было — закон о входе в резиденцию впервые нарушен. А это означало спасение. Все остальное только в плюс...

Лентен едва сдерживал дыхание: неясные его предположения и надежды обернулись таким, что держать себя в руках стоило ему больших усилий.

Пайнигер же готов был выполнить любой приказ Хозяина: сломать хребет одному человеку или всему человечеству — какая разница?

— Слушайте внимательно и зарубите себе на носу. Я дарю вам полную и безраздельную власть над вашими районами. Любой из вас может объявить себя королем, императором, богдыханом или, скажем, пророком Магометом. Или римским папой. В общем, кем хотите, — можете придумать себе любой титул по вкусу или не придумывать никакого. Дело ваше. Одно условие: для ваших подданных и для вас самих я — бог. Коротко и скромно. Напоминаю: то, что я вам дал, я могу отнять в одно мгновение. Вот эта штука будет залогом вашей так называемой преданности. Достаточно мне нажать кнопку и вас вместе со всеми вашими титулами или без них швырнет туда, где сейчас Мехельмердер. Это предупреждение вы должны помнить и во сне. И пока вы будете выполнять мое условие, можете спать спокойно. Детали разработаем потом. Вопросы есть?

Первым решился Лентен:

— Экселенц, каким же образом мы вступим во владение вашими подарками?

Дон Эдуардо высокомерно прищурился и, незаметно полистав записную книжку, пояснил:

— Хальтштадт находится в пространственно-временной складке. Он послужит, а вернее уже практически послужил, плацдармом для мгновенного захвата власти в том мире, из которого, — дон Эдуардо ехидно усмехнулся, — вы столь своевременно для вас прибыли в наши края. Механика: трансформатор времени—об этом я вам толковал, по-моему, битый час. Этапы — коротко: отбрасывание человечества в тринадцатый век. Выход подводных лодок с десантом. Танковая атака в заранее определенных точках. Полагаю, что четыре тысячи панцертанков сшибут так называемое Человечество в нокаут получше любого боксера. Не придется и считать до десяти — наша победа предопределена. В общем, сопротивления не будет.—Хозяин помолчал и подумал вслух: — Какое там сопротивление, тринадцатый век—и танки! Кстати, Хоррибле, доложите готовность панцердивизионов и других частей.

— Слушаю и повинуюсь! Согласно приказу, переданному через герра Штеркопля, все приведено .в готовность плюс-минус секунда!

— Хорошо. Еще вопросы? Опять подал голос Лентен:

— Экселенц, а что будет с Хальтштадтом?

Хозяин поморщился: в такую минуту— о мелочах! — но все-таки ответил:

— В данный момент, по сведениям Службы Счета, население Хальтштадта составляет 120 тысяч, не считая тех, кто уйдет с нами в Пространство-1. Подданных у каждого из вас будет по миллиарду с кусочком. А вы беспокоитесь о каких-то ста двадцати тысячах. Учитесь мыслить масштабно, Лентен, это вам пригодится — голова-то у вас все-таки одна! Короче, когда поле трансформатора времени будет переброшено на Пространство-1, складка исчезнет. Хальтштадт свою задачу выполнил; и как плацдарм для захвата Пространства-1, и как полигон для отработки системы управления, Которую мы теперь применим в масштабах всей планеты. Ясно? А если ясно, терять время нечего. Так. На последние приготовления час сроку. Через час всем вам быть у точек перехода — каждому по инструкции. Хоррибле, растолкуйте им, чго к чему, по дороге. Помните, через час я включаю рубильник, через час в наших руках власть, какая вам и не снилась. Через час. А теперь убирайтесь!

Этот последний час Куртис провел в суетливых сборах: примерял мундиры, не решаясь остановиться на каком-то одном, выбирал лицо, приличествующее случаю, носился по всем апартаментам. Потом вдруг обнаружил, что нет записной книжки, перерыл все, пока наконец не нашел ее в заднем кармане только что надетых брюк. Бормоча себе под нос полюбившуюся песенку “Я Тилле...”, он плюхнулся в кресло перед информарием, посмотрел на часы — оставалось пять минут. И тут, наконец, он понял всем своим существом то, что казалось уже привычной мыслью. И это понимание обрушило на него такой шквал радости, что он чуть не задохнулся. Через пять минут он — Хозяин Земли! всей Земли!! всей Земли!! — колотилось у него в черепе. И, боясь, как бы не задохнуться в этом потоке радости, Куртис ухватился за рубильник и резко сдвинул его вниз. И в то же мгновение все вокруг поплыло, в нос шибануло страшной вонью, со всех сторон навалилось что-то липкое, сознание начало мутиться; судорожно корчась, он заработал руками, и когда казалось: все, — конец, — он последним усилием рванулся и с воплем вырвался на поверхность...

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Новости в маленьком городке, как известно, распространяются со скоростью, обратно пропорциональной его размерам. Правда, иные факты благодаря своей странности могли бы стать предметом живейшего обсуждения, но таковыми не становятся, и в каждом случае этому, естественно, есть причина. Так и то, чему оказался невольным свидетелем ночной сторож дядя Гица... Под большим секретом он рассказал об этом двум-трем своим приятелям, а они решили, что все это ему просто со сна привиделось. Дядя Гица же сообразил, что если так подумали приятели, то никаких гарантий нет, что точно так не подумает и директор коммунхоза, — хорош же ночной сторож, которому на дежурстве сны снятся! А поскольку дяде Гице до пенсии оставалось всего полгода, то он счел за благо, пока не дошло до начальственных ушей, просто-напросто забыть о том, чему оказался свидетелем во время ночного обхода. Хотя забыть было трудно, настолько ясно стояло все перед глазами.

Уже светало потихоньку, подтаявшая почти до .прозрачности луна сползала за забор, когда дядя Гица в очередной раз обходил коммунхозовский хоздвор. Делал он это добросовестно, заглядывая в каждый уголок, и только один “объект” обходил сторонкой — больно уж аромат был специфический. И на этот раз он повернул уже было от него, как вдруг в выгребной яме (тот самый “объект”) что-то громко забулькало. Стараясь не дышать, дядя Гица шагнул к краю. Вдруг посреди ямы с шумом что-то вынырнуло, и через мгновение это “что-то” — страшное, обляпанное — выкарабкалось наверх и с воплем ринулось мимо дяди Гицы. В нос ударило вонью. А когда он пришел в себя и кинулся следом, сдернув с плеча берданку, странного существа и след простыл...

В общем, дядя Гица благоразумно решил не распространяться насчет ночного случая. И то, что вполне могло стать благодаря своей непонятности и необъяснимости новостью номер один по крайней мере на неделю, ею не стало.

Это печальное обстоятельство в некоторой степени было компенсировано неожиданным появлением “фельдмаршала”. Но и к нему вскоре иссяк всякий интерес, если не считать всюду сующих нос краснокожих вождей.

И вот, когда казалось, что все новости исчерпаны раз и навсегда, случилось нечто странное и, при ближайшем рассмотрении, непонятное. И новость об этом в один момент облетела весь городишко. В один прекрасный день начальник милиции, заведующий гороно, директор краеведческого музея и еще семнадцать заведующих, начальников и директоров разных городских учреждений получили анонимные письма, отличавшиеся только подписью:

одни были подписаны классически “Доброжелатель”, другие непонятно — Тилле из Раталара и Иорр из Венделло. То, что эти самые Тилле, Иорр и Доброжелатель — единый анонимщик в трех лицах, ясно было с первого взгляда: все два десятка накарябанных на обрывках газет каракулей содержали одно и то же сообщение, которому их неизвестный автор явно придавал огромное значение, поскольку размножил их в таком количестве, на которое у обыкновенного анонимщика просто не хватило бы духу. Понять же, что было в них нацарапано, оказалось совершенно невозможным. Но, к счастью, директор музея Павел Федорович был в некоторой степени полиглот, и к тому же самой профессией приучен к разгадыванию всяческих загадок. Оказалось, что все письма написаны на какой-то странной смеси испанского, английского и ломаного немецкого языка. И во всех них коротко, без ненужных подробностей, сообщалось: “Эти гады Александру Македонскому танки за полцены отдали. Не иначе—взятка”.

Люди серьезные пожали плечами, кое-кто счел анонимку плоской шуткой, но на базаре новость эта была в центре внимания почти неделю. И тут, как за первой каплей, хлынул настоящий анонимный ливень, хлестнувший даже в почтовый ящик нашей библиотеки. Однажды утром, вынув свежую почту, среди газет я обнаружил замусоленный обрывок с “донесением”: “Эта сволочь Хоррибле жрет фенол, и никто не смотрит”.

Разбирая тусклые карандашные каракули, я вдруг спиной почувствовал чей-то взгляд и, обернувшись, увидел, что из-за афишной тумбы, пристально следя за тем, что я делаю, выглядывает “фельдмаршал”. Что-то неприятное показалось мне в этом, может потому, что человеку всегда неприятно, когда за ним подглядывают. Я машинально скомкал бумажку и бросил. И тут фигура, прятавшаяся за афишной тумбой, с неожиданной прытью метнулась ко мне, я даже инстинктивно отшатнулся. С каким-то хриплым рыком “фельдмаршал” проворно подхватил с земли скомканную бумажку и отпрыгнул в сторону. В глазах его плескалась такая злоба, что я, честно говоря, растерялся. А он, вдруг выдернув из кармана какую-то деревяшку, наставил на меня: “Пух! Пух!”. Довольная ухмылка пробежала по его заросшей физиономии, сунул деревяшку в карман и зашагал прочь... Так я в последний раз видел “фельдмаршала”. В последний, потому что он вдруг исчез. В какой именно день это случилось, естественно никто не заметил. Может, неделя прошла, а может, месяц. Просто однажды один, потом другой и наконец все обратили внимание, что примелькавшаяся было фигура перестала мелькать. Раздумывать над этим фактом .не было никакой причины—как пришел, так и ушел.

Пролить же свет на это исчезновение мог бы тот же дядя Гица, но он попросту не усмотрел никакой связи между исчезновением “фельдмаршала” и тем, что снова произошло во время его ночного дежурства. Собственно, связывать было нечего, так как особенного, с точки зрения дяди Гицы, ничего не произошло. Просто снова под утро, по привычке и обязанности обходя коммунхозовскнй хоздвор, он услышал шаги за забором и, отодвинув висевшую на одном гвозде доску, разглядел в предрассветной полутьме фигуру, в которой без всякого труда узнал “фельдмаршала”. “Тьфу ты, носит его по ночам!”—выругался про себя дядя Гица. “Фельдмаршал” остановился в двух шагах от забора и громко сказал кому-то:

— Хальтштадт! Хальтштадт!

Слов этих дядя Гица не понял, но что “фельдмаршал” ищет какой-то проход, было ясно, и еще более было ясно, что какой же еще проход искать, если не на территорию, им охраняемую. Поэтому дядя Гица, не долго думая, щелкнул затвором берданки и гаркнул:

— А ну, проходи! Стрелять буду! “Фельдмаршал” подпрыгнул и метнулся прочь. Сторож успокоено пристроил берданку на плечо и двинулся дальше. Он не видел, как за его спиной серая тень осторожно перелезла через забор, и только услышал, как что-то громко чавкнуло в выгребной яме. Обернувшись, он вгляделся в предрассветную темь, но ничего не увидел, хотел было повернуть, но, поколебавшись, решил: земля, наверно, осыпалась,—и зашагал дальше...

Месяца два спустя, уже к осени, я случайно проходил мимо полуразрушенной водонапорной башни и увидел кучку мальчишек, что-то оживленно обсуждавших. Поскольку я, хоть и давно, тоже был мальчишкой, мне стало совершенно ясно, что затевается некая грандиозная операция, цель которой была совершенно очевидной, так как торчала рядом. Я подошел к мальчишкам, они настороженно замолкли.

— А если кирпич на голову свалится? — напрямик спросил я.

Мальчишки, с ходу уразумев, что секретнейшие их планы разгаданы, загалдели в один голос:

—Не свалится! Мы только посмотреть! Да мы и заходить не хотели!

И тут я вспомнил: это же “фельдмаршальский дворец”. То ли потому, что даже в седеющем мужчине сидит мальчишка, то ли еще почему, но во мне вдруг вспыхнуло понятное и одновременно малообъяснимое любопытство: интересно, как здесь жил “фельдмаршал”?

— В компанию берете?

Мальчишки, уже было примирившиеся с тем, что операцию придется отложить, пока этот настырный взрослый не уберется подальше, завопили радостно:

— Берем!

Осторожно переступая через осыпавшиеся кирпичи, мы пролезли в пролом. На полу среди щебня валялись какие-то тряпки, заплесневелые корки, битое стекло. Мои коллеги озирались по сторонам с горящими глазами: вот-вот должны были появиться привидения, которые, по свидетельству Вальтера Скотта, обязательно водятся в заброшенных замках. А я вдруг увидел в углу поставленную на два кирпича ржавую жестяную духовку. Мелькнула нелепая мысль: а, вот и сейф! Духовка действительно оказалась сейфом; открыв скрипнувшую дверцу, я выгреб кучу мятых бумаг и обрывков газет, исписанных поперек текста карандашными каракулями, — и с первого взгляда стало ясно, как это ни нелепо: анонимки, взбудоражившие город, писал он — псих с “фельдмаршальским” чином... Под бумажками в самый угол “сейфа” забилась пухлая засаленная записная книжка.

Просмотрев бумаги, — мальчишки, строя понимающие рожи, передавали их 'из рук в руки, — мы тем же путем выбрались обратно. Записную книжку я сунул в карман.

Прочитать записи, сделанные каллиграфическим, с писарскими завитушками, почерком, было нетрудно, хотя и пришлось покопаться в словарях. Труднее оказалось расшифровать сокращения слов и предложений, которых на каждой странице было по десятку. Но в конце концов вырисовалась с достаточной полнотой омерзительная картина. И только одно, как заусенец, мешало связать некоторые факты: никак было не вспомнить какую-то очень важную деталь.

Наконец, меня осенило. Вернее оказать, показалось, что смог нащупать тропку к этой самой недостающей детали. Взяв домой несколько прошлогодних подшивок газет, целую неделю я листал вечерами уже несколько подвявшие страницы и в результате выудил несколько фактов, которые оказались недостающими звеньями, а ухватившись за них, удалось вытащить всю цепь.

“Катастрофа на побережье”—называлась одна из заметок, к сожалению, очень краткая. “В ночь на тринадцатое июня вдруг без всяких видимых причин обрушился огромный кусок побережья в северной части Шлезвиг-Гольштейна, примерно в том месте, где находился полностью уничтоженный американской авиацией в последние дни войны порт Хальтштадт. Предположение, что виной тому пролежавшие в земле два десятилетия неразорвавшиеся авиабомбы, вряд ли серьезно — размеры обвала огромны. Очевидно, более вероятно другое объяснение: громадная каверна, свод которой наконец не выдержал и обрушился, увлекая за собой верхние пласты земли”.

В нескольких газетах я обнаружил две небольшие заметки под рубрикой “Вокруг света”. Первая: “Аквалангисты клуба Сан-Донато обнаружили кладбище подводных лодок на глубине двенадцать метров. Это не первая такая находка — в разных районах планеты совсем недавно обнаружено еще семь подводных “кладбищ”. Национальная принадлежность подводных лодок не установлена”. Вторая заметка: “Рейсовый вертолет, совершающий пассажирские перевозки между островами Кандами и Сенту в Целебесском море, обнаружил на вершине одинокой скалы Клык, возвышающейся в море на полпути между островами, тяжелый танк. Осмотр представителями полицейских властей показал, что танк принадлежит к известному во время второй мировой войны типу германских танков “тигр”. Каким образом прекрасно сохранившийся, будто только сошедший с конвейера, танк оказался на вершине одинокой скалы площадью в несколько квадратных метров, неизвестно”.

Все три заметки относились к июню прошлого года. Я подчеркиваю — к июню. Это очень важно. Я не помню, а вернее, не знаю точно, в какой день вдруг возникла посреди газона на бульваре странная и страшная фигура, прозванная мальчишками “фельдмаршалом”. Но что это было в июне — помню точно.

И еще одно. Ни в одной из газет, начиная с июня прошлого года, мне не встретилось ни одного сообщения о таинственных происшествиях в Бермудском треугольнике и других районах, еще недавно регулярно поставлявших пищу для размышлений и догадок...

Не связать все эти факты с содержанием записной книжки, забытой исчезнувшим “фельдмаршалом” в развалинах водонапорной башни, было невозможно. Так передо мной встала во всем своем омерзении история ничтожества, попытавшегося осуществить параноический бред—порождение политической шизофрении, имя которой на всех языках — фашизм.

Почему я рассказал об этом? Потому что лезут из выгребных ям истории недобитки фашизма и их последыши, хоронясь в тени слов и фраз. И потому, что “Lide, bdite!” Фучика звучит в моих ушах.